Перед штурмом

VI

– Враги!

Крик прорезал ночную тишину. Симон, перехватив меч, бросился в сторону дозорного поста, откуда доносились вопли. Доспехи клацали в такт каждому шагу. Впереди, сквозь редкие деревья, мелькали огни факелов, нервно метались тени.

– Вылазка! Вра… – крик резко оборвался.

Пятеро дозорных отчаянно отбивались от черных теней с изогнутыми клинками. Все больше решиитов вылезало из рва, окружающего Азру. Их доспехи, измазанные сажей, сливались с темнотой. В ночи раздались новые крики:

– К оружию! Враг!

На бегу сбрасывая ножны, Симон ощутил знакомый прилив ясности.

В бою нет мыслей. Нет сомнений. Тело живет само.

Его меч со свистом опустился на голову ближайшего нападавшего – тот уже прижимал дозорного к земле, занося длинный кинжал. Удар с глухим скрежетом пробил шлем.

– Защищайте требушеты! – выкрикнул Симон, услышав за спиной топот патрульных.

Справа выскочила еще одна тень. Решиит вскинул саблю, но «Скромный» встретил клинок врага – раздался звонкий лязг, вспыхнул сноп искр. Ответный взмах капитана отсек врагу руку по локоть. Вопль боли тут же смолк – клинок с тупым хрустом врезался в грудь решиита.

Краем глаза Симон уловил движение и нырнул за ближайшее дерево. В ствол, одна за другой, вонзились две стрелы.

Рыцарь уже мчался вперед, к осадным орудиям – их силуэты чернели среди дыма. Именно там кипела главная схватка. Позади раздались боевые кличи: подоспевший патруль врубился в засевших лучников.

Впереди, сквозь общий грохот сражения, пробился треск ломающихся балок. Симон увидел, как четверо решиитов рубят тросы требушета. Не раздумывая, он с разбегу врезался в гущу врагов.

Его меч вспорол ночь сверкающим полумесяцем. Первый решиит даже не успел вскрикнуть – только издал хриплый стон, когда клинок рассек шею. Второй нападающий, в кольчужном капюшоне, рванулся навстречу. Он яростно атаковал, но Симон ловко увернулся и рубанул по открытому плечу. Однако его клинок встретил неожиданно точное, выверенное парирование.

Блеснув инкрустированной рубинами саблей, враг контратаковал с пугающей быстротой. Сталь, черная от крови, со скрежетом скользнула по шлему рыцаря, высекая искру прямо перед глазами. Ноги сами понесли его назад. Симон отшатнулся, спасаясь от следующего удара. В ушах еще стояло оглушительное эхо скрежета.

Бойцы на мгновение замерли оценивая друг друга сквозь щели шлемов. Симон понял – перед ним не обычный солдат. Мамлюк – элитный воин решиитов. Рыцарь Лунной Империи.

Капитан Меча почувствовал, как воздух сгущается от опасности. Периферией зрения он уловил движение – справа и слева, бесшумно, как тени, к нему подступили еще два воина. Они атаковали синхронно. Клинки, рассекая воздух яростным свистом, обрушились на него с двух сторон. Симон отступал, едва успевая подставлять клинок то под один, то под другой удар.

И тогда, будто из ниоткуда, возник мамлюк. Удар. Стремительный. Смертельный. И даже отразив его, рыцарь едва не выронил меч, отозвавшийся болью в предплечьях. Колени предательски подкосились, но он устоял, пошатнувшись как пьяный.

Сердце колотилось, отбивая не страх, а ярость. Ярость загнанного зверя.

Приняв низкую стойку, Симон перехватил рукоять крепче, чувствуя, как капля пота ползет по виску.

Трое.

Два воина решиитов – быстрые, безжалостные.

Мамлюк – холодный, расчетливый, смертоносный.

«Здесь мой рубеж! Умру, но тебя заберу с собой!» – подумал Симон, пока легкие судорожно ловили воздух.

Грозный воин что-то хрипло выкрикнул на своем отрывистом языке. Его соратники начали расходиться, обходя Симона с флангов, точно волки, загоняющие добычу.

