Жили-были два буржуя

© Анатолий Агарков, 2018

ISBN 978-5-4490-4622-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Предчувствия томили – быть неприятностям!

Вроде бы неоткуда – начало обычного рабочего дня. На улицах фонари, на небе звезды. Дорога нормальная. Сам в настроении, а вот…

Рубахин на всякий пожарный сбавил скорость. Тут же сигналы за спиной.

Спокойнее, Соломон, спокойнее – в мыслях погладил себя по груди.

Доехал без происшествий. Слава те…

Охранник козырнул у ворот – в руках не базука, а лопата для уборки снега.

И здесь пронесло. Что ж ты, сердешное, так пульсируешь? – это Рубахин о своем сердце, поднимаясь в офис. Но «сердешное» не обмануло – неприятности поджидали, нахально устроившись на его столе. На самом видном месте лежало письмо, адресованное директору энергоремонтного предприятия С. В. Рубахину от теплогенерирующего холдинга «Фортуна». Вот оно, началось!

Сделав вид, что все как обычно, никаких по поводу тревог, Соломон Венедиктович поиграл в Шерлока Холмса – не стал сразу вскрывать, а внимательно осмотрел послание со всех сторон и даже понюхал. Тщетно – никаких сведений, которые помогли бы пролить свет на его содержание, ему найти не удалось. Конверт как конверт. Без отпечатков пятен, стертых ластиком надписей и прилипших табачных крошек. Подумав о том, что на его месте обломался бы и сам великий сыщик с Бейкер-стрит, Рубахин аккуратно вскрыл пластмассовым ножичком пакет и достал из него гербовый лист бумаги с напечатанным текстом.

Соломон Венедиктович обладал довольно импозантной внешностью, но бывали минуты, когда он выглядел глуповато. Брови ползли на лоб, ершик со лба стремился к носу – короче, признак ума прикрывался растительность (от греха). Наш-то не в духе – ежились тогда подчиненные. А сам он в такой ситуации разговаривал с собой.

– Интересное кино! И что мне теперь делать? – спросил свой пустующий кабинет и за него ответил. – По уму поступить, так послать бы всех на хер.

Восприняв собственный ответ как шутку, невесело рассмеялся.

За уголок брезгливо поднял двумя пальцами только что прочитанный документ и потряс, словно надеясь, что буквы с бумаги букашками скатятся на паркет. Скривил улыбку губами:

– Контора пишет, и никто не может ей запретить!

Про тех, кто писал, такое сказал:

– С вами, ребята, чем дальше, тем интереснее.

Пока Соломон Венедиктович «привыкал» к документу, вникал в его суть, тоска с печалью гуляли где-то в стороне и к нему не лезли, но стоило только «привыкнуть» и вникнуть, как накинулись и так взяли в оборот, что хоть плачь. Жалость к себе – это такое чувство, от которого хочешь не хочешь, а заплачешь.

Жизнь не удалась, – думал Рубахин, с отвращением глядя на документ. Разве о таком завершении карьеры мечтал он когда-то, принимая на себя директорские заботы об энергоремонтном предприятии? Тогда ему виделась бесконечная перспектива служебного роста и материального благополучия.

Если что и вредило Соломону Венедиктовичу в течение всей его жизни, так это некоторая поспешность в суждениях и способность искренне заблуждаться, представляя желаемое действительным. Но как-то и это удавалось сглаживать. Потом пришло время лихих перемен, и под шумок один чудило на букву «м» разбазарил всю энергосистему России, распродал достояние народа разным бл… м…. и в том числе, финнам.

Вздохнул Рубахин, отечески покачал головой.

– И эти гады куда-то лезут, на что-то надеются в нашей России.

Задумался о перспективах иностранного капитала в любимой стране.

Но вырвалось неожиданное:

– Не за хрен ведь собачий пропадаю!

Поразмыслив немного, нашел достойное оправдание «пропаданию»:

– Ну и черт с ними! Не стоит долго работать на одном месте – жизнь обедняется.

И даже заставил себя спеть:

– Мы не ищем легких путей….

Впрочем, нет такой песни. Наверное, он исполнял «Марш энтузиастов» – популярнейший хит времен недоразвитого социализма:

– Нам нет преград ни в море, ни на суше…

Еще раз пробежал глазами документ и начал думать, что же со всем этим делать. Чтобы лучше думалось, вставил в рот сигарету и закинул ноги на стол.

