Девичья башня
- -
- 100%
- +
– Ну, если эта вещь имеет для них такую ценность – пожалуйста. Хотя, я к ней привыкла.
– Я послал человека проследить, куда он поедет. Завтра попробую его догнать и вернуть чашу.
– Ты стал прагматичным, – заметила Лада, – раньше тебе не пришло бы в голову следить за человеком.
– Годы берут свое, – улыбнулся Раймонд.
– Но мы никого догонять не будем, – продолжала Лада. – Суета не приводит к добру. Подождем, посмотрим, как будут развиваться события. Все-таки мы здесь под властью императора, а не госпитальеров. А теперь я иду спать. Ты со мной?
– Я хочу дождаться посыльного, – ответил Раймонд. – Спокойной ночи, дорогая.
Лада ушла, а Раймонд через некоторое время вышел на внутренний балкон, чтобы взглянуть, не вернулся ли слуга. Во дворе было тихо, сторож, прислонившись к стенке, что-то жевал. Раймонд окликнул его и осведомился о прибытии порученца. Получив отрицательный ответ, приказал доложить о нем сразу же по возвращении. Затем вернулся в зал. Головная боль, от которой он избавился днем, начинала возвращаться и стучать молоточками в его виски. От досады он выпил еще и с удивлением почувствовал, что боль вновь, если не отступает, то притупляется. «Долго так будет продолжаться»? – подумал рыцарь. Он устроился у камина, намереваясь немного вздремнуть. Но сон не шел к нему. В голове все еще стучало, чтобы забыться он стал сочинять мелодию. Прошло больше часа, прежде, чем услышал шаги. В зал вошел человек, посланный за крестоносцем, его звали Лука.
– Это недалеко, сеньор, – торопливо сказал он, – человек, за которым вы меня послали, остановился в трактире.
– Недалеко? – переспросил Раймонд.
– Нет, сеньор.
– А ты очень устал?
– Нет, сеньор. Вы хотите, чтобы я еще раз съездил?
– Поедем вместе. Проводишь меня. Иди, скажи, пусть оседлают для меня коня.
– Слушаюсь, – сказал Лука и вышел.
– Поеду, проветрюсь, – сказал себе Раймонд. – Прогулка пойдет на пользу моей голове.
Он пошел в свои покои. Оделся и спустился во двор. Садясь на коня, он подумал, что не мешало бы сообщить о своей поездке Ладе. Но, помня ее совет «не делать лишних движений», решил ничего не говорить. Когда они выехали и были уже в получасе езды от замка, Раймонд вдруг вспомнил, что он не взял у Лады самое главное – без чего вся эта поездка была лишена всякого смысла – чашу Грааля.
– Долго ли еще ехать – крикнул он спутнику, замедляя бег лошади.
– Нет, сеньор, – ответил Лука, – вон, за тем леском.
«Ладно, – подумал Раймонд, – все равно, навещу его и скажу, что завтра пришлю с нарочным».
Он пришпорил коня.
Лада, вернувшись в свою спальню, разделась и легла. Но поскольку сон не пожелал прийти к ней сразу, она через некоторое время, зажгла свечи, вывалила из чаши Грааля все содержимое, а были в ней браслеты, бусы, серьги, перстни – емкая была чаша. Чем больше она разглядывала чашу, тем тревожнее становилось у нее на душе. Визит этого человека сразу вызвал у нее беспокойство. И тщетно она увещевала себя, что здесь в Провансе она в безопасности – беспокойство не проходило. Когда она поняла, что заснуть в ближайшее время ей не удастся, она потрясла колокольчик и приказала, явившейся на зов горничной, принести ей бокал вина. Время, проведенное с Али в подземелье, по-разному повлияло на их гастрономические пристрастия. Они пили вино вместо воды, вынуждены были. После этого Али всегда пил вино, не признавая воду для утоления жажды. Лада же поначалу вино видеть не могла, но водой напиться не могла, пила и пила. С тех памятных дней прошло много времени. Она оказалась во Франции, где с удивлением обнаружила, что люди пьют вино и в обед, и за ужином. И относятся к этому не как к возлиянию, а вино для них имеет лишь гастрономическую ценность, как взвар на Руси. Сейчас она вспомнила, что Али всегда рекомендовал вино в качестве средства, способствующему сну, и облегчающему мироощущение. Когда в былые дни Али, наполнив свой кубок рубиновым напитком, начинал объяснять, чем отличается мировоззрение от мироощущения, Лада слушала невнимательно, не желая даже вдаваться в подробности. Но сейчас в ее сознании отчетливо всплыли его объяснения. Бокал вина должен был примирить ее с окружающим миром и дать ей сон. Однако ее надеждам не суждено было сбиться. Когда горничная принесла вино и собиралась закрыть за собой дверь. Лада спросила:
– Сеньор спит?
