Комментарий к Метафизики Аристотеля. (Книги VI-X)

[E1. 1025b. 407]

(возьмём для примера её) не доказывает, но оно не занимается и тем, существует ли человек или нет, а лишь говорит [о нём]. И это разумно: поскольку невозможно было иначе показать, что человек существует, если не показано, что существует двуногое пешее живое существо, а это показать невозможно (ибо доказательства определения не существует, но [существование] становится ясным через доказательство, как он сказал буквально во II книге «Вторых Аналитик»), то ясно, что и существование человека не будет доказано. Поскольку же, как сказано, одной и той же мыслительной способности свойственно делать ясным и «что это», и «существует ли», но «что это» она не доказывает, ясно, что она не докажет и «существует ли». А то, что тому, кто намеревается доказать существование, необходимо также показать и суть бытия, тому же, кто доказывает существование, возможно и не показать сути бытия, — ясно. Ведь если кто-нибудь предложит нам доказать, что человек существует, и если мы скажем ему: «Если кто-либо покажет, что существует живое существо, согласишься ли ты, что существует и человек?», очевидно, он не согласится; ибо он тотчас возразит, что и лошадь есть живое существо; как же из доказательства того, что существует живое существо, будет доказано, что существует человек? Если же мы скажем: «А что, если будет показано, что существует двуногое пешее живое существо, признаешь ли ты, что существует человек?», очевидно, он согласится и признает это. А если так, то правильно было сказано, что тому, кто намеревается доказать существование человека, следует показать и его суть бытия — его определение.

«Поскольку же и ... сущего». Он намеревается показать, что физика есть некая теоретическая наука, а не практическая, или что она имеет дело с таким сущим, которое имеет начало движения и покоя в самом себе, а таково физическое тело. Но если она занимается телом, имеющим начало движения и покоя, а всякое круговращающееся [небесное] тело имеет начало движения, но не имеет начала покоя, то небесное [тело] не есть физическое тело. Или же оно имеет начало и покоя: ибо само вечное вращение вокруг одного и того же и перемена места есть покой, и оно движется неподвижно и покоится удивительным образом, двигаясь. Доказательство же того, что физика есть некая теоретическая наука, он проводит по необходимости: ведь показав, что она оказывается теоретической, он показывает, что она исследует скорее форму, чем материю, а форма и есть суть бытия каждой вещи. Тот же, кто в большей степени созерцает суть бытия каждой вещи, должен понимать, что же такое суть бытия, что и предстоит исследовать. Но и исследование сути бытия необходимо возникает.

Поскольку настоящее исследование ищет сущее как сущее и его

[E1. 1025b. 408]

начала, а познавать сущее как сущее означает уметь делать ясной суть бытия всего, очевидно, что это исследование необходимо. Он показывает, что физика есть наука теоретическая, умозаключая следующим образом: физика есть наука; всякая наука либо теоретическая, либо практическая, либо творческая; следовательно, и физика будет либо теоретической, либо практической, либо творческой; но она не практическая и не творческая; следовательно, теоретическая. То, что физика есть наука и что всякая наука либо практическая, либо теоретическая, либо творческая, он опустил как ясное и вполне очевидное и не доказывает; но меньшую посылку — «однако она не практическая и не творческая» — он доказывает так. Следует заметить, что он в более общем смысле называет искусства науками. Итак, меньшую посылку он доказывает так: у предметов практики и творчества начала и причины движения или покоя не находятся в них самих; у физических [вещей] начала и причины находятся в них самих; следовательно, физические [вещи] не суть ни предметы практики, ни предметы творчества. Следовательно, и наука о физических [вещах] не является ни практической, ни творческой. И вывод, и ход рассуждения ясны. Сам же он через [слова] «ибо у творческих [вещей] начало — в творящем» заключил: «[начало] есть или ум, или искусство, или некая способность, [или творящие творят] творимое умом, искусством или способностью, [происходящей] от ума и искусства». Возможно, однако, что «τῶν μὲν γὰρ ποιητικῶν» (ибо у творческих) следует понимать не в активном смысле, чтобы подразумевались причины, но в пассивном, чтобы было «τῶν ποιουμένων» (у творимых) вместо «τῶν ποιουμένων» (у творимых [вещей]). Что он это так понимает, я заключаю из последующего: «у практических же [начало] — в самом действующем, а именно выбор». И если его следует так понимать, то сказанное было бы ясно, и через «ἢ ἐν τῷ ποιοῦντι» (или в творящем) мы поняли бы «в них самих». Итак, если следует доверять моему толкованию, нужно понимать это изречение так: как начало творимых [вещей], будь то ум, искусство или некая способность, находится в творящем, а не в творимых, так и начало практических [дел], будучи выбором, находится не в предмете действия, а в действующем. Ибо если предмет действия и предмет выбора — одно и то же, а выбор не находится в предмете выбора, то ясно, что он не находится и в предмете действия. Творческой же наукой является,

