- -
- 100%
- +
Вокруг Константина сбилась малолюдная непьющая компания. Обсуждали пафосную речь директора, соревнуясь в острословии. Нина Львовна доверительно склонилась к Инночкину, предоставляя ему великолепную возможность заглянуть в вырез ее платья:
– Давайте поговорим о чем-нибудь приятном! Например, о том, кто как планирует провести отгулы.
Костя демонстративно отвел глаза в сторону:
– Ну, у меня-то отгулов не будет.
– У вас-то понятно, а у других?
– Поеду к теще в деревню. Лес рядом, речка, сугробы – сказка! А воздух какой!
– Я буду дома сидеть. Балбесами своими займусь – оболтусами растут.
– Так, оболтусы или балбесы?
– Какая разница!
– А для меня понятия отдых и планы несовместимы – доверюсь судьбе…
Полностью дошедшая до кондиции основная масса сотрудников понукала выпить:
– Кто родился в ноябре, вставай, вставай, вставай…
– Ну, мне пора, – засобирался Инночкин. – Кажется, оргия начинается.
Но не успел уйти без скандала – уже у дверей тормознул его изрядно «уставший» Рылин и погнал с места в карьер:
– Что за херню вы затеваете с Рубахиным?
Рылин-мурылин, – машинально срифмовал про себя Костя, внимательно разглядывая пьяного инженера (ну, правильнее-то главного, но не сейчас) и прикидывая, кто тот по жизни – чудак на букву «м» или просто контуженный.
– А он разве не толково объяснил?
– Получается: вы с директором умные, а остальные не очень? Но я вам не мальчишка, чтобы мною крутить! Или думаешь, что ты здесь самый крутой?! Так я таких об колено башкой…
Чудак на букву “м”, без вариантов, – определился Инночкин.
Рылин сознательно шел на конфликт. Как человек неглупый, догадывался, что неспроста Рубахин затеял возню – в буржуи собрался. Но Соломошка ему не по зубам, а вот эта его конечность правая… Больше всего ему хотелось подраться с Инночкиным прямо здесь и сейчас – при всем честном народе. С нанесением друг другу телесных повреждений легкой и средней тяжести. С привлечением милиции и судебно-медицинской экспертизы. Вот будет знатный шухер, который собьет спесь с этого выжиги из снабжения и поднимет его (Рылина) в глазах директора. А может быть, и сорвет массовый уход людей от финнов, у которых Рылину больше светило. Он так думал.
А Костя иначе. Косте стало ясно, что спокойного разговора не получится. Можно было утащить буйного молодца в туалет и макнуть головой, куда следует, но как-то не хотелось связываться. Опять же – зима на дворе, в коридорах ощутимо сквозит, он же, бедолага, простудится.
Был и другой способ – пожестче. Пара хороших ударов сбивала пьяную удаль не хуже холодного душа. Но Рылин еще не перешел той грани, после которой у Кости начинали чесаться кулаки. Не вдаваясь в детали и уточнения, Инночкин сообщил главному инженеру о своем желании попрактиковаться в хирургии:
– Еще пару слов таким тоном, и я натяну тебе глаз на жопу да заставлю моргать.
Может быть, и удалась эта уникальная операция, но ей помешали.
Атакованный грудь в грудь Н. Л. Шулленберг Рылин хрюкнул и вмялся в стену. В этой позе ослаб, улыбнулся клинически, а отпущенный на свободу, походкой подзагулявшего матроса поплелся к столам в поисках свободного стула.
– Я так и знала, что все закончится скандалом, – сказала Нина Львовна, догнав Инночкина в коридоре. – Как с ними Соломон Венедиктович управляется? Воистину тяжела шапка Мономаха!
Негаданный наследник великого князя добросовестно отдувался.
На пиру-то, как в бане – все равны. Да ему не впервой!
– Командир! – вопил какой-то мужик, наваливаясь на стол. – Дай я тебя поцелую.
Соломон Венедиктович погрозил ему пальцем.
– А с чухонцами целоваться в лом?
– Так-то оно так, но если по правде, то совсем и не эдак, – закатал губы ремонтник.
Хорошее выражение, надо будет запомнить, – подумал Рубахин и крылато добавил к портрету рабочего. – Гвозди бы делать из этих людей – не было б в мире тупее гвоздей!
От сухощавого старичка, подсевшего с боку, так и веяло праведным гневом.