– Не знаю, – ответила горничная, – по-моему, он уехал.
– Как уехал, – встревожилась Лада, – куда уехал?
– Не знаю, он взял собой Луку и уехал.
– Час от часу не легче, – в сердцах сказала Лада.
Она отставила кубок с вином и стала одеваться. Лада приказала разбудить управляющего, собрать десяток слуг, и сама, воткнув за пояс кинжал, спустилась во двор.
Раймонд вернулся в тот момент, когда Лада во главе небольшого вооруженного отряда готова была скакать на его поиски.
– Что случилось? – взволнованно спросил Раймонд, увидев сидящую верхом жену.
– Полюбуйтесь на него, он еще спрашивает, – возмутилась Лада, – я собралась искать тебя. Как можно было исчезнуть ночью, ничего не сказав мне об этом.
– Простите меня, я не хотел вас будить.
– Черт возьми, если бы ты не уехал, я бы уже спала.
– Дорогая, здесь слуги, – укоризненно произнес Раймонд.
– Ты ему все рассказал? – спросила Лада.
– Я его не застал. Наш гость заехал на постоялый двор за вещами и сразу же уехал.
– Разве я не просила тебя, чтобы ты не ездил. Никогда не следует делать лишних движений.
– Я думаю, – возразил Раймонд, – что мне надо было поехать за ним раньше. Это избавило бы нас от дальнейших осложнений.
– Каких еще осложнений.
– Не думаете же ли вы, что вопрос исчерпан.
Лада пожала плечами.
– Я буду думать, когда этот вопрос вновь возникнет, а пока что я отправляюсь спать.
– Спокойной ночи, дорогая, – пожелал Раймонд.
– И вам того же, – в сердцах ответила Лада, и ушла.
На следующий день Ладе нездоровилось, поэтому она не искала общества мужа, к тому же была сердита на него. Весь день провела в постели. И лишь к вечеру, когда Раймонд не пришел к ней по обыкновению пожелать спокойной ночи, Лада решила сменить гнев на милость. Она послала за ним свою горничную. Но та, вернувшись, доложила, что барон отправился на охоту и еще не вернулся. Лада прождала его до глубокой ночи, пока не поняла, что он где-то заночевал, увлекшись охотой. Такое бывало. Ее сморил тревожный и неглубокий сон. Ей всю ночь снились кошмары, и каждый раз, просыпаясь, она благодарила Господа Иисуса Христа, поскольку была теперь католичкой, за то, что это был всего лишь сон. Утром она поднялась чуть свет и послала узнать о муже. Раймонда все еще не было.
– Не беспокойтесь сударыня так, – сказала ей горничная, – господин бывало, и больше дней проводил на охоте.
– Да, конечно, – согласилась Лада.
В два часа пополудни она вызвала Луку и приказала оседлать коней. Через полчаса из ворот замка выехали два всадника. Лада взяла с собой Луку.
– Ты, ведь, знаешь охотничьи маршруты своего хозяина, – спросила она, – куда он вчера отправился?
– Скорее всего поехали на озеро, стрелять уток, – ответил Лука, это был смышленый деревенский малый, лет двадцати с небольшим.
На всякий случай они заглянули в деревню, лежащую немного в стороне от дороги. В деревне подтвердили, что видели сэра Раймонда вчера днем на пути в лес. Они были на правильном пути. Лада не ошиблась, взяв с собой Луку. Он хорошо ориентировался в лесу и иногда обращал ее внимание на следы, оставленные бароном и его людьми. Когда они уже добрались до лесного озера, внимательный Лука резко осадил коня. Спрыгнув с коня, вытащил из травы убитую утку.
– Странно это, – озабоченно сказал он, – не в характере барона бросать дичь.
– Может быть, они ее подстрелили, а потом не нашли. Так бывает на охоте.
– Я вижу, сударыня, вы в этом соображаете, – одобрительно сказал Лука, – только есть маленькая загвоздка. Если бы ее не нашли, в ней торчала бы стрела. А стрелы нет, ее вытащили.
