С отрога Геликона

– Умоляю вас, подождите немного, – суетливо сказал он, – у Сфенела есть к вам какое-то дело.

Он выкрикнул сначала какое-то имя и вслед за тем: «Они здесь!» Из уходящего в сторону прохода донеслось шлепание убегающих ступней.

– Что случилось? – спросил Геракл.

– Право, не знаю, – ответил человек, – но умоляю вас подождать. Его сейчас позовут.

Вскоре из того же самого прохода послышались быстрые шаги и заколебался отражаемый стенами и приближающийся свет факела. Подошедший Сфенел выглядел несколько взволнованным.

– Вот, Сфенел, как ты просил, фиванские гости, – заискивающе сказал царю щупленький человечек. В высшей степени неубедительно он пытался изобразить удовольствие от исполнения каждого приказания.

– Хорошо. На сегодня ты свободен, – ответил ему Сфенел.

Человечек удалился в том направлении, откуда пришли Геракл с Лаодамантом.

– Геракл, у меня дело к тебе, – сказал царь.

Юный герой обратился к кадмову потомку:

– Я скоро вернусь.

– Прости, что забираю у тебя друга, – извинился Сфенел перед Лаодамантом и пожелал тому приятных снов.

Геракл же вместе с сыном Персея направилcя по боковому проходу.

– Что все-таки случилось? С отцом все в порядке? – волновался юноша.

– Да, в порядке, в порядке… – ответил царь и посмотрел на гостя какой-то странной нервной улыбкой, – сейчас увидишь.

Шли они совсем недолго. В конце прохода они поднялись по ступеням, затем как-то оказались на открытом воздухе, но не на улицах города, а где-то на верхних этажах дворца. По этому открытому пространству они обогнули часть здания, снова вошли внутрь и поднялись еще выше. Эта лестница привела их ко входу в большой, прямоугольный и хорошо освещенный зал. Геракл едва успел осмотреться и полюбоваться искусной росписью, как Сфенел дважды громко хлопнул в ладоши. После этого началось настоящее действо. Через вход с противоположной стороны зала двумя стройными рядами начали заходить девушки. Они выстраивались вдоль боковых стен до тех пор, пока не заняли их и, вдобавок, еще и противоположную стену. Все без исключения девушки были одеты в белые платья, затянутые поясами. Стояли они строго по росту: ближе к Гераклу – те, кто пониже, и дальше, соответственно, те, кто повыше. В каждую из колонн были вкраплены по три старшие женщины. На них были темно-красные с золотой вышивкой платья. Прийдя на свои места, они вышли из общего строя, встав позади более юных участниц этой странной процессии.

В зале на некоторое время снова воцарилась тишина. Геракл был ошарашен и, в самом деле, не знал, как ему себя вести. Он вопросительно посмотрел на Сфенела. Царь сделал достаточно красноречивый жест, приглашая гостя пройти внутрь. Геракл сделал несколько шагов, но затем обернулся назад: Сфенел махнул ему рукой, чтобы тот, не боясь, продолжал движение. Юный герой принялся рассматривать девушек. Они были самые-самые разные. Наиболее высокие стояли у противоположного входа в зал. Одна из этих тиринфянок, смотревшая на Геракла сверху вниз, напоминала ему гостий из неведомых северных стран, которые время от времени останавливались в Фивах: она была голубоглаза и с волосами белее снегов Парнаса. Вот другая тиринфянка, ростом пониже и потемнее, с выраженной даже под платьем округлостью бедра и полными губками. Вот третья – стройная и светловолосая с легким рыжеватым оттенком и милыми веснушками. Рядом с нею – такая же стройная, но темная, чем-то отдаленно напомнившая Гераклу дочь Феспия Эрато. Все они были по-своему хороши, от каждой исходил свой круживший голову аромат. Как показалось Гераклу, платья у всех девушек были одеты не на хитон, а на голое тело. При этом, их взгляды мало соответствовали созданной их красивым выходом торжественной обстановке. Они боялись встретиться глазами с Гераклом и вообще, как ему показалось, были невеселы.