[E1. 1025b. 409]

как он сказал более подробно в «Этике», озаглавленной «Никомахова», та, чьё произведение остаётся и после деятельности, как, например, строительное искусство: ведь после строительства остаётся его произведение — дом. Практической же — искусство танца, ибо после танца ничего не остаётся. Итак, ясно, что физика есть некая теоретическая наука, и он заключает и говорит: «так что если всякое размышление либо практическое, либо творческое, либо теоретическое, то физика, если она не практическая и не творческая (это нужно подразумевать), была бы некоей теоретической [наукой]», но теоретической о физическом предмете. Это он обозначил через «о таком сущем, которое способно двигаться». Как было сказано о теоретической [науке] и о физике, что в ней форма больше всего связана с материей, так и он, сказав, что она теоретическая и о таком сущем, которое способно двигаться, прибавил «и о сущности, [выраженной] в определении, по большей части», говоря то же самое, что физика занимается и материальной сущностью, но в меньшей степени, а в большей степени или по большей части — сущностью, [выраженной] в определении и формой. Сказав же, что она о сущности, [выраженной] в определении, по большей части, и добавив «и только отделимой», он, по-видимому, говорит, что она — о форме, и не только об отделимой, но и о неотделимой. И говорит он это: что она — об отделимой и о неотделимой, но «и только отделимой» он сказал вместо «только и отделимой», либо о сущности только неотделимой или не могущей быть отделённой от материи. Сказав это, он прибавляет: «не должно оставаться незамеченным, каким образом [понимать] суть бытия и определение», то есть не должно оставаться незамеченным, как в физических [вещах] следует искать суть бытия и определение, нужно ли, определяя физическую вещь, включать в определение и подлежащую определяемому материю или нет. Ибо если, проводя исследование о сути бытия или об определении, мы не знаем, следует ли определять с материей или без неё, то ничего нельзя сделать. Итак, сказав, что без этого исследование ничего не даёт, он проводит различение, показывая, что определяющему какую-либо физическую вещь необходимо принимать в определение и материю, и что невозможно определить без неё. Всё это он заранее подготавливает и предустраивает, чтобы на основании этого показать, что физическая форма не может существовать отдельно сама по себе, без материи, как утверждали те, кто полагал идеи. Проводит же он различение, говоря: «из определяемых или из того, что есть», то есть из определяемых и тех, чью суть бытия мы излагаем, одни подобны «курносому»; ибо как курносое невозможно определить, не принимая

[E1. 1025b. 410]

нос как подлежащую ему материю, так и физические формы невозможно определить без материи, называя материей, как он скажет во второй книге этого [сочинения], роды и видовые отличия, предшествующие последнему отличию. Но и мы скажем об этом, когда он сам будет говорить об этом подробно. Итак, одни [из определяемых] подобны «курносому», другие — «полому». Различие же между курносым и полым состоит в том, что у курносого субстрат определён — нос; ибо без него курносого не существует: говоря «курносое», мы имеем в виду «вогнутый нос». Полость же не имеет определённого субстрата, но иногда [находится] в чувственной, физической материи, а может быть и без чувственной материи. Что она есть в чувственной материи — очевидно, ибо полыми бывают и земля, и железо, и медь, и многое другое. Но она есть и в нечувственной [материи]: мы можем помыслить полое, не находящееся ни в железе, ни в дереве, ни в чём-либо из сущих или чувственных [вещей]; курносое же без субстрата помыслить невозможно. Итак, сказав, что из определяемых одни подобны «курносому», другие — «полому», он прибавляет: «если же все физические [вещи] обозначаются подобно курносому», то есть как то не может мыслиться без субстрата или материи, так и эти (ибо это он обозначил через «ведь определение ни одной из них не [обходится] без движения», назвав движением материю), то ясно, что в физических [вещах] суть бытия и определение следует искать вместе с материей. Физик настолько нуждается в материи для определения, что он рассматривает и неразумные души, чтобы определять их, поскольку они не существуют без материи и неотделимы от своего субстрата. Если же он рассматривает и разумные [души], то причина этого указана нами в [трактате] «О душе». Итак, сказав во второй раз: «если же все физические [вещи] обозначаются подобно курносому», он ясно перечислил, каковы физические [вещи], обозначаемые подобно «курносому», — как нос, глаз и прочее, — а также те, которыми занимается математическая теория. Отделив физику от практической и творческой [наук] тем, что показал её теоретической, а тех — нет, теперь он отделяет её и от математики, умозаключая здесь примерно так: математика, будучи мыслительной [наукой], занимается неподвижным и отделимым; физика, будучи мыслительной [наукой], не занимается ни неподвижным, ни отделимым; следовательно, физика не есть математика. Вот каков был бы силлогизм. Из посылок одну — что физика не о неподвижном и не об отделимом, но о движущемся и неотделимом — он показал многократно. А то, что математика — о неподвижном и отделимом, он не показал, но покажет в последующих книгах, как обстоит дело. Пока же он сказал: «но является ли [математика наукой] о неподвижном и отделимом, сейчас неясно». Это равнозначно