– И что, по-твоему, это значит? – спросила Лада, чувствуя, как на сердце наваливается тяжесть.
– Бывает, конечно, что дичи столько, что унести нельзя. Но я такого не припомню в наших местах. Это вряд ли.
– Так что же это? – нетерпеливо спросила Лада.
– Поедем дальше, посмотрим, – уклончиво сказал Лука.
Он сел на коня и поехал вперед. Лада следовала за ним, едва успевая уклоняться от целящих в лицо веток.
– Мать честная! – вдруг воскликнул Лука. – Кровь, откуда она?
Он спешился и показал траву, обагренную кровью.
– Может быть, это кровь дичи, – дрожащим голосом спросила Лада.
Лука пожал плечами, оглядываясь вокруг, он стал ходить кругами, всматриваясь в заросли лопухов, крапивы и чертополоха. Затем вернулся к лошади, но садиться не стал. Повел поводу, внимательно смотря под ноги.
– Здесь уже недалеко, – говорил он, – я знаю место, где сеньор засаду на уток устраивал. Господи Иисусе, – воскликнул он, – никак это Поль!
Лука бросил поводья и указал Ладе на лежащего в стороне от тропы человека. Лука, подойдя к нему, осторожно дотронулся до него.
– Мертвый, – сказал он.
Пройдя еще несколько шагов, они наткнулись на второго слугу по имени Жан. Он был еще жив. Из его нечленораздельного объяснения стало ясно, что на них предательски напала группа вооруженных людей, которых они встретили в лесу. Они пленили сеньора и увезли с собой.
– Кто это сделал? – спросила Лада, но слуга, ненадолго вернувшийся в сознание, был без чувств.
– Он не знает, – уверенно сказал Лука, – а то сразу бы сказал.
– А ты как думаешь?
– Может быть, его захватили, чтобы выкуп требовать. В наших краях этим часто грешат.
– Кто?
– Да кто угодно. Любой из соседних сеньоров. Раз слуг убили, а господина нет, значит, он им нужен. Это не просто разбойники.
– И что мне теперь делать? – растерянно спросила Лада.
– Я думаю, надо ждать. Они скоро объявятся, денег потребуют или еще чего. Вернемся, может этого бедолагу еще можно спасти.
Лука взвалил на круп своей лошади раненого.
– Оставь его, – вдруг приказала Лада.
– Он еще живой, – жалостливо сказал Лука, – его можно вылечить.
– Он помрет от тряски на твоей кобыле, – бросила Лада, – доедем до деревни, пошлем за ним подводу. А ты мне нужен для другого дела. Возьмешь в деревне от моего имени десяток людей, скажешь старосте, что я велела. Объедете все дороги, все постоялые дворы в округе, я буду ждать в замке тебя. Ко мне с докладом в любое время. Понял.
– Да, госпожа.
– Тогда вперед, я за тобой поскачу, выведи меня из леса.
Лука взлетел в седло и хлестнул коня. Пригнувшись к луке седла, Лада поскакала за ним, лихорадочно соображая, какое отношение чаша Грааля может иметь к похищению мужа.
Дамаск
Мударис[1] Али Байлаканский
– На этом мы закончим урок. В следующий раз я расскажу вам об учении хариджитов. А сейчас все свободны.
Али убрал свои записи в кожаную сумку, с которой он ходил в медресе. Дождался, пока последний ученик покинет класс, и сам вышел. В коридоре, прислонившись к стене, стоял администратор и, видимо, ожидал его. Он был молод, но всем своим видом старался производить впечатление более взрослого человека. Ходил, сутулясь, не подстригал бороды и не выпускал четки из рук, что должно было, по его соображению, свидетельствовать о набожности. Он часто цитировал Коран, но всегда невпопад. Али несколько раз неосторожно поправил его, безо всякого умысла, но этому случились свидетели, и администратор с тех пор Али невзлюбил. Во всяком случае, всегда был с ним подчеркнуто вежлив и холоден. Администратор проявлял интерес к лекциям Али. Последний несколько раз заставал его у дверей своей аудитории.
– Мударисс Али, – сказал администратор, когда они встретились взглядами, – ректор ждет вас.
– Зачем? – спросил Али.
– Наверное, чтобы поговорить с вами, о чем – я не знаю.
Что-то в его голосе, а особенно последние слова сказали Али о том, что администратор лукавит.
– Ректор у себя? – спросил Али.
Хотя вопрос был лишним, но администратор, его звали Маир, качнул головой.