Рыцарь пятясь, пытался удержать всех троих в поле зрения.

Мышцы ног напряглись, готовые сделать решающий рывок к мамлюку, как вдруг…

Симон почувствовал это раньше, чем услышал – глухой, нарастающий гул.

Земля задрожала. Мелкие камешки заплясали у его сапог.

Вражеский предводитель замер. Затем – отступил и словно призрак растворился в ночной тьме. Двое других оглянулись – роковое промедление.

Лавина тяжелой конницы ворвалась на поле боя. Первые ряды смели замешкавшихся воинов – растоптав их тела в кровавое месиво.

Один из всадников, резко осадил коня рядом с Симоном.

– Не помешал? – забрало шлема поднялось, обнажив знакомое лицо, растянутое в беззаботной улыбке.

– Помешал! Я как раз брал их в плен, – сипло бросил Симон, все еще тяжело дыша. Он поднял глаза на всадника, и напряжение отпустило его плечи. – Рад видеть тебя, Демайр.

Молодой рыцарь лишь криво ухмыльнулся и, развернув коня, умчался вдогонку своему отряду. Из лагеря еще подтягивались подкрепления, но битва была окончена.

Решииты в беспорядке бежали к Азре, прикрываемые лучниками и баллистами со стен.

Тех, кто не успел, бежать, уже обезоруживали и сгоняли в тесную группу. Окруженные кольцом копейщиков, пленники стояли, сгорбившись под презрительным взглядом победителей. Вскоре на их запястья сомкнуться тяжелые кандалы и проведут к пахнущим сыростью и отчаянию клеткам.

– Господин Симон! – к нему спешил Пьер Анри с большим бурдюком и ножнами «Скромного» под мышкой.

Симон с облегчением снял шлем. Пот, смешанный с пылью, ручьями стекал по лицу. Он выхватил у оруженосца бурдюк. Кислая жидкость обожгла пересохшее горло – сейчас она была слаще лучшего боргийского вина. Рыцарь зажмурился, чувствуя, как живительная влага растекается по изнеможденному телу.

– Сэр Розенби, вы спасли мне жизнь! – дрожа проговорил подошедший воин.

Симон молча кивнул, глотая вино и наблюдая за тем, как волокут тела. Он сам не верил, что кавалерия подоспела вовремя. Взгляд зацепился за сраженного им решиита: с головы убитого соскользнул шлем. Под ним открылось смуглое, почти детское лицо. Мальчишка, куда младше Пьера Анри. В широко раскрытых глазах застыло недоумение. Вероятно, этой ночью он впервые взял в руки меч. Юнец был готов перерезать горло дозорному, который сейчас, радовался еще одному подаренному восходу солнца.

«Это война», – сказал себе Симон, безучастным взглядом провожая окровавленное лицо, едва тронутое юношеским пушком.

Почему-то сейчас эта простая мысль, как удар меча, рассекла все терзания последних недель. Странное облегчение разлилось по его жилам. Все сложные вопросы, все мучительные сомнения поглотились ею. Мир, как прежде, стал четким и понятным.

– Докладывайте, – он обернулся к дозорному.

– Четверо убиты, двенадцать ранено, два требушета потеряно, – перечислял Раймунд Монк и его лицо становилось все мрачнее. – Это, по-вашему, образцовый дозор, капитан?

Симон потупил взгляд, но нашел нужным возразить:

– Неприятель понес большие потери. Также взято в плен девять человек…

Он и Тумо Кори стояли перед массивным дубовым столом. В просторной палатке, затянутой шерстяными коврами, помимо них, присутствовали сенешали трех орденов – включая самого коннетабля.

– Лишние рты! – рявкнул коннетабль. – Клетки и так ломятся от пленных…

– Раймунд, их допрос может дать нам сведения об оставшейся провизии в городе, о слабых местах городских стен, – осмотрительно вступил Анри Бэстам.

Раймунд Монк шумно выдохнул:

– Решииты молча переносят любые наши пытки. Мы не узнаем ничего нового.

Но выплеснув первый порыв раздражения, коннетабль тяжело откинулся на спинку кресла. В его глазах мелькнуло усталое понимание.