Что-то тут не так, – почувствовал Соломон Венедиктович и напрягся. – Какой-то «перенапряженный» дед.
– Если помните, меня зовут Каблуков Петр Петрович. Да разве ж всех упомнишь! Вон у вас сколько народу.
– А меня Сема Рубахин.
– Я знаю. Если позволите, начну издалеча.
– Надеюсь не со времен закладки первого камня в фундамент ЧТЗ?
– Мой отец погиб на финской войне.
– Ага! Начинаю догадываться…
– Ни в жисть не угадаете. Я этих финнов жду, не дождусь – у меня для них бомба припасена. Вспомнят, сволочи, Петра Каблукова! Обоих нас с батей вспомнят.
Петр Петрович потряс в воздухе кулаком и умолк.
– А от меня-то чего вы хотите? – спросил Рубахин.
– Ничего особенного. Просто прошу оставить в охранниках здесь и принять в новое предприятие.
– В качестве…
– Ну, скажем, подрывника-диверсанта.
– Ага! – Рубахин отстранился от говорившего и окинул его внимательным взглядом на предмет адекватности и вменяемости.
– В случае трагической гибели оклад мой прошу выдавать жене – Каблуковой Марии Тихоновне, – старик даже всхлипнул.
Если вдуматься, подумал Рубахин, то дед молодец – настоящий патриот-партизан!
Подскочил Барашкин, глаза закатил:
– Шеф! Шеф! Такое событие. Кино и цирк в одном флаконе!
Рубахин от деда улизнул:
– Пойдем в коридор, курнем – расскажешь.
Барашкин поведал:
– Мне сейчас с ЧеГРЭСа приятель звонил. Появился у них в офисе какой-то мужик, представился инспектором по кадрам из «Фортуны». Кто-то его там узнал, подтвердил – действительно, бывший кадровик из «Челябэнерго». Ну, тоси-боси, намекает – любую должность за наличку у финнов. Посыпались баксы. Он их собрал, списки составил кандидатов в руководители и укатил. Как оказалось, с концами пропал. А сегодня из «Фортуны» письмо пришло – экзаменация всего без исключения поголовья на профпригодность. Теперь эти лопухи – по три соискателя на одно место – бьются в истерике: и деньги мошеннику впарили, и переаттестации не избежали.
– Нет героя без геморроя! – улыбнулся директор. – Если б тебя искушали, Абрамыч, какую себе должность купил?
– Хватит с меня одного искушения, – помрачнел замдиректора по производству.
Рубахин понял о чем он. По административному положению Мустафа Абрамович является первым замом, но фактически право подписи финансовых документов в отсутствии директора у его заместителя по снабжению. И оклад у Инночкина гораздо больше.
Люди бывают разные – худые и толстые, вредные и не очень, скупые и щедрые, доверчивые и подозрительные, храбрые и трусливые, работящие и ленивые, раскованные и комплектующие… Желающие могут продолжить перечень до бесконечности.
Вредные, скандальные и чересчур дотошные работники не нравились Рубахину патологически. Собственно говоря, все перечисленные категории мало кому из руководителей нравятся. Скорее всего – не нравятся никому. Но у Соломона Венедиктовича была своя метода по выявлению таковых с последующим устранением. Для того он и «опускался» до пьянства в своем коллективе – когда подчиненный вдрыбаган и интересуется у начальника: «Ты меня уважаешь?».
Даже сегодня, на банкете по случаю, он приглядывался и выявлял кандидатов в «гугеноты Варфоломеевой ночи». Рубахин это называл «сталинским методом». Как-то услышал, что Вождь Всех Народов спиртным накачивал своих соратников, потом, слушая их пьяные бредни, делал выводы и подключал Берию.
А веселье уже расплескалось по всей конторе. Кто-то где-то плясал, кто-то пел или пил из горла, стоя в кругу. Парочки целовались. Рылин поправлял здоровье в туалете: он то блевал в писсуар, то умывался холодной водой – здоровье поправлялось медленно.
Рубахин, увидев свое отражение в зеркале над раковиной, вдруг показал ему оттопыренный кверху средний палец правой руки.
Толи о финнах сейчас вспомнил, толи о биточках жены….
2
Это была совсем ничего не обещающая встреча. Случайно столкнулись в дверях магазина студент Инночкин и его преподаватель Вербицкая – она с авоськами, он за пельменями шел, угнетаемый голодом.
– Давайте я вам помогу.
