Где кончается порядок. Где начинается авиация, там кончаются дисциплина и порядок
- -
- 100%
- +
– Ах так! Ты нарушила сказку. Я обиделся и с тобой не играю.
Поворачиваюсь набок и смотрю на Тамару.
– Обрати внимание, – говорю ей, – как стремительно растет наш ребенок. Ей уже мало идти в русле рассказа, она по своему усмотрению меняет сюжет. Вот чем она сейчас занимается?
Тома встает на цыпочки и заглядывает через меня на дочь.
– Пальчики свои рассматривает. Скоро уснет. Ты лежи, не шевелись.
– Как живешь без меня, жена? – шепчу я.
Тома укоризненно цокает языком – тихо, мол, ребенок засыпает.
Минут через десять я встаю, одеваюсь. Настя спит – Тома перекладывает ее в кроватку.
– Тебя покормить?
– Я домой.
– Вернутся не хочешь?
– Сюда нет.
– И долго ты собираешься так жить?
– Как только ты захочешь отсюда съехать, так семья наша сразу воссоединится.
– Совсем недолго осталось ждать, – печально кивает Тома.
Как трудно сохранять жизнерадостность, когда уходишь от любимой женщины. На душе снова мерзко. И некого винить кроме самого себя. Это я поверил Пашкову. Это я ударил тещу. Это я сейчас ухожу в метельную мглу от дорогих моему сердцу людей.
А снег все валил… А ветер все дул…
Не дойти до дома без перекура. Завернул в пивбар.
Какой-то пьянчуга прямо с порога:
– Угостишь пивком, воздушный флот?
– Перебьешься.
– Какие мы важные… – нарывается подлюга.
Мужик был в резиновых сапогах, которые были ему явно велики, имел тяжелый запах давно немытого тела, табачного дыма и перегара. В едва достигавшем колен потертом пальто казался грузным, почти толстым. Спутанная борода и нечесаные, с густой проседью космы, похоже, годами не знали ни ножниц, ни мыла.
Сегодня меня раздражала каждая мелочь. Просто поразительно, как чешутся руки стереть с заросшего рыла эту мерзкую ухмылочку алкаша. Врезать бы в челюсть, да так, чтобы он покатился по полу. Взял себе пива…
Опять эмоции. Чересчур часто они стали посещать в последнее время – не к добру это. Сейчас-то нервничать ни к чему. Вроде все устаканилось. Вот только семья…
Нет, но Тома сама виновата – что ее так держит возле маминой юбки? При желании мы давно бы уже нашли квартиру и жили в ней в любви и согласии. Что ни говори, а вины моей нет – я ни в чем ее не обманул. Обманули меня – и она, и Пашков. Во всем виновата ее детская привязанность к буйно-больной матушке. А в жертву принесено детство нашей единственной дочери. Наверное, удар оказался куда тяжелее, если бы не дрязги с райкомом. Как это ни парадоксально звучит, но следует поблагодарить врагов-партократов за то, что дали возможность отвлечься на них…
– Я никому не хочу причинить вреда, но кто-нибудь дайте мне пива…
Что это? Я оглянулся на мужика в сапогах – в руках у него уже был нож, длиннющий такой свинокол. Его миролюбие внушало тревогу. Оглядев всех присутствующих, он почему-то выбрал меня. Подошел, с достоинством помаячил перед лицом длинным узким лезвием и забрал мою кружку.
Мне было приятно такое внимание – вот же приятель, не побрезговал. И нож его внушал уважение, обещая мгновенную и безболезненную смерть.
Остатки моего пива исчезли в его глотке, а нож вернулся к моему лицу.
– Эй, ты, – раздельно произнес его обладатель, – закажи еще.
Пустая кружка грохнулась о столик передо мной. Я взял ее в руку – таки оружие.
– Послушай, приятель, чего ты добиваешься?
Острый, как перец чили, свинокол ткнулся в мою грудь – порезал новую демисезонную куртку техника. Вот сволочь!
– Заткнись, – тихо посоветовал мужик сквозь зубы. – Не стоит звать меня приятелем.
– Как вы хотите, чтобы к вам обращались? – голос мой выразил максимум деликатности и почтительности.
Бродяга, похоже, это оценил.
– Вова.
Ну, Вова так Вова – мне без разницы. Нож бы только убрал от груди. Он убрал.
– Иди за пивом.