– Я слышал от моего учителя Лина, – сказал юный герой, обойдя круг и вернувшись к Сфенелу, – что на каких-то островах так выстраивают хор. Они что будут петь?

Со своей стороны сын Амфитриона не сомневался в том, что петь эти девушки не будут. Но для чего же тогда собрал их царь в этом зале?

– Они хотят порадовать тебя, Геракл, а как, об этом ты сам у них и спроси, – попытался ободрить недоумевающего юношу Сфенел, но его улыбающееся лицо сохраняло какую-то странную неуверенность. – Ну, смелее!

Гераклу ничего не оставалось, как обратиться к девушкам. Чтобы далеко не ходить, он направился к одной из самых маленьких тиринфянок. Как и сам сын Амфитриона, она была огненно-рыжей. Особенно отличали ее необыкновенно добрые светло-зеленые, как весенняя листва, глаза. Едва поняв, что Геракл собирается заговорить с ней, она испугалась, покраснела и опустила взгляд.

– Как твое имя? – спросил юноша со всем возможным участием, видя ее смущение.

– Я Метанира, дочь Амафонта, – ответила девушка.

– Амафонт – один из наших виднейших торговцев, – раздался от входа голос Сфенела.

Прислушавшись к нему, Геракл лишь слегка повернул голову в его направлении, но быстро вернулся к своей собеседнице.

– Скажи мне, Метанира, – спросил он снова, – для чего вы собрались здесь и как хотите меня порадовать?

Девушка отвечала неохотно, медленно и явно заученными словами:

– О Геракл! Нам известно, что люди называют тебя сыном бога… Потому… для нас большая честь видеть тебя здесь. Я и мои подруги, – тут Гераклу показалось, что Метанира едва ли не всхлипнула, – мы готовы подарить тебе свою невинность и исполнить любое твое желание.

Пока несчастная Метанира открывала Гераклу цель этого представления, Сфенел осторожно, чтобы не спугнуть ни девушки, ни фиванского гостя, приблизился к ним.

– Как это понимать? – обратился Геракл к царю.

– А что? Разве Метанира недостаточно ясно объяснила? Мы собрали для тебя сто девушек из самых знатных семейств нашего города. Ты волен выбрать любую из них или нескольких или всех вместе, хочешь – по отдельности, хочешь – сразу. Как тебе будет угодно.

– Сфенел, могу я сказать тебе пару слов наедине?

Юноша вывел из зала сына Персея. Внутри у него все клокотало, но он понимал, что впрямую рассердиться сейчас было бы неуместно.

– Послушай, Сфенел, – сказал царю Геракл, когда они спустились на несколько ступеней по темной лестнице, – я знаю, что, находясь в гостях, невежливо отказываться от угощений и даров. Но этот подарок я в самом деле принять не могу.

– Как так? – возмутился Сфенел. – Ведь я узнавал, и мне стало известно, что, находясь у Феспия, ты…

– Все верно, – прервал Геракл речь царя, не желая, однако, его переубеждать. – Твои люди тебя не обманули, но, как говорят, товар не по купцу.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что в Фиваиде в деревнях девушки краше. А уж про тех, что показываются при дворе Креонта, я и вообще молчу. Я не хотел говорить при твоих тиринфянках.

– Как так?

– Ну так. Приезжай к нам в гости – убедишься сам, – пригласил он царя, хорошо понимая, что тот не приедет. – Да и подарками мы уже обменялись, и мне как-то… не с руки…

– Понимаю, но все же…

– Сфенел! Я надеюсь, что ты в самом деле понял меня. Скажи, что я плохо себя почувствовал, устал или еще что-нибудь. А то они ведь все сгорают от желания, – ехидно улыбнулся юноша. – Счастливо тебе!