– Он во внутреннем дворе. Я вас провожу. Прошу вас.
Али шел за ним, пытаясь понять, что бы все это значило. Во всяком случае, человек, который его недолюбливает, не мог принести ему хорошую весть.
Ректор стоял во дворе, разглядывая стену в том месте, где медресе примыкало к мечети.
– Рамиз муэллим,[2] – сказал Али, прижав ладонь к груди и, наклонив голову.
– Здравствуй Али, – отозвался ректор, не отрываясь от стены, – в этом месте все время протекает, – сказал он. – Сейчас начнутся дожди, и опять потечет. Надо вскрыть швы и опять все промазать.
– Вы хотите поручить это мне? – спросил Али.
Ректор недоуменно посмотрел на него и вдруг захохотал.
– Ты это нарочно, – отсмеявшись, и вытерев слезы, спросил ректор, – или серьезно?
– Я пошутил, – без улыбки сказал Али.
– Молодец. Люблю людей с чувством юмора. Однако я, в свою очередь, не могу тебя повеселить. Да. Дело в том, что некоторое время назад мне настойчиво рекомендовали тебя уволить. Я отказался, потому что ценю тебя как преподавателя и как человека, ты мне симпатичен.
– Благодарю вас, – сказал Али.
– Подожди благодарить, было бы лучше, если бы я тебя уволил, может, этим все и ограничилось. А теперь тебя вызывают на совет улемов, и это не очень хорошо. Выходит, что я сослужил тебе дурную службу.
– Медвежью услугу, – сказал Али.
– Что? Я не понял.
– У русских есть такое выражение – оказать медвежью услугу, – пояснил Али.
– Надо запомнить, только ты не очень-то. Я могу так о себе сказать, а ты – нет. Я старался помочь тебе. А уж что из этого вышло – это уже другой вопрос.
– Простите, это я к слову, ассоциация.
– У меня еще не было такого образованного преподавателя как ты. Мне это сразу понравилось в тебе. Как ты сказал? Медвежья услуга?
– Да, еще говорят – дорога в ад вымощена благими намерениями.
– Хорошо сказано, – заметил ректор. – Но к нашему случаю это ведь не относится. Это было бы чересчур. Верно?
– Да, конечно. К слову пришлось. Скажите, к чему мне надо быть готовым.
– К сожалению, я ни о чем не могу сказать с уверенностью, – произнес ректор.
Али невольно оглянулся и увидел администратора, который с отсутствующим видом стоял в крытой галерее.
– Ты мыслишь в правильном направлении, – вдруг обронил ректор.
Али удивленно взглянул на него, но тот уже был занят созерцанием стены.
– Благодарю вас, – сказал Али, – я могу идти.
– Иди, – бросил ректор.
Администратор с любопытством смотрел на приближающегося Али. Проходя мимо, Али бросил «Будьте здоровы». Однако Маир увязался за ним. Когда Али невольно оглянулся, тот сказал.
– Провожу вас, дверь закрою. Вы последний. Все уже отучились и разошлись.
Они шли длинным коридором, в конце которого, Али остановился, с досадой сказав вслух.
– Забыл спросить, во сколько надо там быть.
– Завтра в десять утра, – сказал администратор.
– Благодарю вас, – сказал Али и посмотрел в лицо своего спутника. Оно было непроницаемым, но не настолько, чтобы скрыть некое выражение злорадства.
В десять утра следующего дня Али стоял перед советом улемов. Дело происходило в одном из внутренних помещений большой соборной мечети Дамаска. Их было пять человек, они сидели на большом ковре, подоткнув под бока продолговатые подушки. Шейхи и муфтии, имеющие право выносить решение по толкованию шариата и норм жизни мусульманина. Али не предложили сесть, и он счел это дурным знаком. Хотя не мог понять, какое отношение его жизнь имеет к совету улемов. Святоши негромко переговаривались между собой, передавая, друг другу небольшой листок бумаги. Слов было не разобрать, но акустика в комнате была такова, что гул возникал и уносился вверх под сводчатый потолок с витражными окошками.
На него так долго не обращали внимания, что Али подумал, что вполне может повернуться, надеть обувь и уйти. Он вообще не понимал, почему должен стоять здесь, поскольку чувствовал себя совершенно свободным и независимым человеком. И находился здесь, только потому, что послушался ректора медресе. Он начинал раздражаться, часто переступал с ноги на ногу. И когда ему это все надоело, он опустился на ковер и уселся, скрестив ноги. Это его вызывающее, видимо, поведение послужило толчком к началу беседы. «Надо было раньше сесть», – подумал Али.