– Ладно, – голос потерял в гневе, обретя привычную командную твердость. – На рассвете устроим муштру. Пора этому балагану напомнить про армейскую дисциплину.

Он бросил взгляд на лейтенанта Пепла:

– Хвала Эолу, что южный пост удержал неприятеля. Не отдал ни одного мешка с зерном.

Тумо Кори вытянулся в струну, и его монашеская прическа «под горшок» колыхнулась от резкого движения. В свете факелов проступил шрам, оставленный клинком Вигго – безобразная белая полоса, спускающаяся от горла и терявшаяся в воротнике плаща.

– Благодарю, мессир, – раздался свистящий шепот Тумо. – Но атака на склады имела отвлекающий характер. Основная цель азрийцев была вывести из строя требушеты.

– Нельзя сказать, что они не достигли ее. – Раймунд Монк задумчиво постукивал пальцами по потрепанной карте Лунной Империи, – У нас их осталось четыре… Это может усложнить штурм.

«Штурм!»

Слово эхом отдалось в голове Симона.

Трое сенешалей обменялись быстрыми взглядами, решая стоит ли посвящать в планы младшие чины.

– Разведчики докладывают, что император собрал значительные силы у Ирашива, – взгляд коннетабля уперся в скопление оловянных фигурок на карте, – Если донесения верны…

Пауза сгустила пространство. Присутствующие замерли. В дрожащем свете факелов, их гигантские тени колыхались на грубых полотняных стенах. Коннетабль медленно поднял глаза:

– Через две недели здесь будет сорок тысяч решиитов.

Эта цифра ледяным покровом накрыла палатку. Антуан, сенешаль ордена Заллера, с горькой усмешкой наблюдавший за тем, как застывают лица рыцарей, добавил:

– Маркиз Ансэль собирает подкрепления в Эргансте. Но даже если он выступит завтра, его армия прибудет не раньше чем через месяц.

Небо висело свинцовым саваном, когда двое рыцарей вышли из душной палатки, где еще велось совещание. По расчетам Симона уже должно было светать – но черные, как смола, тучи поглотили весь свет, продлевая нескончаемую ночь. Западный ветер принес с собой тьму.

Тумо Кори запрокинул лицо к небу, вдыхая свежесть предгрозового воздуха. Смерть капеллана Ингмара превратила его в затворника. Он редко показывался в лагере, предпочитая уединенный полумрак своей палатки, где даже дневной свет был незваным гостем.

– Грядет конец света, – в тихом шепоте рыцаря Пепла слышалось обреченное принятие неизбежного и.. какая-то зловещая готовность.

Клубы туч налезали друг на друга, сбиваясь в стаи, грозя обрушить на землю бурю. Тумо накинул на голову капюшон, ставший за последние месяцы его второй кожей, и сделал шаг прочь.

– Тумо.

Длинная фигура в плаще остановилась, но не обернулась. Только ветер шевелил темную ткань.

Десять лет. Целая жизнь прошла с той дуэли на рассвете, когда они дрались за Диану Атиньзе. Десять лет, как друзья стали друг для друга живыми мертвецами, пересекающимися лишь на совете и поле брани.

– Я рад, что ты жив.

Озарение после боя выжгло всю душевную боль в Симоне. А вместе с тем и боль прошлого сделалась призрачной, почти надуманной.

Тумо Кори не ответил. Он сделал медленный шаг вперед. Симон лишь пожал плечами: если Тумо хочет упиваться своими страданиями, что ж, это его право.

Но вдруг высокий силуэт замер. Голос, низкий и хриплый, произнес:

– Я рад, что ты вернулся.

– Вернулся? – нахмурился Симон. Он не покидал лагерь с начала осады.

– Ты знаешь, – темная фигура развернулась к нему. – Вернулся оттуда, где границы размыты. Где наши опоры становятся призрачными.

В черной бездне капюшона замерцали две крошечные искры зрачков.

– Не понимаю, о чем ты.

– Я наблюдал, как ты бродишь по лагерю, словно неприкаянный дух. – голос Тумо звучал устало. – Ищешь ответы. Но сегодня… Ты другой – вернулся из тьмы. Поэтому я и рад.