Оставим на пока его в этой позе и поговорим о документе, так расстроившим хозяина кабинета. Сим предписывалось, всем руководителям подразделений нового совместного предприятия «Фортуна» пройти аттестацию на предмет соответствия занимаемой должности. В условиях допуска на тестирование первые два пункта не тревожили – и диплом, и трудовую книжку можно купить. А вот третий пункт – непременное знание английского языка – для Рубахина, как шелковый шнур для ослушников падишаха.

Но не таков Соломон Венедиктович, чтобы перед финнам пасовать!

Через две сигареты к нему пришла мысль – если не превосходная, то вполне подходящая. Закурив в третий раз с начала мыслительного процесса, он снова взвесил все «за» и «против». Для принятия окончательного решения решил «обкатать» идею на подчиненном приятеле.

Нажал кнопку селектора:

– Ксюш, Инночкина ко мне.

Это только несведущие люди думают, что между начальником и подчиненным не бывает дружбы на производстве. Иногда случается.

– У тебя как с английским? – с порога спросил Рубахин своего заместителя по снабжению – среднего роста, спортивного, молодого.

– Могу вери вел!

– Как тебе новая жизнь под финиками? Нашел общий язык?

– Да не шибко-то убиваюсь, – пожал Костя плечами, присаживаясь к столу начальника. – Как говорит моя мама: перестройку пережили и это переживем.

– Что, так все плохо? – порадовался Рубахин за приятеля.

– Даже прикольно…, – Инночкин принялся рассказывать производственные анекдоты про головотяпство туполобых финнов в бардаке российской энергетики.

– Да все нормально, – подвел итог Соломон Венедиктович. – Самоутверждаются козлы. Такова жизнь.

– А у тебя что нового? – спросил Константин.

– Есть кое-что, – многозначительно произнес Рубахин. – Начинаю подумывать об отходных путях.

– А не рано ли? – усомнился Инночкин. – Сами выгонят, и просить не надо. Или есть запасные позиции?

– Нет, но есть мысль их создать.

– Думаешь с финнов царский долг взыскать? – пошутил Костя.

И Рубахин в тон ему:

– Нет, лучше со Штатами поссорю.

– Господи, Соломон! С такими связями и на свободе! Когда ты меня с нашими американскими друзьями сведешь?

– Ну, как-нибудь… Давай в Новый Год в столицу махнем…

– Зря затягиваешь, – строго сказал Инночкин. – Мы бы с америкосами такие дела замутили! Какой-нибудь фонд засобачили – например, в поддержку колыбели человеческой цивилизации Аркаима. Филиал в Челябинске, в Москве офис….

– Ты думаешь, они так глупы? – уныло вздохнул Соломон Венедиктович.

– Совсем неглупые, но тупые, – заверил Костя. – Острить тупых – мое хобби.

– Ладно. Я с ними поговорю, и на Новый Год стрелку забьем.

– А давай за океаном – в Нью-Йорке там, или захудалом каком Чикаго.

– И в столице-матушке нашей ништяк! Вокруг елки попрыгаем, попируем. Они когда водки нарежутся, такие покладистые.

– Мне все ясно – начинаю копить на билет в Первопрестольную.

– Думаю, скоро тебе откладывать не из чего будет, – серьезно заметил Рубахин и перебросил Инночкину через стол злосчастный документ.

Костя, прочитав:

– Что за манера сомневаться в профессионализме наших руководителей?

– Вот-вот, – Соломон был рад, что Инночкин его сразу понял. – Скоро у тебя будет новый директор. А может, ты сам в это кресло метишь?

Приговоренный руководитель подозрительно покосился на подчиненного.

– Предлагаешь уволиться? – насупился Костя. – А дальше что?

– Оставайся. Будешь делать от финнов аборты.

– Насчет абортов не знаю, Соломон Венедиктович, но вот семью кормить надо.…

Помолчали.

Костя первый не выдержал паузы – хмыкнул, кивнув на злосчастный «пергамент»:

– Не боятся изобретатели бандитских ножей оставить предприятие без администрации да еще в самый разгар отопительного сезона.

– Разумно мыслишь, – одобрил Рубахин, вновь превращаясь в самоуверенного руководителя, и принялся излагать свой конгениальный план.

Выглядел он на все сто – прям ГОЭЛРО.

– Слушаю критику, – закончил Рубахин.

– Никаких замечаний!