– Мударис Али, скажите, чему вы учите своих студентов? – прозвучал вопрос.
– Мусульманскому праву и юриспруденции, – ответил Али.
После этого последовала такая долгая пауза, что он, не выдержав, спросил:
– Это единственный вопрос, который мне собирались задать?
Выдержав строгие взгляды, он добавил:
– Могу ли я узнать, по какой причине меня пригласили сюда?
– Вам предъявлено обвинение в вольнодумстве, – сказал ему один из улемов, – и мы собрались здесь для того, чтобы рассмотреть это обвинение.
– Могу я узнать ваше имя? – спросил Али.
– Мое, – удивился тот, – зачем?
– Чтобы знать, как к вам обращаться.
– Шейх Рукн ад-Дин.
– Шейх Рукн ад-Дин, обвинение в вольнодумстве, видимо, изложено на это листочке бумаги? – спросил Али.
– Да.
– Могу я узнать, кто автор обвинения?
– Здесь нет подписи.
– Если там нет подписи – это анонимка. Стоит ли всерьез обвинять человека по анонимному доносу?
– Для этого мы и вызвали вас сюда. Мы зададим вам несколько вопросов, чтобы утвердить или опровергнуть это обвинение. Итак, верно ли, что вы, рассказывая о благословенном пророке Мухаммаде, да будет, доволен им Аллах, не прибегаете к известным и одобренным советом улемов хадисам, но говорите о нем как о человеке обыкновенном, подверженным человеческим страстям и слабостям.
– Но он был человек, – сказал Али, – пророк Мухаммад никогда не заявляет о своей божественной сущности.
– Это так, – согласился Рукн ад-Дин, – но здесь есть определенная тонкость. Вы обязаны воспитывать в своих учениках благоговение к пророку, да будет доволен им Аллах. А какое благоговение будет испытывать ученик, если вы ему рассказываете о его женах, детях, привычках. Ученик, слыша все это, будет думать, что пророк был таким же, как он сам.
– Я не подумал об этом. Я преследовал совсем другие цели.
– Какие цели вы преследовали, – настороженно спросил Рукн ад-Дин.
– Знание, эрудиция, осведомленность о жизни основателя ислама, а не мифы.
– Мифы создают ореол вокруг человека, а знакомство с личной жизнью – развенчивают его, – заявил улем.
– С этим положением я не буду спорить.
– То есть, вы признаете.
– Выходит, что так.
– Не говорите обиняками. Да или нет.
– Да.
Улемы переглянулись, затем последовал новый вопрос.
– Верно ли, что вы рассказываете о том, что пророк Мухаммад грабил караваны?
– Это не совсем так. В частности, рассказывал о нападении на торговый караван курайшитов, имевший место в декабре 623 года.
– Какое отношение будет у ваших студентов к пророку после подобных рассказов?
– Но это факты его биографии.
– Мударис Али, отношение к грабежам за прошедшие шестьсот лет сильно изменилось. Для песков Аравии – это было нормой, военной добычей – ганимат. Но для культурной сирийской среды – это имеет совсем другой смысл. И не все так умны, чтобы понимать это.
– Мне нечего возразить, – вздохнул Али.
– Значит, вы признаете?
– Да.
– Кстати, о том, что пророк умер, вы тоже рассказываете своим ученикам?
– Жизнеописание пророка включало в себя и жизнь, и смерть. Что-нибудь не так?
Улемы стали переглядываться.
– Не будете же вы утверждать, что он не умер? – спросил Али на всякий случай.
– Сейчас идут консультации по этому вопросу.
Али показалось, что он ослышался.
– Простите? – сказал он.
– Есть мнение, что он не умер, а вознесся на небо, – услышал он в ответ.
– Вы это серьезно? – удивился Али, он не верил своим ушам.
– А чем мы хуже христиан?
– Но ведь всем известно, что он умер. Пророк всегда говорил о том, что он человек, и он смертен. Он умер на руках своей жены Айши.
– Достаточно, – остановили его, – вы свободны. Мы известим вас о своем решении.
Али направился к выходу, но был остановлен вопросом:
– Какой предмет вы вели в медресе?
– Основы фикха, – ответил Али. – А почему вы употребили прошедшее время?
Улемы сурово глядели на него, и отвечать ему никто не собирался.