Симон так давно не общался с Тумо, что не знал, всегда ли тот общался таким странным образом. Всегда ли изъяснялся подобными загадками, вылавливая страхи собеседника?

«А может он, и знает их?..»

Симон быстро отбросил эту мысль – он не собирался подыгрывать Тумо в его больной игре. Он помнил Тумо Кори другим – тем, кто стоял между капелланом и любой угрозой – подбородок гордо поднят, а взгляд выискивал опасность раньше, чем она появлялась. Смерть Ингмара, и то ранение, оставившее шрам не только на коже, но и в сознании, сломили его.

Самым человеческим тоном, на который усталый рыцарь сейчас был способен, Симон произнес:

– Мне жаль… то, что сделал Вигго…

Капюшон Тумо дернулся. Плечи затряслись. Из-под ткани вырвался отрывистый смех, похожий на хрип умирающей вороны.

Симон почувствовал тошнотворную смесь из жалости и омерзения к тому, кто когда-то блистал на турнирах трех королевств. Кто вырвал у него победу – и Диану – в их дуэли.

– Ночь была тяжелой, – Симон отступил в тень. – До встречи.

Длинные бледные пальцы легли ему на плечо. Симон с усилием подавил порыв омерзения дернуть плечом.

– Вигго – святой! – шепот Тумо прозвучал с неестественной ясностью, будто исходил из собственного сознания. – Я благодарю провидение за ту ночь!

– Ты спятил! – Симон с отвращением оттолкнул Тумо.

Две тени замерли в предрассветном сумраке.

– Что с тобой стало? – в голосе Симона не осталось ничего, кроме голого презрения.

Тумо расправил плечи. Сейчас его шепот звучал почти, как голос того человека, каким он был раньше:

– Не принимай меня за безумца. Я любил и уважал отца Ингмара. Отдал бы за него последнюю каплю крови! – рука взметнулась к ужасному шраму – Почти и отдал…

– Тогда как ты можешь…

– Это долгий разговор. – Ни тени безумия не осталось в его тоне. – Если тебе еще важно знать, почему Вигго убил капеллана…

Рука Тумо указала в сторону утеса – где Симон в последнее время проводил часы в бесплодных раздумьях.

– Завтра на закате. У старого дуба.

С этими словами он ушел в предрассветную тьму.

Лагерь, вопреки позднему часу, не затихал после вражеской вылазки. Факелы патрулей скользили между палатками. Где-то у костров слышались приглушенные тосты – воины поминали павших.

Симон заметил знакомую красно-золотую походную «резиденцию» де Мерэ. Даже в полутьме бросался в глаза щит с выщербленным упрямым «Не отступлю», висевшим над входом. Сам владелец, согнувшись под охапкой дров, возился у затухающего костра.

– Кто это?! – вскрикнул Жак, высыпая поленья. – Неужто герой сегодняшней ночи, сам сэр Розенби?!

– Прибыл поведать о своих подвигах благодарной публике! – отозвался Симон, сбрасывая плащ. Ткань тяжело шлепнулась на землю.

– Милости к огню! – Жак широким жестом обвел рукой, охватывая все свое богатое хозяйство. – Наши поленницы полны дров, а мешки ломятся от снеди.

– То, что мне сейчас и надо! – Симон прошел прямо к палатке Жака. – Надеюсь, у тебя припрятана там нога вепря.

– Там если только вяленная оленина, – сказал Жак, подкидывая дрова в огонь.

Откинув полог, Симон услышал молодецкий храп Жан-Люка. Осторожно, стараясь не разбудить оруженосца, он начал рыться в холщовых мешках с провизией. Пальцы сразу наткнулись на два туга свернутых узелка – солонину, завернутую в уксусные тряпицы. Схватив добычу, он уже направился к выходу, когда боковым зрением заметил силуэт на хозяйской перине.

В неровном свете костра, пробивающегося сквозь откинутый полог, угадывались женские очертания. Ребекка спала укутанная в толстое одеяло. На ее лбу белела пропитанная травами повязка. Грудь девушки размеренно поднималась, а мертвенная бледность уступила легкому румянцу.

