- -
- 100%
- +
– Благодарю вас, отец Готфрид.
Он избегал взгляда Скарта и Ульриха – в душе скреблось неприятное чувство снисходительной жалости. Эти двое выросли в суровом мире, где грамота была подобна шелковым одеждам – бесполезной роскошью. Их мозолистые руки с детства знали грубые рукояти кос и топоров, но никогда не держали изящного пера.
– Так-с…, – Капеллан сощурился на склянки часов, – у нас есть еще немного драгоценного времени. Давайте разберем, что вы написали.
Толстяк Готфрид прошелся между столов собирая исписанные пергаменты. Пропитанный потом и чернилами лист Скарта он взял двумя пальцами.
– Итак, – он приблизил пергамент к глазам, но не смог разобрать ни единой буквы, – Ага! – оживился он, взяв следующий, – «…И выковавши меч, получит лишь меч. Вложенный в уста, он обращает собеседника во врага…». Вот, отличная цитата. Кто желает ее прокомментировать?
Юноши молчали, стараясь не встречать полный энтузиазма взгляд капеллана.
– Касс? – Толстяк Готфри обратился к Ульриху с ободряющей улыбкой, от которой тот съежился еще сильнее. – Как вы думаете, о чем здесь говорится?
Лицо Ульриха наполнилось мукой, словно его прилюдно заставляли каяться в страшном преступлении.
– «…Получит лишь меч.» … Это про то, что меч, как инструмент, годен лишь для битвы? – голос оруженосца дрожал, как тонкий лист пергамента.
– Так-так! – Толстяк Готфри подбадривающе закивал. – У вас отлично получается! Продолжайте, развивайте мысль.
– Мм… «Вложенный в уста» – это… резкие слова, которые могут ранить слушающего? – Ульрих закончил на вопросительной ноте, взглядом моля о пощаде.
– Великолепно! – Пухлый капеллан всплеснул руками. – В вас живет талант толкователя слов Эола! – его восторг заставил Ульриха покраснеть до корней волос, а лиловый синяк на скуле стал багровым, как спелая слива.
Скарт не смог сдержать громкого фырканья. Отец Готфрид вопросительно посмотрел на юношу. Под этим взглядом здоровяк невольно втянул голову в массивные плечи, но тут же выпрямился, застеснявшись мига слабости.
– Прошу вас, сын мой, поделитесь своими мыслями, – капеллан с терпеливым видом сложил руки на животе.
Скарт упрямо отвел взгляд, уставившись на паутину в углу палатки.
– Ну же, – мягко настаивал капеллан, – имейте же смелость прямо отстаивать свои убеждения.
Намек на трусость задел Скарта. Он резко повернулся, широкое лицо покраснело:
– По-моему, все это бред! – его бас грохнул, как удар кузнечного молота.
В палатке повисла тишина. Квентин замер, не веря своим ушам. Ульрих с отвисшей челюстью, переводил взгляд с отца Готфрида на Скарта. Подобные непочтительные слова про Писание Эола Избавителя, могли привести к отлучению от церкви не только юношу, но и всю его семью.
Однако умиленная улыбка капеллана показала, что его не задели слова оруженосца.
– Уточните, мой дорогой, что именно вы охарактеризовали как «бред»? – спросил он с неподдельным интересом, будто обсуждая катехизис с епископом.
– Все! – снисходительно-добродушный вид капеллана еще больше злил Скарта. – Когда я кую меч, значит знаю, зачем и для чего. А все эти слова меч из меча, или как там… чушь собачья! Писанина бездельников!
Готфрид слушал не перебивая. Он лишь покорно кивал. И в этом движении было все бесконечное сострадание деревенского знахаря, выслушивающего горячительный бред больного.
Скарт, ожидавший яростную отповедь и не получив никакой реакции, вдруг сник. Его раздутые ноздри перестали дрожать от гнева, а пальцы, сжимавшиеся в кулаки, беспомощно разжались.