Прийдя в свои покои, Геракл поднял уже засыпавшего Лаодаманта. Затем, они вместе подняли Амфитриона, и уже втроем – давно видевшего сны Клита. Юный герой ни мгновения больше не хотел оставаться в этом доме. Далеко за полночь фиванцы достигли хижины Алкея. Там все поначалу перепугались, ибо посреди ночи собаки подняли необычно громкий лай, но в итоге были рады снова видеть у себя столь редких и столь дорогих гостей. Этот долгий-предолгий день закончился для путников там же, где и начался.

Засыпая, Лаодамант благодарил богов за то, что Геракл выдержал все испытания и теперь вернется со всеми в Фивы. Амфитрионов же сын в душе посмеивался над Сфенелом. «Да…, – думал он, – в делах Эрота все же нету на свете мужа искуснее кекропийца Феспия.»

Глава 7.

Следующий день фиванцы вместе с Алкеем, как и предполагалось, провели у Электриона. Тот жил в городе Мидее, что между Тиринфом и Микенами. Дом его был, конечно, не как пастушеская хижина амфитрионова отца, но все-таки тоже очень и очень скромным. Далеко не бедный Электрион объяснял это тем, что его любимые дома плавают по морю. Путешествия были его страстью, разделяемой так же и Анаксо. Бесстрашно, даже с грудным ребенком на руках, сопровождала она его всюду – и на Крит, и на тот, пока безымянный остров, о котором рассказывал Гераклу Эврисфей, и в Италию и в куда более дальние как западные, так и восточные моря и земли. Уйдя с царской службы на вольные хлеба, Электрион стал без опаски плавать всюду, а не только по налаженным городом связям. Так что фиванцам было о чем с ним потолковать.

Его и Анаксо сын впитал запах моря и корабельной сосны даже не с молоком матери. По словам родителей, он был зачат на корабле во время одного из плаваний. Так вот этот двенадцатилетний Иолай – так звали сына Электриона – тоже подпал очарованию Геракла. Совсем юный и столь щедро одаренный юноша, уже побывавший в битве и получивший первый удачный опыт начальства был, конечно, примером для мальчика. Иолай рассказывал Гераклу о путешествиях с отцом и матерью. Глубокое не по годам знание дела сочеталось у него с детской увлеченностью: он не только знал многое о тех странах, где ему удалось побывать, о расстояниях и длительности пути в то или иное место, об опасностях, подстерегающих путника, о неблагоприятных ветрах, течениях, мелях, – помимо этого он изумлялся тому, что в своих путешествиях нигде и никогда они не встречали края земли: больше того, всюду от местных племен они узнавали об их еще дальше живущих соседях. Ничтожными показались Гераклу сведения из рассказа Эврисфея, взгляд сфенелова сына – мелочным в сравнении со взглядом этого почти еще совершенного ребенка. Почувствовав в Иолае родственную душу, юный герой поведал ему о странах, куда нельзя доплыть на корабле и дойти посуху, странах, в которые душа человека попадает после смерти и в которых живут боги. Это вызвало у слушавшего с раскрытым ртом сына Электриона массу вопросов, отвечать на которые Геракл отказался, сославшись на то, что он уже и так рассказал очень многое и что ему, Иолаю, надо сначала это хорошенько обдумать.

Рассказ Геракла полностью занял воображение мальчика на несколько недель. Геракл и Иолай расстались друзьями. Они писали друг другу письма, но о тех странах, где Геракл побывал вместе с Афиной, не говорили больше никогда до их встречи в Иолке. Юный герой не чувствовал в себе еще силы всерьез учительствовать – напротив, он жаждал еще учиться сам.

Не в последнюю очередь по этой причине решил он заехать на обратном пути в Фивы в храм Матери Земли, у которого спускалась с Киферона к морю дорога из родного города. Проведя последнюю ночь в Пелопоннесе в доме Электриона и поблагодарив хозяина и молодую хозяйку за гостеприимство, фиванцы рано утром сели в свою повозку. К полудню они были уже на перекрестке у Мегар, где, как и на пути в Тиринф, подкрепили свои силы нехитрым обедом. До святилища оттуда было совсем недалеко. Миновав могилы героев похода Семерых, Клит остановил повозку в тени раскидистого платана. Там все путники решили вздремнуть кроме Геракла, который, как и хотел, направился к храму.