– Отлично! – улыбнулся Соломон Венедиктович. – Признаться, думал: сочтешь мое предложение сумасшедшим.

– Ну… было дело, только в самом начале, а в итоге – любо!

– Ну, любо, так любо, – Рубахин протянул через стол пятерню. – Значит, вместе до финиша?

– Победного! – Костя с жаром пожал ему руку.

– А финны с финнками в финских банях…..

– … пусть финками бреют финнские яйца!

Друзья расхохотались.

– Слушай, а они свинину едят?

– Да хрен их знает! Тебе зачем?

– Дак подложим.

И снова хохот.

Двое русских продвинутых мужиков задумали финку финнам в бок. И не в темной подворотне, а прямо в просторном кабинете директора энергоремонтного предприятия, ставшего структурным подразделением совместного русско-финнского холдинга «Фортуна». От тех, что караулят по подворотням, можно откупиться наличностью из кошелька, а вот от этих такой мелочью не отделаешься. Ишь, как регочут!

Нареготавшись.

– С кого начнем?

– Сверху вниз – тех, кто нам нужен.

– А если…

– «Отключим газ!» То бишь выгоним на хер с плохой записью в трудовой книжке. Кто не с нами, тот против нас!

– Что, так сразу со статьей? – удивился Инночкин.

– Почему «сразу»? – усмехнулся Рубахин. – На любого что-нибудь наскребется.

И подмигнул:

– С кадрами надо работать.

Нажал кнопку селектора:

– Ксения, заместителя по производству ко мне.

Через минуту звонок. Голос Барашкина:

– Вызывали, Соломон Венедиктович? Сейчас приду!

Что-что, а угодить начальству Мустафа Абрамович умел. Исконно русскому человеку, коим считал он своего директора, люба правда-матка в глаза с последующими искренними раскаяниями и извинениями – мол, заблуждался, шеф, прости подлеца. Что и практиковал почти ежедневно.

– Простите меня великодушно, Соломон Венедиктович, – тенорил Барашкин, прижав к груди обе ладони. – Не врубаюсь.

Рубахин строго:

– Раз не врубаешься, садись нахер за стол и пиши заявление по собственному желанию.

– На хер или за стол?

– Однохерственно! Впрочем, если остроумия некуда деть, иди в цирк коверным работать! А хочешь остаться у меня и не лизать финнам жопу, пиши заявление на увольнение. Предупреждаю: не создавай на ровном месте проблему – выгоню по статье.

– Обижаете, Соломон Венедиктович! – Барашкин широко улыбнулся. – Вы ж для меня, как теща родная…

– Садись, пиши, – Рубахин дал понять, что разговорная часть завершена.

Главный инженер Рылин был следующим. Глубоко посаженные недружелюбные глаза, сжатые в ниточку губы и тяжелый подбородок выдавали в нем человека, руководствующегося в жизни принципом: «а мы постоим – на своем настоим».

С полуслова поняв директора, он «врубил дурака» – делал вид, что ужасно озабочен состоянием дел на производстве.

– Я им говорю: как вы могли забыть вагончик в Ебурге? Вагончик! Это вам не будка собачья. Кстати, Костя, твои орлы.

– Да хер с ним! – успокаивал ретивого служаку директор. – Забудут, потом себе заберем. Ты что ли остаешься?

– А эти-то что удумали, уроды…, – продолжал нести «пургу» Рылин.

Рубахин долго и внимательно его слушал, склонив голову на бок и сохраняя спокойствие.

– Слышь, Рылин, – Соломон Венедиктович повертел перед собой ладонями, будто кубик Рубика собирал. – Ты должен быть в курсе, как ежи размножаются.

Тут главный инженер умолк ошарашенный.

– К чему вы? – спросил, промокнув платком лоб.

– Сейчас узнаешь, – и попросил секретаря вызвать главного бухгалтера.

Н. Л. Шулленберг не заставила себя ждать. Дама была аппетитногубая, полногрудая, но с тоненькими ножками, трепетавшими при каждом шаге от многопудовой нагрузки – этакий перекормленный Наф-Наф на копытцах.

– На будущий год нам нужно новое положение по надбавкам стимулирующего характера… – начала главный бухгалтер, едва войдя в кабинет.

– Да на хрен! – отмахнулся Рубахин. – Ничего нам не нужно на следующий год. Потому что следующего года для нас не будет.