Капеллан, тем временем, задумчиво потер свой второй подбородок. А когда он заговорил, в его голосе появились нотки, заставившие Квентина невольно прислушаться:
– Все наше оружие создано благодаря знаниям праотцов. От деревянных дубин первых людей – до нынешних величественных палашей. Трудно представить, сколько проб и ошибок совершили наши предки, прежде чем постигли искусство ковки стали. Сколько поколений кузнецов ослепло у горна, прежде чем открылся верный путь? Но истинно верные решения выдержали испытание временем. Они бережно сохранялись, передавались из поколения в поколение – как священная мудрость предков. Скажите: если бы их знания были ошибочны, если бы их методы рождали лишь хрупкие и тупые клинки – разве дожили бы они до наших дней? Стали бы отцы завещать сыновьям бесполезные секреты?
Скарт завороженно покачал головой. Капеллан, понизив голос, продолжил:
– Эти слова, которые вы так поспешно окрестили «бредом», «писаниной бездельников», были записаны задолго до рождения наших держав. Сотни веков ученые мужи переписывали их, бережно сохраняя учение Эола Избавителя. Как вы полагаете – если бы слова Эола не помогали бы людям, стали бы их с такой тщательностью хранить?
В тишине палатки слышалось жужжание случайной мухи, кружащей между столами.
– Никогда так легкомысленно не отмахивайтесь от того, чего не понимаете. Иначе вы рискуете упустить возможность познания. – И вдруг голос капеллана вновь обрел веселые нотки. – Это вам не наставление священнослужителя, а дружеский совет.
V
Квентин Бэстам в тот день все же не смог избежать ворчания своего сеньора – Себастьян Лорейн обнаружил свои сапоги не чищенными. По возвращении с занятий, оруженосец немедленно получил суровую отповедь за халатную службу и был отправлен рубить дрова на склад – до самого вечера.
Свист топора, и очередной чурбан треснул в середине. Следующим ударом юноша расколол его на две ровные половины.
– Вот это – хороший удар! – Квентин заслужил одобрение Жан-Люка, отправившего в рот сочную красную ягоду.
Он нежился на траве среди десятка поленьев, а рядом стояла большая тарелка, доверху наполненная свежими ягодами и орехами.
Квентин установил расколотую половину и, перед следующим ударом сделал паузу, подставив лицо прохладному ветерку. Вокруг кипела работа – глухие удары топоров, треск раскалываемой древесины, сдержанные переговоры слуг и воинов.
– А где Пьер? – окликнул Квентин Жан-Люка, не находя в толпе их друга.
– Пошел рыбачить. – Жан-Люк потянулся, так что затрещали суставы, и громко зевнул. – Счастливчик.
– Кто тут еще счастливчик? – усмехнулся Квентин, заметив среди работающих фигур мелькнувшее сиреневое платье.
Жан-Люк проследил за его взглядом – и в следующий миг вскочил, как ужаленный.
– Виола!
Светловолосая девушка, услышав неподдельную радость в голосе возлюбленного, одарила его белоснежной улыбкой. А тот уже подбежал, подхватил ее, словно пушинку и закружил в объятиях. Их смех, легкий и беззаботный, звонко разнесся по полю. Скарт, рубивший дрова неподалеку, не удержался от завистливого взгляда и с удвоенной силой вонзил топор в колоду.
– Привет, Квентин! – Виолетта подошла под ручку с Жан-Люком.
– Привет, Виола! Как Ребекка?
Лицо девушки потемнело. Подобрав складки платья, она опустилась на траву. Жан-Люк, словно зачарованный, тут же пристроился рядом.
– Не очень. – Девушка мотнула головой, отказывать от ягод, которые протянул ей Жан-Люк. – Вчера ей стало хуже, и заллерцы забрали ее в «район больных».
«Район больных» пользовался дурной славой: в этой гнилостной части лагеря люди чаще находили последний приют, чем выздоровление.