Топая к стойке, я оглядел зал. Трое подростков, один из которых девушка, да старик из бани распаренный – все до смерти перепуганы. Впрочем, я успел на ходу кивнуть одному сопляку на дверь – беги, мол, да на помощь позвать не забудь. Но мальчики, похоже, были парализованы страхом.
На улице взвыла сиреной милицейская машина. Как быстро! Наверное, барменша нажала тревожную кнопку. Наверное, менты с наганами в руках уже бегут нам на выручку. Мы все ждали – вот-вот распахнуться двери, и… Но время шло и никого.
Я поставил перед Вовой полную кружку пива и не сводил с него глаз. Мужик с действующей мне на нервы рассеянностью стал прихлебывать, поигрывая ножом в руке.
– Стоит тебя разок пырнуть, и все будет кончено, – поведал он мне.
– Зачем это вам? – я попытался его отговорить.
– Не то чтобы я очень хочу тебя пришить, но почему бы и нет?
Меня поразила его манера говорить – ясная, членораздельная речь, продумано и взвешено каждое слово. Передо мной стоял спившийся элемент, но, похоже, в его жизни были и деньки получше.
– Зачем вам убивать меня? – спросил я.
– А чтобы не выпендривался.
– Хорошо. Больше не буду.
Поскольку Вова дал понять, что не любит суеты, следующая четверть часа прошла в тягостном молчании. Потом он послал меня еще за одной кружкой пива. Я принес. Никак не мог поверить, что обречен на смерть. Ведь у него нет ни малейшего повода меня убивать. Вот сейчас он допьет третью кружку и уйдет.
– Что у нее там на витрине есть закусить?
– Сушеная рыба и копченые крылышки.
– Попроси.
Я попросил копченое крылышко и подал, как мне подали – на блюдечке. Мужик цапнул его грязной рукой и сунул в карман пальто. Допил пиво, сунул нож под пальто и шагнул в двери, буркнув мне:
– Расплатись.
Что это было? По уголовной статье, наверное, грабеж. А по мне, так знамение судьбы – нечего время тратить зря, помни о смерти.
Я расплатился за вонючего Вову и пошел домой.
Уходил на пенсию Николай Васильевич в канун Нового Года. Ну может, там еще какие проволочки были административного характера, но пригласил Драч группу АО на отвальную в последних числах декабря. Стол накрыл в своей четырехкомнатной квартире. Мы тоже скинулись и преподнесли дембелю один ценный подарок от всей группы.
Николай Васильевич, говоря прощальный тост, не сдержался и подпустил слезу – момент действительно был душещипательный, и мы его поняли: никто не ухмыльнулся даже. Армейская служба, солдатская дружба – это вам не фунт изюма. Не каждый, начав переправу, доплывет до противоположного берега. Вторым тостом помянули погибших и умерших товарищей.
Третий тост за Турченковым, четвертый за мной…
– Мне очень жаль, Василич, с тобой расставаться не потому, что я за ту же зарплату загружаюсь ответственностью техника, а потому, что за этих неполных два месяца совместной работы ты был не только моим наставником, но стал настоящим близким другом, которого у меня давно не было. Поэтому мой тост – за истинную дружбу между людьми!
– Так и есть, Егорыч! – потянул ко мне навстречу рюмку хозяин квартиры.
Нас поддержали дружным звоном.
Вот так получилось, что отныне я считаю Драча Николая Васильевича своим лучшим другом, а он уходит на пенсию и вряд ли мы еще сможем увидеться. Хотя при желании конечно сможем, но возникнет ли оно? – вот в чем вопрос. Конечно, встретиться и поболтать – большое удовольствие. Но дружить надо с пользой, разумные люди говорят: чтобы ты мне, а я тебе – а просто так, это не дружба. Конечно, я мог поведать другу о своих неудачах, а он посочувствовать – помочь вряд ли. Мудрым советом разве что…
Рассказал как-то про ситуацию с женой. Драч решительно – брось и найди другую… стока баб без мам. Это мне не подходит.
2
Алексей Иванович Холодок, прапорщик 23-х лет от роду имел свое суждение о летном составе полка.
– Летчик – это не тот, кто пьет между полетами, – сказал он, – а тот, кто летает между пьянками.
Вместе с ним я возмущенно обозрел группу «пьяниц», пришедших на отъезд к автобату не в положенное время в конце рабочего дня, а в самом его начале. Печальное зрелище! Ну и что, что полеты отменили – сиди где-нибудь и служи Родине: тебе за это деньги платят. А они домой собрались. У нас вон тоже самолета в регламенте нет, но мы же не разбегаемся с аэродрома.