[E1. 1025b. 411]

тому, что мы принимаем математику как занимающуюся неподвижным и отделимым, но действительно ли она о таковых, сейчас неясно; однако ясно, что некоторые математические [предметы], чтобы сказать обо всех, или неподвижны, или математика рассматривает их как отделимые. Таким образом отделив физику от других [наук], теперь он отделяет первую философию от физики и математики, говоря: «если же ... познать», но [это дело] теоретической [науки], не физики и не математики. Он не сказал, что вечное и неподвижное существует, но «если существует», поскольку это ещё не доказано. Итак, если существует вечное и неподвижное, то ни физике, ни математике не свойственно созерцать его: ведь физика — о движущемся или неотделимом, и, будучи о таковом, она не созерцает неподвижное и отделимое. Но и математике не свойственно созерцать это, потому что, даже если она и о неподвижном, но оно, как он покажет, также и отделимо, находясь в субстрате и материи. Слово же «некоторые» добавлено из-за оптики, гармоники и астрономии: ведь оптик занимается отделёнными или материальными линиями, подобно же — музыкант и им подобные. А слово «возможно» стоит потому, что ещё не доказано, что ничто из математических [предметов] не является отделимым и [существующим] само по себе. «Необходимо, чтобы все причины были вечными, особенно же эти». Сказав: «если существует вечное, неподвижное и отделимое, то ясно, что познание его — дело теоретической [науки]», и [что] оно, каково бы оно ни было, во всяком случае есть причина прочих [вещей], он говорит, что всякая причина и начало необходимо вечны. Если всякая причина возникает, то она, по крайней мере, возникает из другой, и так до бесконечности; особенно же, говорит он, необходимо, чтобы эти причины были вечными, называя «этими» отделимые и неподвижные; и он привёл причину, почему им необходимо быть вечными: «ибо они — причины явленных божественных [вещей]». Это из-за краткости сказано довольно неясно. Я же думаю, что смысл сказанного таков. Эти неподвижные и отделимые [причины] суть причины божественных [вещей], то есть сфер и божественных тел, каковые сферы суть причины для явленных, то есть для [вещей], подверженных возникновению, — причины их возникновения и уничтожения; ибо движение этих [сфер] производит возникновение и уничтожение. Но если круговращающееся [тело] доказано как вечное в [трактате] «О небе», то причина круговращающегося тела тем более будет вечной. Или же в [выражении] «ибо они — причины явленных божественных [вещей]» слово «они» сказано вместо «оно», и он имел бы в виду следующее: поскольку среди чувственных [вещей] есть божественные (ибо таково всякое круговращающееся тело), первая причина является причиной таких чувственных и божественных [тел], что равнозначно следующему: даже если первая и неподвижная причина является причиной неких умопостигаемых или божественных [вещей], — неясно; однако,

[E1. 1026a. 412]

то, что она является причиной чувственных, божественных и круговращающихся тел, — очевидно. В некоторых списках стоит: «ибо они — причины явленных чувственных [вещей]», что означало бы следующее: эти неподвижные и отделимые [причины] суть причины явленных чувственных [вещей], вместо «явных для чувственного восприятия причин». Ибо всякая [причина], и материя, и форма, не явлена чувственному восприятию; круговращающиеся же тела явлены чувственному восприятию, потому что они — причины возникновения и уничтожения: ведь солнце, становясь севернее, есть причина возникновения, а южнее — уничтожения. Если же из сущих одни неотделимы и движутся, другие неотделимы и неподвижны, а третьи отделимы и совершенно неподвижны, то ясно, что существуют три исследования: физика — о неотделимом и движущемся, математика — о неотделимом и неподвижном, а теология — об отделимом и совершенно неподвижном. «Не неясно, — говорит он, — что если где и пребывает божественное, то оно пребывает в такой природе», — то есть [и] не неясно, что божественное относится к отделимой и неподвижной природе. Если же божественное есть, как оно и есть, самое ценное из всего, то подобным же образом и теология — самая ценная из наук, ибо, будучи о божественном, она самая ценная — о самом ценном.

Ибо как теоретические [науки] предпочтительнее практических и творческих, так и теология [предпочтительнее] теоретических, например математики. А то, что она самая предпочтительная из всех, он добавляет: «Ведь можно было бы задаться вопросом, является ли первая философия общей», — так чтобы она охватывала все [науки] и они были бы подчинены ей, как части подчинены общему, — «или же она не общая, но [наука] об одном [роде сущего]», подобно тому как медицина, астрономия и прочие, отсекая некую часть сущего или некую природу сущего, рассматривают её, так же и она.