– Мне жаль… – Квентин опустил топор на пень, но удар вышел вялым – лезвие застряло в дереве.
– Она поправится. – Жан-Люк ободряюще погладил плечо Виолетты и тут же крикнул Квентину. – Да не так ты это делаешь! Дай сюда!
Он вскочил и одним точным движением выдернул топор.
– Вот так, с силой! – с размаху опустил лезвие, и чурбан послушно разлетелся на две аккуратные половины. – Фух, ну и жара!
С этими словами Жан-Люк небрежно сбросил камзол, оставшись в просторной льняной рубахе. Глубокий вырез открывал загорелую, покрытую темными волосами грудь. Квентин позволил другу красоваться перед подружкой, а сам молча опустился на выгоревшую траву.
– Сегодняшний обоз должен привезти шалфей и лаванду, – в голосе Виолы слышалось волнение. – Эти травы помогут ей.
– Не сомневайся! – Жан-Люк энергично водрузил новое полено на колоду, его мускулы играли под тонкой тканью рубахи. – Ребекка – крепкий орешек!
Виолетта повернула голову, и ее голубые глаза, прозрачные как летнее небо, встретились с взглядом Квентина.
– А как твои дела? – спросила она, поправляя выбившуюся прядь волос.
Квентин неопределенно пожал плечом.
– Себастьян лютует, но мне, в общем-то, грех жаловаться, – юноша провел рукой по сухой траве. – А выиграю турнир – сброшу с себя его гнет.
– Вставай в очередь, – хохотнул Жак-люк, раскалывая очередное полено. – У меня уже все запланировано.
Он подмигнул Виолетте, а та с улыбкой закатила глаза:
– Тщеславные мальчишки. Все мысли о драках и славе.
– Любимая, дело не в славе! – возразил Жан-Люк. – Стану рыцарем – получу феод, королевское жалованье. Все эти деньги помогут обустроить наше будущее.
Улыбка девушки стала печальной – она не была столь оптимистична в простоте их совместного будущего.
– Для начала все же надо выиграть. – Квентин смотрел, как Скарт с пугающей легкостью колит одно полено за другим.
– Верно. – Жан-Люк закинул топор на потное плечо, провожая взглядом Ульриха, тащившего тяжелую вязанку дров. – Ведь для многих «золоченных выскочек», это единственная возможность пробиться в рыцари.
– Сеча будет беспощадной, – подтвердил Квентин.
Эдикт даровал крестьянским детям право на дворянское воспитание, но ограничивал их в получении рыцарского звания. Собственный герб, собственная земля, право зваться «ваша милость», оставались для них несбыточной мечтой.
До этого дня.
Грядущий турнир предоставлял уникальный шанс изменить судьбу всем, кто был с рождения обречён на каторжный крестьянский труд.
– Жан-Люк, – в голосе Виолетты звучала непривычная строгость, – тебе самому не стыдно так кичиться своим происхождением?
Жан-Люк надул щеки и с удвоенной силой вонзил топор в очередное полено. Древесина с треском разлетелась на части.
– Думаю, Жан-Люк просто подчеркивал сложность предстоящих боев в виду необычайной замотивированности наших противников, – вступился Квентин, тщательно подбирая слова, – нежели щеголял своей родословной.
Он поймал благодарный взгляд от друга.
– Ты же знаешь, что для меня происхождение и титулы ничего не значат, – Жан-Люк упорно не смотрел на Виолетту, и казалось, обращался к полену. – Я сужу о человеке по делам, а не по крови.
– Знаю, – голос девушки смягчился.
Пара обменялась понимающими взглядами. Квентин почувствовал себя лишним. К счастью, ситуацию спас звонкий оклик:
– Перекусить не хотите?
К ним бодрой походкой приблизился Пьер Анри. За его плечом висела удочка на которой болталась парочка серебристых рыб.
– Сегодня отличный улов!