И что они будут делать дома? Наверняка за бутылками побегут!
А Холодок добивал их, ничуть не стыдившихся дезертирства, своим сарказмом:
– И ведь прилично зарабатывают, а все равно попрошайничают – каждый раз просят посадку, когда из полета возвращаются.
К моему разочарованию синие куртки и комбинезоны не слышали мудрых речей прапорщика Холодка. Не до того им было – эти ничтожества ждали машину для отъезда домой. А мы прошли мимо. Нас Турченков послал в «чипок» за закуской – в группе АО намеревалась пьянка по поводу дня рождения начальника.
А еще я узнал от Алексея Ивановича, что летный состав очень часто свободное время проводит в спортивном городке – то в футбол играет, то на снарядах занимается. Мы же в ТЭЧи слишком заняты настольными играми в любое время, чтобы транжирить его на заботу о собственных телесах. А любителя индивидуально позаниматься в спортгородке завтра же почти наверняка завалят дополнительной работой.
Красноречие мое не потребовалось – поздравителей у начальника было хоть отбавляй. Накатив стопарик и зажевав его бутербродом, пользуясь отсутствием внимания, смежил веки и принес Господу краткую, но искреннюю благодарность, что наконец-то избавил меня от райкома и привел в этот дружный и споенный коллектив авиационных техников и механиков.
Потом почувствовал, что мне не хватает собеседника – все говорили, а я молчал. После того как накатишь по полстакана раз да другой, тянет выговориться. И хочется, чтобы кто-то послушал тебя. Задымил сигаретой – тут уже все курили, но облегчения не пришло.
После приезда, решил заглянуть к семье.
Открыв дверь по звонку и увидев меня, Тома замерла.
– С тобой все нормально? – в ее голосе прозвучала непритворная тревога.
– Да, – негромко ответил я.
– Где ты был?
– Я с работы. И у меня выдался нелегкий денек.
– Ну, разумеется – очень заметно.
– Мы праздновали день рождения начальника.
– Как я могла не догадаться?
Мы стояли и смотрели друг другу в глаза.
– Ты не пустишь меня к дочери?
– Таким нет.
– Прости. Мне не следовало таким появляться. Сейчас уйду. Просто хотел сказать, что люблю тебя.
От таких объяснений оба давно отвыкли, так что общение давалось с трудом.
– Я когда выпью, тоже тебя люблю. Но к сожалению, я не пью.
Зачем пришел? К чему объяснения? Как мне понять и научиться, что молчание нисколько не тяготит. Молчание – единственное, что от человека требуется в таком состоянии. Все сказать можно будет потом.
Я проспал до шести утра и проснулся с мерзким запахом во рту. Интересно, что мы пили вчера? Начинали-то с водки – точно помню. А потом вылезли в Увелке и еще добавили… А потом я пошел к семье. Как противно и стыдно перед Томой! Хорошо, что меня не видела дочь…
Что меня подтолкнуло к пьянке? Ах да, день рождения Турченкова. Если в группе десять сотрудников, не считая солдатки, то я гарантировано каждый месяц буду ходить на бровях, и представится возможность совершить какую-нибудь глупость. Эх ма, это судьба! Сам себе посоветовал расслабиться и ничего не принимать близко к сердцу.
Интересно, чем мне заняться на службе, если самолет опять не прикатят? Дремать у трубы отопления, глотая таблетки или заставить себя писать романы?
Пробежался, позавтракал, пошел на отъезд.
Ну точно, самолета нет. Личный состав угнали в клуб на политзанятия.
Время замедлило бег. Пространство заполнил рой вопросительных знаков – чем заняться? Подремать у трубы отопления? Пойти к Макарову поиграть в настольные игры? Или таки открыть заветную тетрадь в кожаном переплете и для начала хотя бы почитать то, что уже написано? – глядишь, охота придет продолжать.
Саня Макаров сидел в лаборатории прицелов и скучал с миной мессии на лице, которому поручено спасти человечество. На меня не обратил ни малейшего внимания. Да я и не ждал от него особых церемоний. Он даже не предложил мне сесть, и то, что я все же опустился на стул, не улучшило его настроения.
– Обещают жуткий снегопад, – сообщил я ему.
Мы оба посмотрели на часы. До обеда еще два часа. Раньше вряд ли кто придет.
– Пойдем замесим?