Здание этого храма было небольшим и, как казалось Гераклу, не соответствовало той молве, которая об этом храме ходила. Плоская крыша, низенькая колоннада и узкая лестница, идущая ко входу, виднелись уже с дороги. Подойдя ближе, он увидел несколько неизвестных ему алтарей. У одного из них, сложенного нарочито из темного камня были в большом количестве набросаны свежие плоды граната. Геракл уверенно направился к лестнице, поднялся и два раза дернул дверь, но она была наглухо закрыта. Юный герой осмотрелся. Вход в святилище был обращен к морю. Священный участок окружали редко насаженные низкие плодовые деревца, за которыми до самого обрывистого берега раскинулись уже убранные поля. Чуть поодаль вдоль моря стояло совсем небольшое поселение, вероятнее всего, для служителей и посетителей храма. Лишь со стороны дороги к храму примыкал тенистый сад, на самой окраине которого укрылись от полуденного зноя фиванские путники.

Мимо этого сада и вошел Геракл на территорию святилища с намерением поговорить с кем-то из жрецов, но, к несчастью, участок был совершенно пуст, а дверь храма – заперта. Тогда юноша не нашел ничего лучше, как зайти в сад: от лестницы к нему пролегала узенькая дорожка. В саду тоже никого не было. Побродив там по разделенным кустами закуткам со столами и скамейками, Геракл наткнулся на довольно странное место. Все в этом саду было довольно обычно кроме него. На том месте стояли четыре больших, почти по пояс высотой, каменных куба. На двух из них сверху были укреплены расписанные чаши. На содержание росписей Геракл не сразу обратил внимание. Ему только бросилось в глаза, что сделаны рисунки были совершенно по-разному. Побродив еще немного, он неожиданно для себя вышел к стене храмового здания, а точнее, к находившейся в ней боковой двери. Эта дверь в отличие от той, к которой вели ступени была намного ниже человеческого роста. Казалось, что задумавший ее рассчитывал, что тот, кто пожелает проникнуть внутрь запертого храма, просто не найдет ее. Взявшись за дверную ручку и раздумывая заходить или нет, Геракл вдруг почувствовал, что его тянут вперед.

Испугавшись, что нарушил священный покой, юноша отдернул руку. Из двери показалась женская голова, покрытая наброшенной на нее накидкой. Увидев незнакомца, женщина в пышном, вероятно, жреческом одеянии, сначала вздрогнула от неожиданности, а затем, притворив за собой дверь, всем своим телом довольно грубо оттолкнула его.

– А я думала, это ветер стучит дверями, – сказала она будто бы в сторону и строго спросила, показывая на надпись слева от двери: – Неужто ты читать не умеешь? А я ведь каждого посвященного знаю в лицо.

Геракл оторопел от такого приема. Впрочем, он чувствовал себя отчасти виноватым: надпись-то он действительно не заметил, а она, ни много ни мало, под страхом смерти запрещала вход в эту часть храма непосвященным в мистерии Дочери.

– Прости меня, – отвечал юноша, – Я очень хотел с кем-то поговорить.

– Быть может, ты сначала назовешь себя? – снова спросила женщина.

– Да, конечно. Я – Геракл, сын Амфитриона, фиванец. Держу путь из Тиринфа. Поверь, намерения мои самые добрые.

Геракл явственно ощутил перемену в лице этой жрицы. Ее насупленные брови в миг распрямились, и без того большие глаза растворились еще сильнее, уста приобрели мягкость, свидетельствующую о благоволении к гостю.

– Тот ли ты Геракл, о котором ходит множество слухов? – спросила жрица.

– Слухи обо мне ходят, это я уже знаю. Мне интересно, что же достигло твоих ушей?

– Разное. Но между прочим говорят, что твой отец – едва ли не сам вседержитель Зевс.