Ибо как в математических [науках] это обнаруживается: и геометрия — о величинах, астрономия — о звёздах, другая — о другом, а математика вообще является общей для всех, — так что же мешает и физике быть о какой-то [части] сущего, или математике — о другой, а теологии быть общей для всех? Итак, задав вопрос в форме апории, он отвечает и говорит: «Если же нет какой-либо иной сущности помимо составленных природой», то есть если бы не существовало никакой сущности помимо существующих и чувственных, то физика была бы первой и общей [наукой]; «если же есть некая иная, неподвижная и отделимая сущность, то эта сущность будет первее физической, и философия, [занимающаяся] этой наукой, будет и первой из всех, и общей по отношению к другим, и охватывающей их, но как первая, и её делом будет исследовать и созерцать сущее как сущее».

Ε2. О различных значенияхсущего. (стр. 413-418)

o Четыре значения сущего: (1) по совпадению (κατὰ συμβεβηκός), (2) как истинное (и ложное как не-сущее), (3) по фигурам категорий, (4) в возможности и действительности. (стр. 413)

o О сущем по совпадению (привходящем) как о предмете софистики. (стр. 413-414)

o Примеры софистических софизмов (о тождестве грамматика и музыканта, о рождении и вечности). (стр. 414-415)

o Доказательство того, что привходящее бытие близко к не-сущему и не является предметом науки. (стр. 416)

o Материя как причина привходящего бытия (в примере с пятипалостью). (стр. 417-418)

E2. 1026b. 413

Εἰ δὴ καθόλου εἴη ὡς πρὸς τὰς ἄλλας, τὰ δὲ καθόλου καὶ τιμιώτερα αἱρετώτερα τῶν μὴ τοιούτων, αἱρετωτέρα ἄρα αὕτη ἡ ἄλλων. Καὶ οἶμαι ὅτι οὐκ ἠρώτα ὅτι «πότερόν ποθ' ἡ πρώτη φιλοσοφία καθόλου ἐστίν,» τὸ καθόλου καὶ τοιοῦτον ἠρώτα οἷον ἡμεῖς ἐξεδεξάμεθα ἀντὶ τοῦ περιέχουσα τὰς ἄλλας, ἀλλὰ «τὸ καθόλου ἀντὶ τοῦ βελτίων καὶ τιμιωτέρα. Καὶ εἰ μέλλεις τοῖς ἑξῆς συνάδειν οὕτω χρὴ ἐρωτᾶν καὶ ἀκούειν, πότερόν ποθ' ἡ πρώτη φιλοσοφία καθόλου ἐστὶ ἢ τῶν ἄλλων αἱρετωτέρα, καὶ ἔστι κατάλληλος αὕτη ἡ ἐρώτησις συνάδουσα τῇ ἀποκρίσει, τῇ «εἰ μὲν οὖν μή ἐστί τις ἑτέρα οὐσία παρὰ τὰς φύσει συνεστηκυίας».