– Ключ у Лямина.
О чем еще говорить? Вернуться в лабораторию, сесть у окна, прижавшись к трубам, и смотреть на вихри снежные, которые веют враждебно? Спешить было некуда. Небо темнело, метель усиливалась. На земле лежал снег толщиной сантиметров в пятнадцать, а метеослужба обещала и того больше. Чистить не перечистить нам стоянку для самолета. Но даже разыгравшаяся стихия была не в силах остановить политические занятия с техническим составом. А летный состав, конечно, уже увезли домой. Снежная буря давала им восхитительную возможность передохнуть от нескончаемых учебных полетов с курсантами на борту.
Игра в карты на деньги «храп» была не просто времяпрепровождением. Порой она собирала на столе фантастические банки, которые разыгрывались с молниеносной быстротой и долго потом обсуждались. Иные отчаянные надолго залетали в долги и аккуратно платили с каждой получки. Конечно, жаждали отыграться и возникали споры, когда они зарубались на банки, которые не в состоянии сразу же возместить. Споры бывали такими жаркими, что участники вместо языка готовы были пустить в ход кулаки.
Случаи, когда на банке стояли сотни рублей, были редкостью, и, как правило, деньги эти были обещанные. В эскадрильях, говорили, играли только на наличку, и неспособный выплатить долг немедленно удалялся из игры. Вот у них действительно на столе бывали сотенные бумажки.
У нас на улице да и на стадионе в бараках игра в «храп» тоже была популярной. Но там ставка была – две копейки, и банки поднимались очень медленно. Редко кому за вечер удавалось сорвать десятку.
Вот о чем думал я, сидя молча в лаборатории бомбовых прицелов и глядя в окна на усиливающийся буран.
– Как только обед начнется, нам надо Лямина не прозевать, а то за стол не попадем. Ты будешь играть? – прервал молчание Макаров.
Этот корпус однако теплее, и батареи у них по окнами вместо наших труб.
Сидя в уютной, располагающей к неге лаборатории, я размышлял о перипетиях судьбы и игры, которая называется «храп» – какие-то для нее законы мыслимы? Помню, был большим докой институтской науки «Теория вероятности», которая зиждилась на примерах расклада карт. В определенном смысле я, дипломированный профессионал, мог бы разработать свою концепцию риска в игре и ходить с набитыми деньгами карманами. Или долговыми расписками – раз тут такое принято.
Если родиться такая теория и пройдет практику на сотенных банках, можно будет играть в таких местах, где на кон ставят тысячи. Я прикинул свои возможности на пути к карточному богатству и ощутил прилив азарта. Какая-то прилипчивая, неприкрытая алчность. Стоит попробовать!
Появился народ на дороге от клуба. Наконец-то! – время обеда.
Семь человек окружили стол, сидя на стульях. Двое стояли и наблюдали.
В карточной игре, как в бане, все равны – капитан ты или служащий советской армии. Выдали четыре карты – посмотри и скажи: либо «храп», либо «пас», либо «помогаю». Никто не отважился – в банк добавляют. Просто все… Но «храпу» пока еще предстояло найти в моем лице страстного поклонника.
Следя за игроками, я размышлял – в чем принцип успеха? неужто только в случайности? Любопытно, чем меня пугает риск авантюры? Возможностью проиграть или выиграть кучку денег? В принципе, деньги у меня есть – то есть, то что проигрывать есть. Я умею добиваться поставленной цели. У меня здоровое честолюбие. Есть желание выиграть хорошие деньги. Что еще надо игроку? Железную силу воли, чтобы вовремя остановиться и остаться с выигрышем? Здесь такое, однако, не приветствуется: пока везет – играй до звонка.
Я, как появился на свет без чувства долга перед обществом, так без него и живу вот уже почти тридцать пять лет. Меня учили приносить пользу, я учился лишь тому, что было интересно мне. С детских лет твердо знал – если говорят на пользу обществу, то подразумевают личную выгоду. А мне претило лицемерие – я никогда не путал общественную пользу с личной выгодой. Будь порядочным – мой девиз – а там будь, что будет.
С таким настроем я и сел за карточный стол игроком.
Первое, что усвоил – большой выигрыш, как и большой проигрыш ведут к большому стрессу, который мне совсем не нужен.
Второе – моя задача за карточным столом не выиграть и не проиграть, а на людей посмотреть и себя показать в пиковых ситуациях.