– Чтобы ответить тебе на это, о женщина, я должен знать, кто ты, – сказал Геракл.

– Я – Диотима, главная служительница храма Матери Земли. Не желаешь ли присесть? Так удобнее вести разговор.

Она жестом пригласила Геракла за один из столиков в саду, и он принял ее приглашение. Когда они сели друг против друга, Диотима положила на стол кисти рук. Они единственные выдавали ее не слишком молодой возраст. В остальном же, она казалась не девой и не старухой – женщиной в самом расцвете, каковою все и представляли ее богиню. Глаза ее, то отливавшие темной-темной зеленью, то вдруг неожиданно буревшие, были мудры и ясны. Накидка на голове скрывала пышные, убранные в пучок темноватого оттенка волосы. Кожа на лице, шее и руках до запястий будто излучала слабый, набранный от солнца белый свет.

– Ну что ж, коль ты здесь главная, – начал разговор Геракл, – мне нет смысла скрываться. Я – действительно сын Зевса. Скажи мне, Диотима, от чего в твоем храме пусто? Сейчас ведь едва за полдень, и солнце еще очень высоко.

– Больше недели, Геракл, мы справляли Нисхождение Дочери. Служители и служительницы работали день и ночь, не покладая рук, потому сегодня я всех отпустила.

– Но сама ты не отдыхаешь. Почему?

– Потому что всякий раз после Нисхождения для меня наступают трудные дни.

– Что же тебя тяготит?

Диотима опустила голову и сложила руки в тихой молитве. Через некоторое время она сначала подняла глаза, посмотрев на юного героя исподлобья, и лишь затем разогнула шею.

– Ответ на твой вопрос, Геракл, заставлял бы меня нарушить тайну мистерий, – отвечала она, улыбаясь, – но, видимо, называющие тебя сыном бога, правы. Богиня не против раскрытия тайны тебе. Она говорит, что ты и так все знаешь.

У юноши загорелись глаза. История о Дочери богини, которую ему вкратце поведал отец на пути в Тиринф, показалась ему в самом деле очень похожей на историю Персефоны.

– Быть может, это и правда, – сказал он. – Так ты расскажешь?

– Хорошо, пойдем.

Диотима встала и подвела Геракла к большим каменным кубам.

– Смотри, – сказала она, присев на корточки и показывая на первую из чаш, – это Дочь нашей богини, а рядом с ней – это ее сестра.

На чаше были действительно нарисованы две женские фигуры. Роспись была совершенно безыскусной, если не сказать, грубой. Художник, делавший ее не знал другого способа изображения кроме тонких линий – ими намечались контуры тел и ими же тянулись от тела конечности. Дети на песке рисуют примерно так же.

– Можно узнать, сколько лет этой чаше? – спросил Геракл. – Ведь так не рисуют наверное уже очень давно.

– Этого никто не знает. Ни моя предшественница, ни предшественница моей предшественницы не знали, когда она появилась у нас. Все, что я знаю о ней, как и о другой чаше, – это то, что в разное время, но много столетий назад, их привезли к нам критяне. Обрати внимание на этот цветок. На следующей чаше Дочь держит его в руках, но теперь она увлекается под землю темным бородатым богом.

Вторая чаша была выполнена с заметно большим искусством. Мужское и женское тело хорошо различались, формы и одежда прорисованы объемнее и только лица были еще недостаточно определены.

– Диотима, теперь я вижу, что твоя богиня не ошиблась. Мне кажется, я знаю и ту, что ты называешь Дочерью, и ее сестру. Я видел их.

– Где же? – вставая и направляясь обратно к столу, спросила жрица.

– Дочь я видел в том самом подземном царстве, куда увлек ее бородатый бог, в Аиде.

– Как так? – Диотима прикрыла рукой рот от испуга. – Ты был там один?

– Нет, конечно нет. Я был ведом сестрою.

Жрица облегченно вздохнула.

– Ты порядком напугал меня. Так что же ты скажешь о Дочери?