И поднялись в квартиру одинокой женщины – она с желанием отблагодарить знакомого парня ужином, он с желанием принять ее благодарность. Поели, попили кофе, послушали классическую музыку…
– Что это было?
– Бах. Доступный и гармоничный Бах. Тебе он понятен?
Чтобы не врать:
– У вас отличный вкус.
– А что ты любишь из классики?
– Мне, пожалуй, пора.
Инночкин встал.
– Как скажешь, – Клара Оскаровна заметно погрустнела, и Косте захотелось сказать ей что-нибудь хорошее.
– Спасибо за ужин, все очень понравилось, особенно музыка.
– Тебе спасибо. Так приятно провести вечер в чьей-то компании…
– Переезжайте в общагу, – пошутил. – Там этого добра…
– Много не надо. Достаточно одного, но хорошего, – Вербицкая подошла вплотную к Инночкину и неожиданно обвила свои руки вокруг его шеи.
Костя мягко попытался освободиться, но хрупкие на вид руки Клары Оскаровны держали его крепко.
– Мне так хочется, чтобы ты остался у меня еще ненадолго, – губы у доцента и кандидата экономических наук были горячими, и слова они произносили обжигающие. – Думай обо мне что хочешь, только не уходи.
Что же мы делаем? – хотел сказать Инночкин, но не подвластные разуму руки его уже обнимали женщину, а губы тянулись к ее губам. Поцелуи с одновременным освобождением друг друга от одежды продлились не более минуты. Затем Клара Оскаровна увлекла Костю через коридор в спальню.
– Я твоя, – сказала она, извиваясь в его объятиях, и больше ничего не говорила, только постанывала от наслаждения.
В глубине души Инночкин понимал, что никакая это не любовь: им просто-напросто пользуются – ну, да и пусть!
– Это называется – нечаянная радость, – сказала Вербицкая, когда они, наконец, утолили страсть. – Ты сердишься на меня?
– Нисколечко не сержусь, – ответил Костя и не соврал.
Какой смысл сердиться на соблазнившую тебя женщину? В конце концов, им обоим было хорошо друг с другом, Ему, во всяком случае, точно было хорошо. Даже очень.
– Это хорошо, – Клара приподнялась на локте и посмотрела Инночкину в глаза. – Ты придешь еще?
– Не уверен, – ответил Костя.
– Почему? – тонкие брови хозяйки квартиры взметнулись вверх. – Я слишком торопилась, да? Извини, просто у меня больше года никого не было. В следующий раз буду вести себя как надо. Ты оценишь.
– Да не в этом дело. – В подобной ситуации было просто невозможно не обнять женщину и не привлечь к себе. – У меня ведь девушка есть.
– Странно было, если бы у тебя ее не было – такой парень! – сказала Вербицкая, прижимаясь к нему всем телом. – Но я ведь ни на что не претендую, только на встречи… Иногда.
– Я буду себя чувствовать предателем по отношению к ней.
– Да, это проблема, – вздохнула женщина. – Скажу для сведения – я люблю жить одна и не собираюсь жертвовать своим одиночеством, чтобы не пришлось считаться с чужими привычками и желаниями. Когда-то очень хотела завести ребенка, но выяснилось, что мне и это не под силу, поэтому внебрачных детей от меня можешь не опасаться. Для бесед по душам и поездок на море у меня есть подруги…
– Тогда зачем тебе я? – полушутя-полусерьезно спросил Инночкин.
– Исключительно ради секса.
Костя уже достиг того возраста, когда начинаешь понимать, что секс не может быть просто сексом и не влечь за собой ничего. На самом деле с секса все только начинается – и настоящие отношения, и взаимные обязательства, и осложнения с неприятностями.
Правильнее всего было встать, молча одеться и уйти. Навсегда. И при встречах в универе коротко, по-деловому здороваться, не более того. Но подумать легко, а сделать трудно. Хотя бы потому, что подобное поведение было бы невежливым по отношению к милой, очень симпатичной и явно расположенной к нему женщине, которая пригласила его в гости, накормила, угостила вкусным кофе, развлекла музыкой и напоследок показала ему «небо в алмазах». Оттолкнуть ее и начать одеваться было невозможно. Раньше надо было отталкивать. До того, как… Но и просто лежать тоже было тяжело – чувство недовольства собой нарастало и могло спровоцировать взрыв.
Положение спасла Вербицкая – если, конечно, это можно было назвать спасением.
– Ты все же сердишься, – тихо сказала она и замолчала, то ли ожидая ответа, то ли обдумывая следующую фразу.