Вскоре компания устроилась на вершине холма, откуда открывался захватывающий вид: внизу раскинулась Азра, окруженная морем походных шатров, растянувшихся до самого горизонта.
Они жарили на углях только что пойманную рыбу, передавая по кругу глиняную миску с лесными орехами и острым козьим сыром. Внизу горели сотни костров, а крошечные фигурки людей, подобно трудолюбивым муравьям, сновали между палатками.
– Отличный судак! – Квентин облизал пальцы, дожевывая нежное мясо.
– Окунь, – поправил Пьер Анри, кидая рыбьи кости в костер.
– Очень вкусно. Спасибо Пьер, – Виола расслабленно облокотилась на плечо Жан-Люка.
Тот, расправившись со своей порцией, лениво тянул ягоды из деревянной миски. Квентин откинулся на траву, наблюдая, как грозовые тучи медленно, но неотвратимо надвигаются на них.
– Вы не скучаете по дому? – спросила Виола, задумчиво глядя на белокаменный город внизу.
Квентин не знал, что ответить. Он не понимал, как можно тосковать по холодным замковым залам, в которых жизнь, казалось, застыла в полусне. Здесь же, в лагере, каждый день бурлил энергией. Даже миролюбивый Пьер Анри, равнодушный к битвам, находил в походе свое – новые края, иная музыка, невиданная архитектура.
– А я устала от этого бесконечного похода, – продолжила Виола, обхватив колени руками. – Мечтаю вернуться в Хоутен. Но мадам Тифри ни за что не упустит прибыль с такой армии.
Старая маркитантка давно сделала Виолетту своей правой рукой.
– Эй! – Жан-Люк нежно коснулся губами ее макушки. – Ты что, бросишь меня тут одного?
– Ты поедешь со мной! – она подняла к нему лицо, и их губы встретились.
– Когда все закончится…
Губы девушки дрогнули.
– Скоро все закончится! – Жан-Люк добавил уверенности в голос. – И вместе махнем хоть в Хоутен, хоть на край света! Заживем спокойной жизнью. Откроем придорожную таверну, где будем подавать твои знаменитые яблочные пироги.
– Правда? – глаза Виолы вспыхнули надеждой.
– Слово будущего рыцаря!
Тихие звуки струн донеслись до них. Пьер Анри, закончив с уборкой, устроился поудобнее с любимой лютней в руках. Первые ноты мелодии мягко обволакивали друзей.
Квентин завороженно следил за орлом, парящем в алеющем небе. В этот миг он чувствовал себя таким же свободным.
Мягкий голос Пьера нарушил тишину. Он запел так тихо, что первые слова почти потерялись в шелесте ветра:
«Меня дождись» -
Шептал он ей.
Но смотрит в сторону заката
А дева в синих васильках
Уже тоскует без возврата
«Возьми» – снимая с шеи шарф,
«Как память обо мне в боях»
Три лета меч его звенел,
Три года шарф ее не рвался,
Но дома колокол гудел
В бессильном плаче надрывался
Она же у пустых окон
Шептала имя в дни ненастья
Пока чумной не тронул мор
Ее ладоней, губ и счастья…
– Грустная песня… – Виола теснее прижалась к Жан-Люку.
Квентин приподнялся на локте:
– Сам сочинил?
– Нет, – пальцы Пьера замерли на струнах. – Кузен сложил ее. В память о возлюбленной.
Наступившая тишина постепенно наполнилась звуками лагеря – отдаленным смехом, обрывками чужих песен.
– Не знаю, что будет с нами дальше, – Пьер осторожно положил лютню на колени. – Но знаю, что эти вечера с вами… лучшие в моей жизни.
Квентин улыбнулся, он ловил себя на тех же мыслях.
«Может, мы все сейчас чувствуем одно и то же?»
– Эй! – Пьер заморгал, когда ему в щеку прилетела красная ягода. – Ты чего?!
– Вечно ты своей лютней грусть наводишь! – Жан-Люк прищурился и метким щелчком отправил второй «снаряд» в цель.