(2) «Ἀλλ' ἐπεὶ τὸ ὂν τὸ ἁπλῶς λεγόμενον λέγεται πολλαχῶς». Εἰπὼν ὅτι αὕτη τῶν ἄλλων ἐπιστημῶν ἐστὶν ἡ θεολογικὴ καὶ ταύτης μόνης ἐστὶ τὸ θεωρεῖν τὸ ὂν ᾗ ὂν καὶ τὰ τούτῳ συμβεβηκότα, λέγει· ἐπειδὴ τὸ ὂν πολλαχῶς λέγεται, ἕνα μὲν τρόπον, ὡς εἴρηται, τὸ κατὰ συμβεβηκός, ὥσπερ ὁ Πολύκλειτος ἀνδριάντος αἴτιος (καθ' αὑτὸ μὲν γὰρ αἴτιος τῷ ἀνδριάντι ὁ ἀνδριαντοποιός, τὸ δὲ Πολύκλειτος συμβεβηκός· συνέβη τῷ ἀνδριαντοποιῷ Πολυκλείτῳ εἶναι)· ἄλλον δὲ τρόπον ὂν λέγεται τὸ ἀληθές, ὥσπερ ἔμπαλιν τὸ μὴ ὂν τὸ ψεῦδος (τὸ γὰρ καθῆσθαι τὸ Σωκράτους λέγειν ὅτι Σωκράτης κάθηται, ἀληθὲς ὑπάρχον, [ὂν] λέγεται)· [ἔστι] γὰρ [τὸ] [λεγόμενον], τοῦτο δ' ἐστὶ τὸ καθῆσθαι, διότι ἔστιν· ἄλλον δὲ τρόπον ὂν λέγεται τὰ σχήματα τῆς κατηγορίας, οἷον τὸ τί, τουτέστιν [ἡ οὐσία], τὸ δὲ ποσόν, τὸ δὲ ποιόν, [καὶ] εἴ τι ἄλλο σημαίνει τὸν τρόπον τοῦτον· παρὰ πάντα ταῦτα ὂν λέγεται τὸ δυνάμει καὶ ἐνεργείᾳ (λέγομεν γὰρ καὶ ἐνεργείᾳ ὕδωρ ὅτι ὕδωρ ἐστίν, ἀλλὰ καὶ ὂν ἀέρα καὶ τὸ πῦρ φαμεν ὕδωρ ὅτι δύναται γενέσθαι)· ἐπειδὴ οὖν, ὡς εἴρηται, πολλαχῶς λέγεται [τὸ] ὄν, πρῶτον περὶ τοῦ κατὰ συμβεβηκὸς ὄντος ῥητέον ὅτι οὐδεμία ἐστὶν αὐτῷ ἐπιστήμη, οὐδὲ θεωρεῖ τις περὶ αὐτοῦ. Σημεῖον δὲ τὸ μηδεμιᾷ ἐπιστήμῃ ἐπιμελὲς εἶναι περὶ αὐτοῦ, οὔτε [πρακτικῇ] οὔτε ποιητικῇ οὔτε θεωρητικῇ. Οὐδεὶς γὰρ ποιῶν οἰκίαν ποιεῖ [καὶ] ὅλως οὐδὲ τίνα συμβαίνει τῇ γινομένῃ οἰκίᾳ· ἄπειρα γάρ ἐστι, τῶν δ' ἀπείρων οὐ φροντίζει. Οὐδεὶς τῶν οἰκοδόμων φροντίζει, εἰ ἡ γινομένη οἰκία τῷ μέν ἐστι φέρε εἰπεῖν νοσώδης [ἢ] τῷ Πλάτωνι ὑγιεινή, ἢ Θεοφράστῳ μὲν ὑγιεινὴ Ἀλεξάνδρῳ δὲ λυπηρά. Ὁμοίως δὲ οὐ σκοπεῖ εἴπερ ἡ γινομένη οἰκία, [οὐδὲ] ἐὰν ἡ αὐτὴ τῷ ἀνθρώπῳ ἁπλῶς ὑπάρχει· καὶ εἰ ἑτέρα ἁπάντων τῶν