– Что она тут делает? – выдохнул Симон, выскальзывая наружу.

– Ты ее не узнал? – в голосе Жака прозвучало неподдельное изумление. – Та самая девчонка, с которой ты все время проводил…

– Я знаю, кто она! – слова вырвались резче чем ему хотелось.

Горячая волна стыда подкатила к горлу.

– Обходил лагерь и в районах больных, наткнулся на нее. Лежала прямо в грязи, почти не дышала, – добродушное лицо Жака превратилось в каменную маску. – Но ты, как я понимаю, это знал?

Симон готов был провалиться сквозь землю под этим взглядом.

Жак де Мерэ продолжал, и каждая фраза вонзалась как нож:

– Я вначале даже не признал ее. Когда опознал, кто передо мной – подхватил и принес сюда. Кое-как вытащил старика Бертрама из его походной библиотеки. Тот омыл ее и напоил каким-то своим отваром.

Слова раскаленным железом рвали Симону сердце. Жак – примерный семьянин, верный своей пухленькой провинциальной жене Марии – проявил больше сострадания к падшей женщине, чем Симон, деливший с ней постель весь последний год. Друг, не побоявшись сплетен и смешков за спиной, бережно пронес ее на руках через весь лагерь, не смутившись ни грязью, ни запахом смерти.

«Как я мог отвернуться от единственного светлого луча в этом аду, погрязнув в собственной скорби?»

Все мысли прошлых недель о несправедливости войны, о нравственной слепоте братьев по мечу, сейчас виделись дьявольским наваждением. Жалкой попыткой прикрыть собственное малодушие высокомерной маской добродетели.

«Хватит… я больше не позволю унынию просачиваться в душу под покровом праведных мук.»

Симон в два шага преодолел расстояние до сидящего у костра Жака и рухнул на одно колено перед ошарашенным рыцарем.

– Жак, – голос дрожал от нахлынувших чувств, срываясь на шепот. Лоб коснулся плеча товарища. – Ты лучший человек из всех, кого я знал. Для меня честь быть твоим другом.

Жак застыл, ошеломленный этой выходкой. Благородный сеньор де Мерэ явно не знал, как реагировать на такую несвойственную рыцарям нежность. В бороде мелькнула смущенная улыбка. В глазах же недоумение мешалось с искренней растроганностью.

– Симон, ты в порядке? – откашлявшись, только и смог выдавить он.

– Как никогда!

Симон вскочил на ноги. Захлопав в ладоши, он пустился в дикую пляску вокруг костра – будто языческий шаман, одержимый духами. Его тень, огромная и изломанная, металась по палатке, а сапоги взбивали клубы пыли.

– Тебя, что дубиной по башке огрели? – не выдержав, расхохотался Жак, наблюдая, как меланхоличный и степенный Симон Розенби дурачится на подобии придворного шута.

Симон ответил таким же хохотом, но в окружающей тьме этот звук казался смехом сумасшедшего пророка.

– Наоборот, Жак! – Симон продолжал кружить вокруг друга. – Это я огрел мечом. Принес младенца в жертву древнему богу Войны!

Жак нахмурился. Истеричное веселье Симона, заставило спину могучего рыцаря покрыться мурашками.

– Кончай дурачиться! – рявкнул Жак.

Симон замер напротив друга, разделенный от него пламенем костра. В глазах Жака, он видел то самое беспокойство, с которым сам недавно смотрел на Тумо.

Молча подняв выпавшие свертки, Симон опустился на землю. Его движения были механическими, когда он нанизал солонину на острие кинжала и протянул его над огнем. Капли жира упали в пламя.

– Ну? – Жак не выдержал тишины. В голосе друга странно сочетались требовательность и братская тревога. – Скажи на милость, что за бес в тебя вселился?

Капитан Меча глядя, как алые языки пламени лижут шипящие куски мяса, проговорил:

– Сегодня я убил мальчишку…

В мерцающем свете костра Симон начал рассказ о битве, о слетевшем шлеме с поверженного решиита.