– Жан-Люк, прекрати! – Виола легонько шлепнула его по бедру, но в уголках ее губ играла улыбка.
Пьер вытер с щеки липкий сок:
– Грусть – такая же часть жизни, как и радость. Разве стоит избегать ее?
– Я и не избегаю, – с самодовольной улыбкой возразил Жан-Люк, – Просто никто не любит хандрить! И я не понимаю зачем нагонять тоску в такой дивный вечер?
– Вечер и вправду прекрасен, – согласился Пьер, глядя на древние стены, золотящиеся в лучах заходящего солнца. – Такое небо… Величественный город. А вокруг… мы… – Он замолчал. – Отдыхаем и ждем, когда за этими стенами матери начнут хоронить умерших от голода детей, чтобы ворота наконец распахнулись.
Жан-Люк перестал улыбаться. Он растеряно взглянул на Квентина: «Что это с ним?»
Квентин в ответ приподнял брови: «Оставь его. Дай человеку передумать свое».
Пьер перевел завороженный взгляд с города на их лагерь, утопающий в розовом свете заката.
– Тогда-то те воины, что сейчас веселятся и смеются у костров, войдут в город с мечами в руках – вершить расправу во имя Эола. – Его голос звучал странно глухо. – Это сочетание красоты вечера и таящейся в нем жестокости не пробуждает тоску в твоем сердце?
В наступившей тишине снизу до них долетел особенно громкий взрыв пьяного смеха.
– Пьер, но, когда ты думаешь о таком… разве не становится еще больнее? – осторожно спросила Виолетта.
Пьер Анри поджал губы и постучал по лютне.
– Когда пропускаю боль через струны, чувства отступают… – он опустил глаза, – становятся почти выносимыми.
Пальцы юноши скользнули по струнам, вызвав низкие, тягучие ноты.
– Раз уж такое настроение, сыграй самое печальное, что знаешь, – предложил Квентин.
– Да нет, – Пьер резко встряхнул шевелюрой, словно стряхивая тяжелые думы. – Простите, друзья. Видно, заражаюсь от Симона мрачностью. – Он бодро вскинул лютню. – Я вам должен хорошее настроение. Как насчет «Фермера и ослицы»?
– Этот долг мы взыщем в другой раз, – Жан-Люк указал в сторону горизонта. – Обоз прибыл!
На гребне холма сначала появились три темные точки – разведчики на взмыленных конях. А за ними, медленно покачиваясь, поползла бесконечная вереница – десятки изможденных мулов тянули перегруженные телеги. Поклажа – туго перетянутые мешки, бочки, запеленатые тюки – угрожающе раскачивалась при каждом шаге тяжелых копыт.
– Мне пора, – Виола с неохотой высвободилась из объятий Жан-Люка, поправляя платье. – Надо помочь мадам Тифри принять товар.
– Постой! – сказал Жан-Люк, вставая. – Я с тобой.
– Давайте вместе, – предложил Пьер, бережно укладывая лютню в потертый футляр. – Там сейчас будет интереснее.
Квентин затоптал остатки костра, подняв клубы серого пепла, и компания двинулась вниз по склону. На подходах к телегам их встретила шумная толпа – казалось, весь лагерь высыпал встречать долгожданный обоз. Люди смеялись, знакомые перекрикивались, ругались погонщики. Одни, сгибаясь под тяжестью, тащили мешки с мукой, другие бережно передавали из рук в руки бочонки с вином. В воздухе витал возбужденный гул десятков голосов, смешанный с ржанием уставших мулов.
– Ой!
Виолетта вздрогнула, когда Ульрих Касс, торопясь к своему господину, задел ее плечом.
– Осторожнее, свиное рыло! – рявкнул ему в след Жан-Люк, заботливо приобнимая плечи Виолы.