Инночкин молчал.
– Ты больше не придешь…
– Наверное – да, – «наверное» Костя вставил из вежливости. – Не приду.
– Тогда я сейчас возьму от жизни все, что она способна мне дать, – женская рука скользнула вниз по животу парня, проверяя, готов ли он к новым подвигам.
Для того чтобы немедленно встать и уйти, надо быть святым-пресвятым.
Семь бед – один ответ! – рассудил Инночкин и ни о чем больше не думал…
На завтрак Клара разогрела в микроволновке пиццу, которую они пошустрому съели и выпили кофе….
Потом поехали в универ.
Прошло десять лет.
Рубахин подкинул Костю до банка, пообещал заехать по звонку, но расставаться не торопился:
– А с госпожой Вербицкой у тебя что-то было или только складываются предпосылки?
– Хорошая сегодня погода, – ответил Инночкин, покидая салон. – Солнце светит в синем небе, птички поют, травка зеленеет. Чувствуешь, какой свежий воздух? Как за городом….
– Чувствую, – ответил Рубахин. – Дышу полной грудью. И не стоит так напрягаться; просто подумал: раз ты примерный семьянин, то мог бы я погрешить за тебя – мне не впервой. Тем более по возрасту она мне более подходящая.
Печально все это, – думал Инночкин, поднимаясь по ступеням в банк. – Даже умные люди не могут без пошлости воспринимать существующее бытие.
Когда-то, еще в студентах, Костя склонен был верить в то, что окружающий мир устроен разумно и логично. По мере взросления и накопления опыта, особенно делового, он все больше и больше убеждался в том, что никакой логики в устройстве мира нет. Есть только хаос и определенные причинно-следственные связи, большей частью – неподвластные разуму.
Самое стройное и грамотное, на его взгляд, объяснение придумали индусы. Поступки, совершенные в одной жизни, влияют на все, что творится в другой. Индус бы ответил Рубахину на его закидон – будешь злоупотреблять этим, в следующей жизни станешь пенисом. А Костя не смог.
Госпоже Вербицкой, сказали в банке, занездоровилось, и она уехала домой.
Инночкин позвонил Кларе.
– Что с тобой?
– Мой грех! – повинилась она, совершенно не удивившись звонку Константина. – Что-то неважно себя почувствовала и сачканула. Все документы твои готовы – я их с собой забрала. Приедешь? У меня сейчас просто нет сил снова выходить из дома. Как вернулась с работы, пала трупом и думаю – кто бы мне ужин приготовил? Если хочешь, я завтра встану пораньше и к восьми подвезу тебе эти проклятые бумажки, а?
Последняя фраза была сказана с такой надеждой на то, что слишком рано вставать не придется, что только конченая сволочь могла сказать: «Хорошо, привози утром».
Инночкин не был сволочью, тем более конченой. Поэтому он ответил:
– Я сейчас возьму пельменей и спасу тебя от голодной смерти. Или пиццу?
– Из твоих рук даже яд. Жду.
Затем Костя отказался от услуг Рубахина – не хотелось пошлости слушать, и поймал такси: свой авто на профилактике в СТО. Подумав о Соломоне Венедиктовиче, поймал себя на мысли о том, что пьяный Рубахин нравится ему гораздо больше трезвого – никакой заносчивости, никакого апломба, никакого негатива в отношениях с окружающими. Напротив – сплошной позитив. Да он и сам на лесть подчиненных «Золотой вы человек, Соломон Венедиктович!» говорил без бахвальства: «Когда выпью – да!»
– Как ты вовремя! Молодец! – похвалила Клара, открывая дверь.
В прихожую тут же потянуло запахом свежей выпечки, к которому примешивались ваниль и корица.
Несмотря на заявленное «нездоровье», Вербицкая была не в халате, как ожидалось, а при полном домашнем параде – кремовая трикотажная блузка, светло-коричневые бриджи с завязками на поясе, легкий, естественный, без ярких красок макияж.
– Я испекла сметанный кекс с изюмом, – придав голосу заговорщицкий оттенок, словно речь шла о чем-то запретном и оттого еще более желанном, сообщила хозяйка. – Можешь считать, что старалась к твоему приезду. Так что ты просто обязан попробовать.
– А это куда? – пакет пельменей в руках.
– В морозилку или домой увезешь.
Кекс, стоявший посреди стола, уже успел остыть до той кондиции, когда его можно есть.