Третье – не стоит судьбу испытывать на авось: как говорится, не повезет, так мастурбируя триппер подхватишь.
Четвертое – судьбу стоит испытывать на всю катушку, которую она сама дает в твои руки.
Таковы правила, а что на практике? На практике дело было так. Садясь за стол, начиная игру, я выкладывал из кармана всю свою мелочь, играл на нее и в пределах ее без тормозов – испытывая судьбу. Если день задавался, играл так, что партнерам казалось, будто намерено хочу всю сумму немедленно проиграть, которая кон от кона увеличивалась, не смотря ни на что. Однажды было даже такое – я полез четвертым помогать. И сумма была большая, и все отговаривали – не валяй, мол, дурака, и колода уже роздана вся. Я попросил перетасовать сброс и выдать пять карт. Выпало четыре семерки. Кто знает правила игры – это карт-бланш. Вот как бывает!
Если день не задался, и мелочь моя ушла, доставал из бумажника рубль и играл без всякого риска – видно было, что день не мой и не стоит напрягать судьбу наобум.
Такими правилами и железной выдержкой я практически никогда не проигрывал. Это, во-первых, меня не расстраивало. А во-вторых, было лучшим лекарством от всех неприятностей. Что может быть полезнее ощущения, что удача всегда с тобой?
Прапорщик Холодок пригласил всю группу на «обмывание ножек» новорожденного сына. Они с мамой еще в роддоме, вот папа и распоясался…
После работы потемну следовало добираться по указанному адресу в Чапаевке.
В Чапаевке! В бандитском и вражеском поселке – это я с детства еще усвоил, когда бились ватагами на берегах канала.
Мне срочно нужен бронежилет.
Несмотря на страх перед грядущим, испытывал странное возбуждение.
В дороге обошлось без стрельбы – похоже чапаевские гангстеры, как и добропорядочные граждане, пережидали непогоду дома. Выйдя с автобуса, расспросил у попутчиков, как найти нужную улицу. Свернув за угол, увидел небольшую группу людей, стоящих в свете витрины магазина. С видом человека, хорошо знающего, где он находится и что делает, прошел мимо. Нашел нужный дом. Позвонил в кнопку ворот. Меня впустили.
Нас собралось из группы аж целых четыре человека. И всего шесть сели за стол, включая отца и деда новорожденного.
– С ума сойти! – начался разговор за столом. – Снег, метель и мороз… Уж что-нибудь бы одно.
Стол накрыт по-мужски – картошка, соленья, колбаса, сыр, хлеб… и водка, конечно. Поздравили новоиспеченного отца, выпили, заговорили.
– Спасибо, Егорыч, – Алексей похлопал меня по плечу. – Выполнил мою работу.
Это запоздалая благодарность за поставленные на самолет приборы.
– Рассчитывай на меня смело.
– Ты нормальный техник.
– Прежде всего я человек, потом техник. И никогда не боялся замарать свои белые ручки.
Мы пили, закусывали и болтали. Я был уверен, что буду убит, как только выйду на улицу и с удовольствием наслаждался последними минутами жизни.
– А грибочки отменные, – заявил я, и спросил деда Ивана. – Сами мариновали?
– Ага! И мухомором приправляли, – ответил тот.
Трудно было понять, балагурит хозяин или нет, однако в глазах у него мелькали искорки смеха. Он воевал пехотинцем и рассказал историю из фронтовой жизни. Мол, солдатику одному осколками мины напрочь срезало полголовы. Сослуживцы подняли ее, встряхнули от пыли, на место поставили и бинтами присобачили. Мужик выжил.
Я не верил ни единому слову из этой хорошо отрепетированной и умело поданной оптимистической трагедии. Зато ее заворожено слушали подвыпившие прапорщики. А дед Иван наслаждался всеобщим вниманием.
Алексей подмигнул мне, давая понять, что наслышался подобных баек предостаточно.
Мы уже здорово были поддатые, когда дед Иван поставил на стол трехлитровую банку самогона.
– Вы намерены пить до утра? – осведомился я у коллег.
– Трудно сказать, – прапорщик Лысенко пожал плечами. – По крайней мере, я остаюсь.
– И ночевать будешь здесь?
– Как обычно. А ты можешь уйти, когда пожелаешь.
Пить до утра или делить сон с присутствующими не входило в мои планы. Но и покидать дом в одиночку было боязно. Чужой человек на безлюдной улице весьма сомнительного поселка? Я был очень далек от мысли испытывать судьбу – пусть даже снегопад прекратится.