– Она проводит в Аиде треть года, помогая страждущим душам. Ни стражники, ни тамошний царь больше над нею не властны. Так рассказала мне ее сестра.

– А что же она делает в остальное время?

– Готовится к следующему Нисхождению, набирает силы.

– Вот оно что… – задумалась Диотима. – Понимаешь ли, Геракл, тайна наших мистерий состоит в том, что с какого-то времени Дочь стала нам являться в день Нисхождения, когда, как мы считаем, она была похищена.

– А как давно это стало случаться?

– Ты, должно быть, был в то время еще ребенком. Девятнадцать лет назад. Тогда была жива еще моя предшественница. И через какое-то время к нам снова прибыли критяне и привезли еще одну чашу.

– Я помню этих людей. Мы всей семьей переезжали тогда из Тиринфа в Фивы, а их корабль налетел на мель, и они не могли подойти к святилищу. Мы подвезли их.

– Верно-верно, их привезли на нагруженной всяким скарбом повозке. И мальчик там был. Мне сразу понравилась мать этого семейства. Она была одной из первых, кого я уже сама посвящала в мистерии. Точно-точно, Алкмена, дочь Электриона, родом тиринфянка, ныне живущая в Фивах. Кто бы мог подумать, что у нее такой удивительный сын! Так вот, – продолжала служительница, – те критяне тоже говорили о том, что Дочь освобождена, и потому является нам. Но я не понимала, почему мы тогда должны по-прежнему справлять Нисхождение. Теперь благодаря тебе я знаю.

Геракл не знал, что ответить радующейся Диотиме. Он лишь неотрывно смотрел на нее: ему казалось, он понял, что за свет исходил от нее – через нее светила сама Персефона. Впрочем, безотчетная радость ее длилась недолго. Свет как будто-бы притух. Видимо, что-то продолжало ее тяготить.

– Знаешь, что меня удивляет, Геракл? – вдруг спросила она. – Почему появляется столько новых богинь?

– А что в этом удивительного?

– Вот, послушай. Каждая главная служительница Матери Земли должна совершить путешествие на Крит. Совершила его в свое время и я. И вот, что рассказывают тамошние служители моей богини. Когда-то давно люди не возделывали землю, не знали металлов, не плавали на кораблях. Все, что им было нужно – это добыть себе пропитание и продолжить свой род. Из богинь они почитали лишь одну Великую Мать. Рожавшая детей мать оставалась владычицей и на земле. Но затем люди узнали металл, подняли паруса и вспахали борозды. Править племенами стали мужчины, и тогда люди узнали и богов-мужчин, в числе которых и твой отец Зевс. Вот я и не знаю, для чего же появляется столько новых богинь-женщин?

Диотима посмотрела какое-то время на Геракла, затем опустила глаза, словно в раздумье, и снова продолжила:

– И еще, на Крите рассказывают, что где-то сохранились женщины, так и не смирившиеся с главенством мужчин. Но чтобы сохранить свое племя, они вынуждены были стать столь же воинственными, как и мужчины: они носят медный панцирь, щит и меч и могут быть безумно свирепы в бою. Если же к ним в руки случайно попадет мужчина… нет, я лучше не буду этого рассказывать – да уберегут тебя боги от такого несчастья. Так вот, что я думаю, Геракл, не их ли время сейчас настает?

– Знаешь, – почти незадумываясь отвечал юноша, – сестра Дочери являлась мне очень похожей: она носит и панцирь, и щит и к тому же очень умело правит колесницей. Меча только я не видел при ней никогда. Но она по ее же словам – душа нашего ахейского народа. Так что, если эти воинственные женщины, о которых ты говоришь, сунутся к нам, она должна быть на нашей стороне несмотря на внешнее с ними сходство.

– Твои слова, Геракл, внушают надежду. Я благодарна тебе. Для меня многое стало ясно.

– Я рад, что мог быть полезен тебе, Диотима. Мне пора продолжить путь, мои спутники ждут меня. Но прежде, скажи мне, ведь у тебя есть и третья чаша, не так ли?