Девушка вырвалась из его объятий, ее лицо вспыхнуло:
– Фу! Вы грубиян, Жан-Люк де Мерэ! – она вскинула подбородок и ускорила шаг.
Жан-Люк спеша оправдаться, поспешил за ней. В этот момент Квентин заметил ледяной взгляд Яго Слайна – рыцарь в сияющих золотом доспехах стоял с высокомерно поднятой головой, а глаза его пылали яростью провожая спины удаляющейся пары. Затем его взор медленно скользнул к нескладному Ульриху. Губы Слайна искривились в брезгливой гримасе, когда он коротким кивком указал на коня: «Расседлать».
Компания уже терялась в людском мельтешении, когда толпу внезапно рассек звонкий, как утренний жаворонок, возглас:
– Ребя-я-та!
К ним, сверкая улыбкой во все лицо, уже спешил оруженосец Бэвора Бледного – Луи Тиврьяс. Он лихо швырнул шлем под мышку, и соломенные кудри рассыпались по его раскрасневшемуся лицу, пока он, задыхаясь от смеха и бега, прокладывал путь к друзьям. Его глаза сияли той радостью, что бывает у тех, кто после долгой разлуки наконец нашел своих.
– Луи! – Друзья обрушили на хрупкого юношу град дружеских похлопываний. Тот покачнулся под этим натиском.
В отличии от болезненной худобы Ульриха, фигура Луи напоминала гибкий молодой побег – изящная, жилистая, полная скрытой силы. Невысокий рост, россыпь веснушек и детские черты лица делали его похожим на пятнадцатилетнего мальчишку, хотя ему уже исполнилось семнадцать.
– Как вы?! – Его сияющие глаза стремительно перебегали с одного на другого. – Боже, как я скучал!
– И мы по тебе! – Пьер дружески тряхнул его за плечо. – Ты сам как? Рассказывай, какие подвиги совершил?
Луи, все еще переводивший дыхание, махнул рукой:
– Да ничего особенного… Хотя… – лицо его внезапно озарилось, – Когда проходили Нэйрию на нас напали разбойники!
Это известие мгновенно воспламенило оруженосцев. Они наперебой начали забрасывать Луи вопросами. Виолетта, покачав головой, сделала шаг назад:
– Ладно, я пойду, – улыбнулась она, – Рада, что ты цел. Но эти разговоры явно до первых петухов.
– Был рад увидеться, Виола, – Луи одарил ее улыбкой, от которой, казалось стало светлее в вечерних сумерках.
Жан-Люк поспешил было за девушкой, но развернулся и пригрозил приятелю пальцем:
– Без меня ничего им не рассказывай!
– Ох, де Мерэ, да я при всех расскажу!
Жан-Люк бросился догонять удаляющуюся Виолу. А полный неукротимой энергии Луи, подбросив в воздух шлем, лукаво подмигнул друзьям:
– Но там, если честно, ничего особого не было. Я был в тылу. Даже меч не обнажил.
– А чего же тогда всех раззадорил?! – фыркнул Пьер.
На что Луи только развел руками с комичной беспомощностью.
– Ну, хоть какое-то событие, – вздохнул Квентин. – А здесь вообще ничего не происходит.
Пьер Анри лукаво поднял бровь:
– Прямо ничего? Даже турнир не в счет?
– О! – Лицо Квентина засияло. – Точно же!
– Турнир? – переспросил Луи, растерянно переводя взгляд с одного лица на другое. – Какой еще…
Громоподобный окрик перебил его вопрос, заставив людей вокруг вздрогнуть.
– ТИВРЬЯС!
Бэвор Бледный стоял в двадцати шагах и пальцем указывал на стопку книг в телеге.
– Неси эти книги отцу Бертраму.
В драматичном отчаянии оруженосец закатил глаза к небу и бросился исполнять приказ.
– Есть, мессир! – Он сгреб сразу целую гору тяжелых томов.