– Чай? Кофе?
– Чай, и покрепче, пожалуйста, – попросил Инночкин.
Незаметно для себя Костя слопал почти весь кекс. Хозяйке досталось всего два кусочка, но она не была в претензии.
– Я так радуюсь, когда моя стряпня кому-то нравится, – сказала она. – Иногда накатит: испеку что-нибудь и везу утром на работу, народ угощать. Хлопот на копейку, а удовольствия на миллион.
– В следующий раз, когда что-нибудь съедобное в банк привезешь, не забудь и меня пригласить, – напросился Инночкин.
– Я тебя уж не раз приглашала заглядывать на чашку чая, когда захочется. Только ты такой деловой….
– Ну а как же! Семью кормить надо.
Вербицкая поджала губы:
– Разумно. Только давай об этом не здесь и не сейчас. Еще хочешь чаю?
– Полчашки.
– Мужчины такие странные…, – Клара налила гостю чаю, отставила чайник в сторону. – Почему неудобно приходить в гости, если женщина приглашает? Почему нельзя получить максимум удовольствия от общения, если хочется? Почему, если нет никаких осложнений, их надо придумывать?
– Сама запрещаешь и сама начинаешь. Да будет тебе известно: я женат…
– Знал бы ты, как приятно соблазнять серьезных мужчин с моральными принципами! – рассмеялась Вербицкая. – Даже если известно, что ничего не получится, сам процесс увлекает и развлекает. Да ладно, не хмурься, тебе не идет суровость, ты и без нее красивый. Допивай чай и пошли смотреть бумаги – Ланселот же за ними прискакал.
Последняя фраза Клары была буквально пропитана сарказмом, но Инночкин предпочел его не заметить. Допил, как ему было велено, чай, и потопал за хозяйкой в ее кабинет.
«Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними», – сказал римский поэт Овидий в год рождества Христова.
За прошедшие десять лет кандидат наук и доцент кафедры экономики Южноуральского государственного университета Вербицкая Клара Оскаровна, отчаявшись защитить докторскую диссертацию, поменяла место работы. Теперь она в «Альфа-банке» заведовала кредитным отделом. Приобрела права и машину «Альфа-Ромео», новую квартиру в новом доме нового спального района города. Только статус незамужней женщины не поменялся. Да и сердечная привязанность тоже.
Инночкин закончил университет, поработал на стройках, приобретая навыки. Женился, купил две машины – себе и жене, квартиру в центре города. Теперь он совладелец и финансовый директор процветающего предприятия «Рубин». Жизнь задалась – можно сказать расхожею фразой, или по-рубахински: мужик решил – мужик сделал; респект ему и уважуха!
Документы действительно были готовы. Инночкин полистал для проформы.
– Я молодец? – Клара подставила щеку для поцелуя. – С тебя причитается.
– Хочешь заставить меня мыть посуду?
– Да ты че? – округлила хозяйка глаза. – До таких интимностей между нами вряд ли когда дойдет. Я хочу лишь, чтоб ты был так любезен, помочь мне растрясти жирок.
Мнимые излишки жира были продемонстрированы столь соблазнительным образом, что устоять было невозможно. Впрочем, Инночкин и не собирался себя сдерживать. Назвался груздем – цепляйся на вилку!
– А потом мы обсудим еще одну тему, – пообещала Клара, исступленно целуя гостя. – Давно хотела поговорить.
– Если у тебя останутся силы, – плотоядно усмехнулся Костя.
– Останутся. Сегодня ты будешь просить пощады....
– Нет, ты, – упрямился Костя, стягивая с нее одежды.
– О, пощади меня, мой господин – ты же добрый такой…
– Это тебе так кажется, или ты хочешь в это верить! На самом деле – я холодный и расчетливый мерзавец, преследующий своекорыстные цели…
– Да ты, я вижу, проблемный парень!
– Отнюдь – кто мне не создает проблем, со мной проблем никогда не имеет.
Многолетняя привычка жить на два дома давно уже вытравила из Инночкина угрызения в стиле – мачо ты, кобелячо. Утолив первый натиск страсти, он лежал закинув руки за голову и ее проветривал – не думая ни о чем. Клара нежно теребила его ключицу.
– Слушай, мы вместе уже десять лет. Наверное, это любовь. Ты чему улыбаешься?
– Тому, как причудливо в тебе сочетаются романтизм и практицизм.