– Тебя жена ждет? – спросил меня дед Иван.
Впервые за последние часы я вспомнил о Томе. Как бы она повела себя, явись я к ней в таком виде и в такой неурочный час? Наверняка пробормотала бы нечто вроде: «Ты совсем рехнулся», и захлопнула передо мною дверь. Только и всего.
Я посмотрел на часы – автобусы еще ходили. Пора было возвращаться домой. Больше выпитого мой организм алкоголя уже вместить не мог – так что от «посошка» я решительно отказался. Дед Иван вышел со мной во двор, покрытый толстым слоем снега. На улице та же картина. Я пошел не очень уверенной походкой подвыпившего мужчины. Хозяин дома стоял в калитке ворот и смотрел мне вслед.
Все более прихожу к выводу, что нашу лабораторию невозможно обогреть трубами. Другое дело – радиаторы, но должно быть поскупились, когда монтировали здесь отопление. Возможно, летом здесь будет прохлада. Я сидел и дрог в зимних «ползунках» в комбинированной куртке и валенках с калошами. Ладони спрятал в «шубинках» – читать еще можно, писать никакой возможности: паста в ручке замерзла.
– Ну мы-то ладно, – ворчал Холодок, – наше дело военное: обосрался и стой. Тебе-то чего, Егорыч, торчать в ТЭЧи коли нет самолета?
На лице Алексея появилась мудрая улыбка человека, который немало пожил и многое успел повидать.
– Сходи к Турченку – пусть отпустит тебя домой. Обычное дело. Вон пилоты – нет полетов, они домой.
– Не удобно как-то: я не на сделке, а на окладе.
Я понимал, что заглатываю наживку, и отдавал себе отчет, что Холодок видит это.
– Давай я схожу.
В обед капитан Турченков заглянул в лабораторию.
– Кошмар! Как вы тут сидите?
– Так и мучаемся, – сказал Холодок. – Алька вон в первом корпусе у диспетчера задницу греет.
– Ты вот что, Егорыч, – сказал начальник группы. – Утром приехал – нет самолета, жопу в горсть и на отъезд. В одиннадцать машина от автобата идет через Увелку в город. Не хер тут сопли морозить, а то еще заболеешь.
Начальник вышел, я своему механику руку подал.
– Спасибо, Алексей Иванович.
– Всегда пожалуйста, Анатолий Егорович. Люди должны помогать друг другу.
Я понял, что снимать и ставить приборы на самолете в регламент придется мне.
– Но как ты сообразил – мне и в голову не пришло, что так можно.
– Видишь ли, давно известно: в летчики берут по здоровью, а в техники по уму. Чувствуешь разницу?
– Быть тебе техником.
– Сразу, как ты на пенсию уйдешь!
– Похоже, что раньше ты демобилизуешься – мне до шестидесяти еще четверть века.
Разговаривая, Холодок размахивал руками, играл голосом. Он оказался весьма красноречивым оратором. Я представил его адвокатом – получилось бы. Забывал о времени, внимая его рассказам.
На следующий день так и поступил – приехал в девять, уехал в одиннадцать. Заглянул к семье, но Настя спала. Общение с Томой тяготило – мы уже отвыкли от сантиментов. Не раздеваясь, ушел домой. Спокойная работа в авиации сделала меня другим человеком – как-то сказала Тома. Но она пока не может понять – лучше или хуже. Не знал этого и я.
Но новая моя работа мне нравилась, и только дурак захочет спрыгнуть с поезда, который несет его в светлое будущее. Это к тому, что я тоже хотел понравиться своей работе – вернее ее дателям, а еще вернее – начальству.
Как всякий настоящий трудоголик, я не нуждался в будильнике – просыпался и вставал тогда, когда это было нужно. Снегом забило и запорошило все дороги в лесу. Но от поселка по полю до леса дорога была пробита бульдозером и накатана автомобилями. Вот по ней я и бегал утрами. Хотя мои культыхания с припаданием на пострадавшую ногу трудно было назвать бегом.
Потом завтрак и отъезд на работу. В девять часов я уже в лаборатории.
Я ни с кем не спорил ни по какому поводу. Тем, кто заговаривал со мной, старался отвечать вежливо и внятно – с присущей мне выдержкой оставался внешне самим собой. Думаю, что у окружающих и особенно у начальства пропали всякие сомнения относительно моего желания беззаветно служить Родине и авиации.