–… Когда я увидел его лицо, со мной случилось нечто вроде прозрения. – Симон вытащил кинжал из огня, проверяя насколько прожарился дымящийся ломоть. – Даже знай, что это ребенок приставил нож к горлу того дозорного, его все равно пришлось бы убить. У меня, как у воина, не может быть выбора. Понимаешь?

Жак кивнул, задумчиво глядя в пламя. Его молчаливое согласие ободрило Симона:

– Осознание это освободило меня, – он вдруг снова рассмеялся. – Забавно не правда, ли? Мысль, что я не свободен… освобождает.

Симон с жадностью впился зубами в кусок мяса.

– Поделись-ка этим с нашим Черным Философом, – поддал голос Жак. – Себастьяну понравится такая ирония.

– Всевышний упаси, – поморщился Симон. – У меня от его историй волосы дыбом встают.

– А, значит ты не хочешь наконец узнать почему он взял обет безбрачия, хоть далеко и не монах? – Глаза Жака блеснули коварным огоньком, когда он уловил проблеск интереса на лице Симона. – Но предупреждаю, история действительно мерзкая.

– Темная тайна целибата Себастьяна Лорейна? – Симон усмехнулся, пережевывая сочащееся жиром и солью мясо. – Давай! Сегодня, кажется, я переварю что угодно.

– Что ж… я предупреждал. – Жак откашлялся. – Как-то он выпивал с Полем…

При упоминании этого имени Симон чуть не поперхнулся солониной.

– Проклятье, – выругался он, с силой тыча себя в грудь, – Куда же без этого ублюдка.

Симон, как и большинство рыцарей, испытал облегчение, когда после штурма очередного замка решиитов обнаружили обезглавленное тело Поля Лорейна. Только его брат – Себастьян с того дня облачился в траурные одеяния, напоминая всем, что и у самых отпетых подонков есть родные, что их любят.

– Поздно отпираться, – угрюмо сказал Жак. – Мне все равно надо разделить с кем-то эту гнусную исповедь.

Собравшись с духом, он начал:

– В общем, выпивает юный Себастьян со своим старшим братцем. И Поль, уже изрядно нагрузившись, начинает изливать свою «мудрость». Хвастается что, в отличие от нас, «высокоблагородных трусливых хорьков», он не боится брать свое. Не сдерживает себя при расправе над врагом. После штурма выбирает себе самых невинных, самых беззащитных… совсем детей…

Голос Жака сорвался. Симон перестал жевать. Кусок солонины застыл у него во рту, потеряв всякий вкус.

Жак, уставившись в гипнотизирующую пляску пламени, продолжил мертвым голосом:

– Смеется и спрашивает у Себастьяна: «Неужели благородные господа, что воротят от меня нос, сами не утоляют похоть с женами за дверьми спален? Лицемеры…»

С последним словом огонь в костре с треском вспыхнул, выплюнув сноп искр в темноту.

Жак невольно произвел гнусавый голос Поля:

– «Когда внутри тебя сидит демон похоти, то ему все равно, на чьем теле удовлетворять жажду. Напротив, он требует в подношение самую изысканную плоть.», – сглотнув ком в горле продолжил. – Дальше… дальше хуже…

Он говорил долго, не глядя на Симона, выкладывая омерзительную историю по косточкам. Жак описывал не просто насилие. Он живописал, как Поль Лорейн смаковал каждое мгновение, наслаждаясь не только телом, но и душевной мукой юной жертвы. Уничтожал в ней всю надежду, все человеческое, оставляя одну лишь боль и сырой, животный ужас – прежде чем избавить от страданий, принеся ей в качестве своего «дара» смерть.

Где-то в дали заскулила собака – жалобно, почти по-человечески.

– Так он и вдолбил молодому Себастьяну, – Жак выдохнул, внезапно уставшим голосом, – что в любовнике и насильнике живет один и тот же зверь. Разница лишь в прочности цепей. И цепи эти хрупки.

Симон поежился. В этих словах была какая-то дьявольская логика, извращенная, но пугающе последовательная.

– Неудивительно, что после подобных откровений Себастьян сорвался на том возничем, да? – задумчиво произнес Жак.