Рылин и главный бухгалтер в недоумении уставились на него.

– Ну-ка, повторите, Нина Львовна, что вы мне про этого субчика говорили, – Соломон Венедиктович ткнул пальцем в главного инженера.

Женщина потупилась, будто ей сделали предложение, и заворковала вкрадчиво:

– А вот пусть объяснит, уважаемый Владимир Викторович, почему у него постоянно не сходятся отчетности по командировочным.

Рылин не стал запираться, а сразу же перешел к оправданиям.

– А я не могу подрывать дисциплину в коллективе перед сдачей объекта. Рука не поднимается выдавать деньги на пьянство. Лучше я их…

– Сам пропью! – закончил Рубахин.

– Я не пью на работе, – обиделся главный инженер.

– Ну, «домой унесу». Как это не назови – все равно воровство. Значит так, Рылин, либо ты пишешь заявление на увольнение по собственному желанию, либо по моему желанию Нина Львовна на тебя в прокуратуру строчит донос.

Быть главным инженером предприятия очень хлопотно, но приятно, хотя бы потому, что твое мнение специалиста даже начальством не оспаривается. Всем директорам, с которыми Владимиру Викторовичу приходилось работать, было далеко до идеала, до требовательного и принципиального руководителя, у которого мухи – и те летают строем. Быть главным специалистом у профана Рубахина, да еще склонного закрывать глаза на «шалости» подчиненных с подотчетными деньгами, не в тягость, а в кайф. Но по всем приметам дни Соломошки сочтены: не прорваться ему с его багажом технических знаний и административных навыков через финские рогатки. Да вот ситуация – утопающий хватает за ногу плывущего. Как тут спастись?

Увольняться Рылину не хотелось. Он набычился, каменно стиснув челюсти, в позе: а мы постоим, на своем настоим – Бог даст, сами станем директорами. Думал так, не догадываясь, что в директорах не продержался бы и месяца. Как началось массовое увольнение сотрудников, так и его бы сняли – не уважали главного инженера Рылина на энергоремонтном предприятии.

Смерив упрямого подчиненного оценивающим взглядом, Рубахин сказал главному бухгалтеру:

– Пишите, Нина Львовна, заявление в прокуратуру.

– Может, приказом проще уволить? – подал голос Костя Инночкин. – Зачем же в суд человека?

Рубахин жестко:

– За измену Родине с бл… ми финскими!

Главный бухгалтер:

– Ох, не нравится мне эта затея….

– Всем что-нибудь не нравится, Нина Львовна, – оборвал ее Соломон Венедиктович. – Кому работа, кому зарплата, а кому и директор. Только мне все нравятся, и знаете почему? Да потому что у каждого из вас голова болит только за свою задницу, а у меня за предприятие. И когда любимое детище отдают на разграбление аборигенам из бывшей российской колонии, возомнившим себя культурной нацией, а нас считающих отсталыми свиньями, достойных хлева, меня так прямо с души воротит. Я бы это все лучше взорвал, чем им отдал – как Кутузов Москву.

Лицо директора на глазах наливалось свекольным цветом.

– Пора всем наконец осознать реалии нашего настоящего и недалекого будущего, – демонстрируя начальственный гнев, Рубахин ударил ладонью о стол, – и научиться любить многострадальную нашу Родину. Впрочем, черт с вами! Можете оставаться, но не проситесь потом ко мне. Вы не дети, я вам не добрая мамочка! Всех патриотов с собой заберу, а вы целуйтесь здесь с акала-какалами.

– Вы наш добрый папочка! – вставила Шулленберг, желая разрядить обстановку.

– Спасибо, доченька!

Под свирепым взглядом директора Нина Львовна съежилась, уменьшилась в объеме чуть ли не вполовину.

Выдержав долгую паузу, Соломон Венедиктович сказал:

– Все свободны!

Присутствующих, кроме Инночкина, словно ураганом понесло к двери.

– Но учтите, – сказал им Рубахин в спину. – У меня достаточно крепкая память, чтобы не забыть обиды. Как говорил в такой ситуации крестный отец дон Вито Корлеоне: «Я верю в дружбу и готов доказать свою дружбу первым».

Надо ясность внести, чтобы и читатель смог понять смысл выше сказанного.

А дело все в том, что Рубахин никогда не гнушался пить с подчиненными, а выпимши, любил вспоминать свое лихое криминальное прошлое.