E2. 1026b. 414

ὄντων αἰσθητῶν καὶ νοητῶν, οὐδὲν ἐννοεῖ, ὥστε δῆλον ὡς, εἴπερ τι τῶν εἰρημένων ὁ φροντίζει, οὔτε τῷ νοσώδη εἶναι τὴν οἰκίαν ἐστὶν ἡ οἰκοδομικὴ ποιητικὴ οὔτε τὸ ὑγιεινὴν οὔτε ἄλλου οὐδενὸς τῶν συμβαινόντων τῇ γενομένῃ οἰκίᾳ, τὸν αὐτὸν τρόπον οὐδὲ ὁ γεωμέτρης τὰ κατὰ συμβεβηκὸς ὑπάρχοντα τοῖς σχήμασι σκοπεῖ· οὐ θεωρεῖ γὰρ εἴτε ξύλινά ἐστιν εἴτε λίθινα τὰ σχήματα, οὐδέ τι, φησίν, ἕτερον τρίγωνον ἢ τρίγωνον δύο ὀρθὰς ἔχον, σκοπεῖ. Τοῦτο δὲ ἐλλιπῶς εἴρηται, δεῖ δὲ προσυπακούειν τὸ ξύλινον ἢ ἄλλο τι τοιοῦτον, ἵνα τὸ πᾶν τοιοῦτον· οὐδ' εἰ ἕτερόν ἐστι τὸ ξύλινον τρίγωνον καὶ ἕτερον αὐτὸ τὸ τρίγωνον καὶ ἡ φύσις αὐτοῦ, ἀντὶ τοῦ τὸ ἔχον τὰς τρεῖς δυσὶν ὀρθαῖς ἴσας, σκοπεῖ, ἀλλὰ τοῦτο μόνον ζητεῖ, εἰ παντὸς τριγώνου αἱ τρεῖς γωνίαι δυσὶν ὀρθαῖς ἴσαι εἰσίν· εἰ δὲ ξύλινά εἰσιν εἴτε λίθινα, οὐδαμῶς θεωρεῖ. «Ὥστε», φησί, λέγων τοῦτο ὃ [λέγεται] τὸ συμβεβηκὸς μηδένα θεωρεῖν, «εὐλόγως συμπίπτει» ὥσπερ γὰρ ὄνομα τι μόνον τὸ τῷ συμβεβηκότι ἐστίν ὥσπερ ὁ τραγέλαφος ὄνομα μέν ἐστι, πρᾶγμα δὲ ἡ φύσις τις καὶ ὅλως τι ὂν οὐδαμῶς ἐστίν, οὕτω καὶ τὸ κατὰ συμβεβηκὸς ὂν ὄνομα μόνον ἐστί, καὶ τὸ οἰκίαν νοσώδη ἢ ὑγιεινὴν λέγειν ὄνομα μόνον, πρᾶγμα δὲ οὐδαμῶς. Εἰ γὰρ τι ὑφεστώς, ὥσπερ τὸ πῦρ παντὸς τοῦ εἰς αὐτὸ ἐμπίπτοντός ἐστι καυστικόν, οὕτω καὶ ἡ οἰκία πάντων τῶν εἰς αὐτὴν εἰσιόντων ἢ ἂν ἢ νοσώδης ἢ ὑγιεινή· νῦν δὲ οὐκ ἔστιν, ἀλλὰ τῶν μέν ἐστιν ὑγιεινὴ τῶν δὲ νοσώδης· ὥστε ὄνομα μόνον ἀλλὰ καὶ πρᾶγμα· οὐδεὶς δὲ περὶ τῶν μὴ ὄντων σκοπεῖ, ὥστε εὐλόγως συμπίπτειν μηδένα περὶ αὐτοῦ σκοπεῖν. Καὶ διὰ τοῦτο, φημὶ δὴ διὰ τὸ τὸ κατὰ συμβεβηκὸς ὄνομα [μόνον] εἶναι, οὐ μὴν καὶ ὄν τι, ἀναστρέφεται δὲ ἡ σοφιστικὴ περὶ τὸ κατὰ συμβεβηκός, [ὡς] ἔταξεν αὐτὴν ὁ Πλάτων περὶ τὸ μὴ ὄν, ὡς ὄντος τοῦ κατὰ συμβεβηκὸς μὴ ὄντος. Ὅτι δὲ οἱ τῶν σοφιστῶν λόγοι πάντες περὶ τὸ συμβεβηκὸς καὶ τὸ μὴ ὂν εἰσι, δῆλον. Ἐρωτῶσι γάρ, πότερον ταὐτόν ἐστι τὸ γραμματικὸν τῷ μουσικῷ ἢ οὔ; εἰ μὲν οὖν ἐρεῖς ὅτι οὔ, ἀποκρίνονται λέγοντες· ὁ Σωκράτης γραμματικός ἐστιν· ἔστι δὲ ὁ γραμματικὸς Σωκράτης ὁ αὐτὸς τῷ Σωκράτει· ἀλλ' ὁ Σωκράτης καὶ μουσικός ἐστιν· οὐκοῦν ὁ μουσικὸς Σωκράτης ὁ αὐτός ἐστι τῷ Σωκράτει· ὁ μουσικὸς ἄρα Σωκράτης ὁ αὐτός ἐστι τῷ γραμματικῷ Σωκράτει· εἰ δὲ τοῦτο, καὶ τὸ μουσικὸν ταὐτόν ἐστι τῷ γραμματικῷ. Ψεῦδος ἄρα ὅτι τὸ μουσικὸν οὐ ταὐτόν ἐστι τῷ γραμματικῷ· ταὐτὸν ἄρα. Ἢ πάλιν, εἰ τὸ μουσικὸν ἕτερόν ἐστι τοῦ γραμματικοῦ, καὶ ὁ γραμματικὸς Σω