Башня книг в его руках сразу же приняла угрожающе неровный наклон. Квентин и Пьер завороженно наблюдали, как их друг исполняет абсурдный танец – пятясь, спотыкаясь, безнадежно пытаясь удержать равновесие и ценный груз одновременно.
– Может ему помочь? – неуверенно спросил Квентин, но было уже поздно.
Сапог Луи зацепил торчащий корень и в воздух фонтаном взлетели страницы.
Однако ожидаемого грозного окрика Бэвора Бледного так и не последовало. Беловолосый великан уже забыл о нерадивом оруженосце – его внимание привлекли подошедшие друзья.
– Демайр! – медвежьи объятия сомкнулись на тонкой фигуре молодого рыцаря, который рядом с двухметровым северянином выглядел подростком. – Рад тебя видеть, брат!
– Бэвор, старина! – Демайр, задыхаясь в объятиях, похлопал по могучей спине собрата заллерца.
А Бэвор уже обращался к стоящему рядом Жаку де Мерэ:
– Каков боров! Стал еще шире с нашей последней встречи?
– Стараюсь. – Жак хохотнул, похлопывая себя по брюху, которое угрожающе выдавалось над ремнем.
Мимоходом Себастьян Лорейн бросил приветственный кивок:
– С возвращением, Бледный!
Последним подошел Симон. Улыбка Бэвора немного дрогнула, когда он разглядел осунувшееся лицо друга, тени под глазами и недельную щетину на щеках.
– Симон, дружище! Ты выглядишь так, будто месяц дрался с призраками. Все в порядке?
Симон выдавил улыбку и отшутился:
– Плохо спал без твоего теплого плеча под боком, северный медведь.
Рыцари грянули смехом.
– Ладно! Как вы тут, черти, поживаете? – окидывая дружеским взглядом всю честную компанию спросил Бэвор. – Яго говорил, будто вы тут совсем тиной заросли.
– И был прав, тут все по-старому, – лениво пожал плечами Демайр, – С твоего отъезда ничего не поменялось.
К ним приблизились Черный Себастьян и Яго Слайн. В руках у Слайна был Т образный предмет, напоминавший ручную баллисту.
– Вам это понравится, – с нежностью проведя пальцами по лакированному дереву, сказал Яго. – Давно уже ждал, когда прибудет.
– Что это за штуковина, Слайн? – Жак наклонился вперед, его курчавая борода дрогнула от любопытства.
Яго вместо ответа поджал губы и издал пронзительный свист, привлекая внимание пары лучников из охраны обоза.
– Эй, увальни! – крикнул Яго, подбрасывая в воздух золотую монету. – Хотите заработать? Повесьте-ка мишень на тот дуб.
Через мгновение деревянный круг с алым глазом в центре уже качался на ветке. Собралась толпа зевак – люди отвлеклись от разгрузки телег, привлеченные необычным зрелищем.
– Не робейте! – подзадоривал Яго лучников. – Покажите на что способны.
Первый стрелок, натянул тетиву, замер на мгновение – стрела со свистом вонзилась в край мишени, вызвав смешанные возгласы толпы.
Второй лучник выступил увереннее. Его стрела, описав плавную дугу, ударилась в палец от центра, что вызвало одобрительный ропот и редкие хлопки.
– Не плохо, не плохо. – похвалил Яго, вращая между пальцами утолщенную стрелу с массивным наконечником. В его тоне сквозило снисходительное великодушие человека, сознающего свое превосходство.
Рыцарь ловким движением зарядил странное орудие. Металлический механизм щелкнул, взводя тетиву. В воздухе повисло напряженное ожидание – даже ветер, казалось, затаил дыхание.
Громовой щелчок разорвал тишину. Болт вылетел с резким свистом. Вонзившись точно в алый глаз мишени, он сорвал ее с ветки. Деревянный круг пронзенный насквозь, с глухим стуком пригвоздился к стволу дуба, рассыпав вокруг дождь щепок.
Толпа застыла в оцепенении, затем взорвалась восторженными криками.