Главные специалисты энергоремонтного предприятия были люди вменяемые – понимали намеки с полуслова. Через четверть часа в кабинет попросился обратно Рылин:

– Я тут подумал: какая мне с этих финнов польза?

И положил заявление на стол.

– Разумеется, – кивнул Соломон Венедиктович и добавил. – Да я забыл сказать: оклад главного инженера на моем предприятии будет на 50% выше, чем здесь.

Цысарочка ты моя! – засветились любовью к начальству глаза Рылина.

Соломон Венедиктович стремился к тому, чтобы его предприятие всегда было на хорошем счету. Хороший счет это не только отсутствие жалоб заказчиков и нареканий со стороны руководства, но и положительные экономические показатели. Этому нимало способствовало отсутствие конкуренции: возглавляемое Рубахиным предприятие было единственным ремонтным во всей энергосистеме Урала. Кадры себе Соломон Венедиктович подбирал расторопные и руководил ими толково, не забывая при каждом удобном случае поощрять ударников и сторонников.

Дождавшись заявления Нины Львовны, приказал Ксюше оповестить инженерно-технических работников об оперативном совещании в кабинете директора в два часа пополудни.

– Ну вот, Костян, костяк нового предприятия создан, – объявил он Инночкину. – Погоним волну сверху вниз.

До совещания предложил снабжающему заму пройтись по производственным участкам. Соломон Венедиктович имел обыкновение каждый рабочий день обходить предприятие. Заходить в кабинеты руководителей и специалистов, оценивать обстановку на местах, интересоваться состоянием дел и настроением людей. Он искренне верил в то, что подобные обходы дисциплинируют подчиненных, давая им понять, что директор где-то рядом, что его неусыпное око зорко бдит.

Если бы он узнал, что эти его обходы сотрудники меж собой называли не иначе, как «наезды пахана», то очень бы расстроился. К счастью он оставался в неведении. Почему «к счастью»? Да потому что нельзя отбирать у человека его заблуждения. Без них он подобен древу без корней – нечем цепляться за реальность. Жалким становится и достойным сочувствия.

Инночкин же имел собственное мнение в этом вопросе – даже три:

– Специалиста учить – дело губить.

– Судить надо по конечному результату.

– Поощрять и наказывать только рублем, без всякой лирики.

Это была тема их постоянных споров, но не сегодня.

После обхода вполне дружелюбные приятели вернулись в директорский кабинет перекусить, выпить чаю, выкурить сигарету. Письмо из «Фортуны» по-прежнему лежало на столе, напоминая о причине затеянной смуты. Рубахин за чашкой чая с бутербродами сделал контрольный звонок домой. Тылы были крепки и надежны – во всяком случае голос жены звучал спокойно, даже доброжелательно.

– Я готовлю на ужин биточки с цветной капустой, – сообщила она. – Но ты, конечно, можешь есть свои любимые пельмени. Если хочешь.

– Да ты что! – притворно удивился Рубахин. – Разве какие-то там пельмени могут сравниться с твоими биточками! В семь буду за столом. Как штык!

Отключив телефон, Соломон Венедиктович прокомментировал приятелю:

– Намедни с братишками засиделся в баре, домой не помню как доставлялся. Утром встаю – мама родная! – благоверная, как сломанный телевизор: изображение присутствует, а звук пропал….

Совещание началось со вступительного слова директора предприятия. Он обожал ораторствовать, и получалось это у него, признать надо, весьма толково.

Сделав суровое лицо и помахав в воздухе письмом из «Фортуны», Рубахин сказал:

– Здесь приказано, мать нашу так: всему персоналу ИТР пройти переаттестацию на предмет профпригодности. Ну и кто выживет, получит соответствующий оклад… Я думаю, ниже нынешнего. Зачем финнам думать о нас, мать иху этак?

Аудитория возмущенно загудела.

– Они уже черте че натворили на теплогенерирующих предприятиях, теперь вот до нас добрались….

И снова пауза для реплик с мест.

– Я знаю, что говорю! – Рубахин рубанул воздух ладонью, будто кто-то ему возразил. – Вижу, что в этой «Фортуне» творится, а будет того хуже. И мы тут решили…

Принялся излагать идею создания собственного энергоремонтного предприятия.

– Смело! – кто-то из зала.