E2. 1026b. 415

κράτης ἕτερος ἔσται τοῦ μουσικοῦ Σωκράτους· ὁ Σωκράτης ἄρα ἕτερός ἐστιν αὐτὸς ἑαυτοῦ. Ἐγγίνεται δὲ ὁ παραλογισμὸς ἐκ τοῦ εἶναι ταὐτὸν τὸν μουσικὸν Σωκράτη τῷ γραμματικῷ Σωκράτει ἢ μὴ εἶναι, τῷ μὲν ὑποκειμένῳ ταὐτόν, τῷ λόγῳ δὲ ἕτερον. Εἰ μὲν οὖν ἕτερον ἐρεῖς τὸ μουσικὸν τοῦ γραμματικοῦ, οὕτω παραλογίζονται· εἰ δὲ ταὐτόν, ἀποκρίνονται ὡς εἰ ταὐτόν ἐστι τὸ γραμματικὸν τῷ μουσικῷ, ὅτε γραμματικός, ἐκεῖ ἔσται καὶ μουσικός, ὥσπερ καὶ ὅτε βροτός, ἐστὶν ἄνθρωπος. Ἀλλ' ὁ [Ἀρίσταρχος] γραμματικὸς μέν ἐστι, μουσικὸς δὲ οὐκ ἔστιν· οὐκ ἄρα ταὐτὸν τῷ μουσικῷ τὸ γραμματικόν. Πάλιν κοινῶς πάντων δοξαζόντων ὅτι πᾶν τὸ ὂν ἤτοι ἀίδιόν ἐστιν ἢ γεγονός, οἱ σοφισταὶ καὶ τοῦτο ἀναιρεῖν πειρῶνται διὰ λόγου τινός, παραγόμενοί τινα ἃ ἐστιν οὔτε ἀεὶ ὄντα οὔτε γεγονότα. Λαμβάνοντες γὰρ τὸ τῶν ὄντων τι εἶναι τὸ μουσικὸν ὄντα γραμματικὸν εἶναι, δεικνύουσιν ὅτι τοῦτο οὔτε ἀίδιόν ἐστιν· οὐ γὰρ ἀεὶ ἦν ὁ γραμματικὸς μουσικός, ἀλλ' ἦν ποτὲ ὅτε οὐκ ἦν· ἀλλ' οὐδὲ γενόμενον· οὐ γίνεται γὰρ μουσικὸς γραμματικός· εἰ γὰρ γίνεται, ἤτοι ὡς ἐξ ὕλης τοῦ μουσικοῦ γίνοιτο ἂν ὁ γραμματικός, ὡς ἐκ τοῦ χαλκοῦ ὁ ἀνδριάς· ἀλλ' οὐκ ἔστιν ὕλη τὸ μουσικὸν τοῦ γραμματικοῦ· ἢ ὡς ἐξ ἐναντίου, ὡς ἐκ τοῦ λευκοῦ τὸ μέλαν· οὐκ ἔστι δὲ ἐναντίον γραμματικὸν τῷ μουσικῷ, ὅ γε καὶ συνυπάρχει αὐτῷ. Οὐκ ἄρα τὸ μουσικὸν γραμματικὸν γίνεται. Ἐξ ὧν συνάγουσι [ὅτι] πᾶν ἄρα τὸ ὂν ἢ γενόμενόν ἐστιν ἢ ἀίδιον. Ἔτι εἰ μήτε ὁ γραμματικὸς γενόμενος μουσικὸς γραμματικὸς μουσικὸς ἐγένετο μήτε μουσικὸς γενόμενος γραμματικὸς μουσικὸς γραμματικὸς ἐγένετο, [ὄντος] δὲ μουσικοῦ γραμματικοῦ, ὃ μὴ γέγονεν ἔστιν. Ἔτι οὐδεμία τέχνη ἐστὶν ἢ ἐπιστήμη ἣ διδάσκει τὸν μουσικὸν γραμματικόν· οὐδεὶς γὰρ [παρὰ] μουσικῆς [ὢν] γραμματικὸς γίνεται· οὐ γὰρ ἀπὸ τούτου εἰς ἐκεῖνο ἡ μεταβολή, ἀλλ' ἀμφότερα καθὸ ἄνθρωπος. Δύναται δὲ τὸ λεγόμενον ὑπὸ τῶν σοφιστῶν καὶ οὕτω λέγεσθαι. Ἐὰν οὖν γεγονώς τις γραμματικὸς πρῶτον, εἶτα μουσικός, οὗτος [γέγονε] [καὶ] μουσικὸς ὢν γραμματικός, ἔστι δὲ μουσικὸς ὢν γραμματικός. Ὁ οὖν λέγων, μουσικὸς ὢν γραμματικός ἐστι, λέγει [ὅτι] μουσικός ἐστι γραμματικός. Περὶ δὲ τῶν καθ' αὑτὰ ὄντων [οὐκ] ἦν λεγόμενον τὸ ἀίδια αὐτὰ ἢ [γενητὰ] εἶναι. Ἔτι ὡς ἔστι, τὸ συμβεβηκὸς δὲ ἔστιν, οὕτω καὶ ἐγένετο· ὁ γὰρ μουσικὸς γενόμενος, εἰ προϋπῆρχεν ὢν γραμματικός (ὁ δὴ ἄμφω ἅμα ἐγέ