– Да – я практичный романтик, – кивнула Вербицкая. – И помечтать люблю, и деньги считать умею. Женщина двадцать первого века.
Инночкин внезапно почувствовал себя не очень молодым. Ощущение, если честно, не из приятных. Бизнесмена работа обязывает держаться солидно – это, во-первых. А во-вторых, когда называют по имени-отчеству, поневоле прибавляешь себе годков. В-третьих, любовница на семь лет старше – даже Рубахина это цепляет.
Впрочем, нашел успокаивающее – зря он кручинится, его ж сегодня в магазине дважды молодым человеком обозвали. Так что не все потеряно в жизни…
– Знаешь, никак не могу привыкнуть к тому, что ты уже папа! – глаза Клары повлажнели. – Я ж тебя еще…
– Вот таким помнишь! – Инночкин слегка развел в сторону ладони, показывая, каким именно его помнит любовница с десятилетним стажем.
– .. студентом далеко не прилежного поведения.
– Ага, теперь скажи, что я тебя силой взял, и ты меня хотела за это отправить в тюрьму.
– Дохамишь сейчас – повторить заставлю.
– А понравилось?
– Да уж…! Прибежал, перекусил, перепихнул – все наспех, по-быстрому: не успел вставить, как уже кончил. Дома так же? Смотри, привыкнешь – а эту привычку перебороть трудно.
– Ты чего? – Костя изумленно. – Какая насекомая укусила?
Несколько минут лежали молча, холодно соприкасаясь обнаженными телами.
– Ты хотела об этом поговорить?
– Ты прости меня. Я поплачу – ладно?
Клара уткнулась носом в его предплечье и зашвыркала носом, и завздрагивала телом. Спасибо, что не голосила. Инночкин погладил ее по роскошным волосам.
– Я понимаю – усталость, нервы, одиночество…
Женщина покивала головой, изображая согласие и полную покорность судьбе.
Инночкин, по привычке доверяться рассудку, а не эмоциям, просчитал ситуацию. Клара не гонит его – это плюс. Упрекает, любит значит – это с одной стороны вроде как плюс, если закрыть глаза на то, как упрекает и чем; если не закрывать – тогда большой минус. Ему – молодому и самолюбивому. Но сам-то он знает, что с ним все в порядке – и этот плюс пересилит все минусы.
А вобщем-то, какая-то идиотская театрольно-киношная ситуация. И Клара так на себя не похожа. В конце концов, Инночкин пришел к выводу, что ничего изменить он не в силах: сама затеяла инцидент, сама пусть разруливает.
Мышление странным образом раздвоилось: мысли уже потянулись к документам, подготовленным для него Кларой, а какой-то участок мозга все еще «переваривал» внезапную слабость в ее поведении.
О чем сейчас думает? Молча лежит, не требует утешения. И на том спасибо. Не потому, что он, Инночкин Костя, черствый по жизни человек. Просто он знает – все утешители врут, все утешения – ложь. И Клара знает – сама говорила. А жизнь, – считают великие – на десять процентов состоит из того, что с нами происходит, и на девяносто процентов из того, как мы на это реагируем.
– Знаешь, чем умный человек отличается от дурака? – Клара справилась со своими чувствами, и голос ее стал почти нормальный, снисходительно-поучительный, преподавательский. – Тем, что знает, что ему надо.
Не зная к чему она, Инночкин осторожно:
– Пустячок, а приятно.
Потом, подумав:
– Но человеку свойственно ошибаться.
И все-таки не угадал.
– Скажи, чего ты хорошего нашел в бизнесе? – Клара подняла голову, подперла ее рукой, согнутой в локте, и заглянула Инночкину в глаза. – Строил бы себе да строил… Это ж красиво – новые здания, нестандартные архитектурные решения. Поэзия плюс романтика! Чему улыбаешься?
– Ты, конечно, права, но…, – замялся Костя. – Знаешь, как больно сердцу, когда стройка замирает от недостатка средств. Самое поганое ощущение – строили, строили и… и ни хрена не построили!
Он хотел добавить еще пару соображений, но вместо этого оборвал себя на полуслове и закрыл глаза, словно увидел внутри нечто интересное, доселе невиданное.
– Я поняла тебя. Но менеджмент предприятия и бизнес – это наука. Тебе надо учиться, дорогой.
– Да я сейчас, – усмехнулся Костя. – Только штаны натяну.
– Я серьезно.
– Серьезно хочешь сделать из меня дипломированного финансиста?