Рубахин грудь расправил и широко улыбнулся:

– Меня поддержали все заместители и главные специалисты предприятия. Дело за вами. Не собираюсь никого упрашивать, а просто призываю вас всегда помнить о том, что вы – энергоремонтники. Специалисты! Да вам равных в России нет! Вам надо в ножки кланяться, а эти придурки закордонные удумали переаттестацию! Как в курятнике на предмет яйценоскости. Тьфу! Кто со мной пойдет?

Рубахин все делал быстро – быстро читал, быстро писал, быстро ел и пил, напиваясь быстро, быстро решал и руководил, быстро впадал в гнев и столь же быстро отходил.

– Берите бумагу, доставайте ручки, пишите заявления на увольнение.

Народ ударился в эпистолярии, а Соломон Венедиктович сел в свое кресло, играя бровями. Начальнице отдела кадров Чирковой приказал:

– Юлия Павловна, соберите и готовьте приказы. А вы, господа, по рабочим местам – и до конца дня занесите в ОК заявления своих подчиненных. Не бывать нам под финнами!

– Хорошо, Соломон Венедиктович!

– Скажите рабочим от моего имени на новом предприятии у всех зарплата будет в полтора раза выше. Слово Рубахина!

– Прямо сейчас и займемся, Соломон Венедиктович…

– Пока оформляются учредительные документы, все в оплачиваемых отгулах.

– Ура командиру!

Прошел час.

Рубахин нажал кнопку селектора:

– Юлия Павловна, много сдано заявлений?

– Ни-од-но-го!

Приятели переглянулись.

– Совсем распоясался народ, – тяжело вздохнув, сказал Рубахин. – Эти чумазые проституты думают, что директор у них не рыба, не мясо, а с капустой пирожок. Ждут, что я им в ножки буду кланяться….

Переварив обиду непродолжительным молчанием, Соломон Венедиктович изрек:

– А мы поклонимся, не сломимся – игра стоит свеч.

Подмигнул Инночкину:

– Волна сверху разбилась о твердолобые скалы, так мы под ними почву шатнем.

– Как это?

– Как в анекдоте.

И рассказал:

– Врач пациента спас, тот: «Чем вас, доктор, отблагодарить?». Мужик со «скорой» видит – палаты у больного навороченные и, боясь продешевить, «Отблагодарите, – говорит, – по-божески». В ответ: «Хорошо, доктор. Буду за вас молиться».

– В че тут суть?

– А в то: что сухая ложка горло дерет.

И по селектору:

– Нина Львовна, всю наличку кассы ко мне.

Инночкину:

– Сади торопыг своих на колеса, чтоб через сорок минут в столовой были накрыты столы для банкета по случаю создания многопрофильного предприятия «Рубин».

И снова в селектор:

– Ксюша, объяви по участкам: в 16—00 в столовой банкет всех сотрудников нового предприятия. Приглашаются все желающие. Вход по заявлениям на работу.

– Многопрофильное предприятие? – удивился Костя. – Ты говорил об энергоремонтном.

Рубахин вознес к потолку палец:

– Думать надо на перспективу. А название не удивило?

– «Рубахин-Инночкин»? Годится.

Вошла Шулленберг с деньгами – вышла без них.

– Ну, давай, Костян, шевели батонами: закуска, выпивка, музон – чтоб все честь по чести. Людям надо угодить.

Идея сработала. Не организовано, но вереницей народ потянулся в отдел кадров, потом в столовую. И там, и там возникли очереди: Юлия Павловна принимала заявления на увольнения, а инспектор ОК Галочка Гончарова – на прием.

В начале пятого часа дня в столовую вошел С. В. Рубахин. Весь коллектив возглавляемого еще им предприятия собрался за накрытыми столами.

Соломон Венедиктович был краток:

– Дорогие коллеги! Сегодня вы приняли мужественное и верное решение. Вы надеетесь, а я уверен, что все плохое останется у нас позади, а впереди будет только хорошее. Желаю всем на новом поприще успешной работы, результатом которой станет наше общее процветание. Не знаю, как вы, друзья, а я уже просто задолбался работать на дядю чужого.

Все дружно поддержали директора.

– Хочется спокойно жить и трудиться. Хочется счастья семье и России!

По бурным аплодисментам, переходящим в овации, седовласые ветераны производства вспомнили длинные пустые речи густобрового, как Рубахин, Леонида Ильича и прослезились. Выпили, целоваться полезли. Соломон Венедиктович чуть не пал жертвой своей популярности….