E2. 1026b. 416

νετο ἢ γραμματικὸς καὶ μουσικός), οὐ συμβεβηκὸς ὁ γραμματικὸς μουσικὸς ἐγένετο. Ὡς οὖν τὰ τοιαῦτα ἔστιν, οὕτω καὶ γίνεται [καὶ] ἃ ἦν ὑπὸ τῶν περὶ γένεσιν τοιαῦτα, ἃ Ἀριστοτέλης [τὸν] λόγον αὐτῶν οὕτως ἐξήνεγκεν· ἐρωτῶσι γάρ, φησίν, «εἰ πᾶν ὃ ἂν ᾖ, μὴ ἀεὶ δέ, γέγονε,» τουτέστι [εἰ] πᾶν ὃ ἤδη ἐστίν, ἦν δέ ποτε ὅτε οὐκ ἦν, ἆρα γέγονεν· εἰ γὰρ πρότερον μὲν ὃ νῦν ἐστι, [νῦν] δέ, [ἄρα] γέγονεν· ὥστε εἰ ὁ Κορίσκος μουσικὸς ὢν γραμματικός ἐστι, πρίν τε μὴ ὤν, γέγονεν ὁ μουσικὸς γραμματικὸς καὶ ἔμπαλιν ὁ γραμματικὸς μουσικός· κἂν ἄλλο τι ἐρωτῶσι τοῦτόν ἐστιν· ὥστε συμβεβηκός, ὡς λέγομεν, ἐγγὺς [ἐστι] τῆς μὴ ὄντος ἐστίν. Ἀλλὰ καὶ ἐκ τῶν ἤδη ῥηθησομένων φανερὸν ὅτι τὸ συμβεβηκὸς ἐγγύς ἐστι τοῦ μὴ ὄντος. «Τῶν μὲν γὰρ ἄλλον τρόπον ὄντων·» ἤτοι τῶν μὴ κατὰ συμβεβηκὸς ὄντων ἀλλὰ κυρίως ὄντων, «εἰσὶ γενέσεις καὶ φθοραί,» τῶν δὲ κατὰ συμβεβηκὸς ὄντων γένεσις καὶ φθορὰ οὐκ ἔστι· τὰ ἄρα κατὰ συμβεβηκὸς ὄντα μὴ ὄντα εἰσί. Πῶς δὲ τῶν συμβεβηκότων ὄντων γένεσις καὶ φθορὰ οὐκ ἔστιν αὐτὸς μετ' ὀλίγον ἐρεῖ, ἢ ἐγὼ ἀναγινόμενος ἐρῶ. «Ἀλλ' ὅμως ... φύσις αὐτῷ» εἰπὼν ὅτι τὸ συμβεβηκὸς ἐγγύς ἐστι τοῦ μὴ ὄντος, νῦν λέγει τὴν αἰτίαν τοῦ πῶς, εἰ καὶ τῶν μὴ ὄντων [ἐστιν ὄν], ὅλως μετὰ τῶν ὄντων συνηρίθμηται. Λέγει δὲ ὅτι εἰ καὶ τῶν μὴ ὄντων τρόπον τινά ἐστιν, ὅμως, καὶ ὅλως ὅταν γένηται, ταύτῃ λέγεται ὄν, διότι, ὡς ἐρεῖ, τῶν ἐπ' ἔλαττόν ἐστι καὶ σπανίως γινομένων, ἐστὶ μὴ ὄν. Καὶ διὰ τοῦτο οὐκ ἔστιν αὐτῷ ἐπιστήμη· αἱ γὰρ ἐπιστῆμαι ἢ τῶν ἀεὶ ἢ τέως τῶν ὡς ἐπὶ πολύ εἰσιν. Ὅμως οὖν ἔτι λεκτέον [νῦν] περὶ τοῦ συμβεβηκότος ὅσον ἐνδέχεται, τίς ἡ φύσις αὐτοῦ καὶ διὰ τίνα αἰτίαν ἔστι, καὶ διὰ τί ἐστι τῶν ὄντων καὶ ὅλως ὄν· ἅμα δὲ [τούτῳ] εἰποῦσι τὴν φύσιν αὐτοῦ δῆλον ἔσται καὶ διὰ τί οὐκ ἔστιν αὐτῷ ἐπιστήμη. Οἱ λόγοι δηλοῦσι τῶν ὄντων τὰ μὲν ἀεὶ καὶ ἐξ ἀνάγκης ἐστίν (ἀεὶ γὰρ καὶ ἐξ ἀνάγκης ὁ ἄνθρωπος ζῷον ἐστίν· ἐπειδὴ δὲ ἀναγκαῖον λέγεται, καὶ τὸ βίαιον, ὡς ἐν τῷ πρὸ τούτου εἴρηται βιβλίῳ, προσέθηκεν τῆς κατὰ τὸ βίαιον ἀνάγκης· ἀεὶ γὰρ ὁ ἄνθρωπος καὶ ἐξ ἀνάγκης ζῷόν ἐστιν, ἀλλ' οὐχ ὅτι βίᾳ ζῷόν ἐστι, τοῦτο φαμεν, ἀλλ' ὅτι οὐκ ἐνδέχεται μὴ εἶναι ζῷον)· ἐπειδὴ οὖν τὰ μὲν ἀεὶ [καὶ] ἐξ ἀνάγκης ἐστί, τὰ δὲ ἐξ ἀνάγκης μὲν οὐκ ἔστιν οὐδὲ ἀεί, ὡς δ' ἐπὶ τὸ πολύ (οὔτε γὰρ ἐξ ἀνάγκης εἰσὶν οἱ ἄνθρωποι πενταδάκτυλοι οὔτε ἀεί, ἀλλ' ὡς ἐπὶ τὸ πολύ), τοῦτο δὴ ἀρχή ἐστι καὶ αἴτιον τοῦ εἶναι τὸ συμβεβηκός, [τὸ] ὡς ἐπὶ τὸ πολὺ διάλειμμα τοῦτο