Когда Али вернулся в медресе, был полдень. Ученики сидели в классе смирно и заметно обрадовались его появлению. Али провел оставшиеся часы занятий, затем зашел к ректору.
– Какие новости? – спросил ректор.
– Главная новость в том, что пророк не умер, а вознесся на небо.
Поскольку ректор смотрел на него без улыбки, Али добавил:
– Оказывается, в жизнеописании пророка появились изменения. Я не знал этого.
Ректор вздохнул.
– Какой-то ретивый муфтий, недалекий, но ревнитель веры, вдруг заявил, о том, что пророк на самом деле не умер, а также как Иса Масих,[3] вознесся на небо. Дело было на расширенном ежегодном собрании муфтиев. И, представь себе, что не нашлось никого, кто бы взял на себя смелость возразить ему и заявить, что это не так. Теперь по этому поводу идут консультации, решение не принимается потому, что это очевидная глупость, но никто не может и не хочет взять ответственность на себя, и сказать, что пророк умер. Вот так. Иди домой, решения еще нет.
– Простите, – сказал Али, – я не могу понять. Это все серьезно?
– Более чем.
– Но ведь, я веду не теологию, а светский предмет – мусульманское право.
– Медресе – не светское заведение, – возразил ректор, – надо было ограничиться правом.
– Я рассказывал это для общего развития. Чем это мне грозит? Неужели я от них завишу?
– Совет улемов очень влиятелен. Иди домой, поживем, увидим.
По дороге домой Али зашел на центральный рынок, купил всякой еды – тонких и длинных свежеиспеченных лепешек, зелени, овощей, всяких приправ и баранью корейку.
– Нарубить для кебаба? – спросил мясник.
– Наруби, – согласился Али.
Все это добро он сложил в плетеную ивовую корзину, повесил на руку. Перед тем, как уйти он заглянул в контору писцов и менял, это было постоянное рабочее место маклера, с помощью которого он сначала арендовал, а позже купил дом, с видом на гору. Юнуса на месте не оказалось, Али спросил о нем, но все, кого он спрашивал, пожимали плечами.
Дома он вымыл овощи, зелень, все это выложил на большое серебряное блюдо. На отдельное маленькое блюдо положил кусок белоснежного блестящего козьего сыра, вылив туда же всю закваску. Развел огонь в мангале и в ожидании углей долго сидел, глядя на пещеру, в которой Каин убил своего брата. Вечерело. На голубом небосводе стали появляться первые звездочки. Когда огонь прогорел, Али нанизал на шампур несколько кусков мяса и установил его над углями. Тут же от жара зашипел жир, капая и вспыхивая на пламенеющих углях.
– А компанию-то разделить не с кем, – произнес он вслух.
Али подумал о Егорке, который ушел в Египет вместе с хорезмийцами. Вспомнив о Егорке, он следом вспомнил о том десятке кувшинов с вином, которые закупил его друг. Часть они тогда же и выпили. Али с тех пор не пил, но трезвый образ жизни ни к чему хорошему не привел. В течение года ни капли вина, бесконечные мысли, не дающие покоя, плохой сон. Трезвому особенно тяжело мириться со вселенской несправедливостью, лицемерием и фарисейством вокруг. Час настал. Али принес из укромного места небольшой глиняный кувшин, сломал печать. До его обоняния донесся божественный запах вина многолетней выдержки. Али выплеснул воду из чаши, наполнил его вином и сделал глоток. Помедлил и сделал еще один. Через некоторое время допрос и претензии улемов казались ему несущественным недоразумением. Хрустящий свежеиспеченный хлеб вдруг напомнил ему судьбоносную встречу с Шамс ад-Дином на стенах Табриза. Сквозь толщу времени те тревожные дни сейчас виделись ему радостными и беззаботными. Они предшествовали знакомству с Йасмин. Дойдя в мыслях до умершей жены, Али повернул обратно.
– Куда бы уехать? – он сказал это вслух, и заданный вопрос повис в воздухе. Али наполнил чашу вином и совершенно серьезно ожидал ответа. Не обязательно слова, а какой-нибудь знак. В ворота постучали. Али отложил чашу и пошел открывать. В дверном проеме стоял маклер Юнус и радушно приветствовал его. После того, как он узнал, что Али преподает в медресе, он стал относиться к нему еще более почтительно.
– Алим[4], – сказал он, – мне передали, что вы искали меня?
– Не то, что бы я вас искал, просто был на рынке, заглянул в вашу контору. Хотел спросить кое-что.