- -
- 100%
- +
Однажды мы с Томой специально встретились, чтобы обсудить наши финансовые отношения. Она не подавала на алименты, потому что не без оснований рассчитывала на большую поддержку, чем ожидалось через суд. Финансовые дела мы всегда обсуждали открыто, без недомолвок. Сейчас не было причин что-то скрывать.
– Ты выплачиваешь алименты сыну? – холодно взглянув на меня, спросила жена.
– Да.
– По-моему, мы вправе рассчитывать с Настенькой на половину оставшейся суммы, ведь я еще в декрете.
– Согласен.
– Думаю, нам не стоит пока разводится, – учтивым голосом сообщила Тома.
Я любезно, в тон ей, ответил:
– Конечно.
Надеясь, что согласие не расторгать наш развалившийся брак прозвучало достаточно искренне, я повеселел. Настораживало одно – все это временно, до ее выхода на работу. Тогда, возможно, что-то и переменится.
– Ну, тогда я пошла.
Нам не хватило чувств даже на приличную ссору. Или смирение – удел святых?
Сестра, узнав об этом сговоре, сказала:
– Ты с ума сошел!
Я прикинулся, что оценил ее шутку:
– Да, слегка тронулся, но пройдет.
Так на взаимной договоренности завершилась вторая моя еще менее продолжительная брачная жизнь. В тридцать пять лет оказался я абсолютно независимым от пут семейного рабства. Передо мной открылся беспредельный простор для жизни по велению совести. И если бы не одно маленькое существо, манившее к себе своей беззащитностью и бескорыстной любовью, я должен был считать себя счастливейшим из смертных.
Не считалось. В душе боролись противоречивые чувства, и было время для самоанализа. Второй раз я покидал семью. Впрочем, вру – первый раз покинули меня, и я целый год ждал, когда перебесится моя благоверная. Второй раз… Копится опыт. Скоро уже могу писать методички о том, как развалить семью без скандала.
Тома не хочет оформлять развод – формально мы еще муж и жена. Но ощущение было такое, что семья наша распалась навсегда. Я найду себе женщину. Тома узнает и обронит скупую слезу. А может, выплачется вволю – кто знает? В любом случае мой уход не стал для нее трагедией. Она умеет приспосабливаться к обстоятельствам.
Свобода не вызывала радости. Похоже, мы оба, Тома и я, проиграли.
Я заперся в лаборатории. Стены ее, выкрашенные белилами, приобрели унылый серый цвет, краска кое-где потрескалась и облупилась, по углам тенеты. Дощатый пол изрядно обшарпан. День был менее холодным – шариковая ручка не замерзла. В кабинете начальника есть электрообогреватель, но нет начальника, и кабинет закрыт. А сколько бравады за моими словами – я служу в авиации! Знал бы кто, в каких условиях приходится служить, не стал бы завидовать.
Ну да ладно, я не поехал в одиннадцать домой, чтобы остаться наедине со своим новым увлечением – пишу сборник рассказов «Самои» о моих предках.
Так увлекся, что не заметил, что время уже к обеду.
В дверь требовательно постучали.
После непродолжительной возни с замком впустил в лабораторию прапорщика Холодка, который сгорал от почти сексуального желания слиться в одно целое с трубой отопления.
– Ты чего не уехал?
– Да и дома тоска – здесь хоть в карты можно поиграть.
– Ты с ума сошел?
– У тебя семья, а у меня никого. Рано приеду, родителей расстрою – опять, скажут, с работы выгнали.
Вошел прапорщик Ручнев – совсем нездоровенный из себя, но стул под ним скрипнул в попытке сложиться навек. Он мой родственник дальний по материнской линии и зовет по-родственному меня «коммунякой», хотя я не сдал учетную карточку в полковую парторганизацию и официально считаюсь беспартийным.
– Ты знаешь, Леха, что летчик-испытатель легко летает на всем, что по идее должно летать, и с усилием на том, что летать не должно?
– Ты это к чему? – спросил я.
– Да Холодок все летунов ругает.
– Дак то испытатели, а наши и на самолетах летать не умеют, – отстаивал свою жизненную позицию Алексей Иванович.
Шутки кончились. В глазах у Ручнева ни смешинки. Он хорошо запомнил – я из белого дома, из числа неприкасаемых; чтобы там не случилось, я его личный враг.
– Значит, ты к нам из райкома пришел, – в который раз начинает он.
– Допустим.
– А зачем?
– Неужели перед тобой идиот, Владимир Иванович? Конечно, с заданием – выявлять недовольных и стучать кому следует.
– А если мы тебя удавим втихую и забацаем под самоубийство?
– Риск есть конечно, но он оправдан – здесь двести восемьдесят, там двести двадцать и за каждого изменника Родины по штуке. Представляешь навар? Стоит впрягаться?
Больше всего на свете прапорщика Ручнева из себя выводит чужая большая зарплата. Он тут же выругался:
– Живут же гады!
– Хочешь к нам?
– Я беспартийный.
– Рекомендацию дам.
Ручнев задумался. Холодок, понимая, что я прикалываюсь, сделал вывод:
– И тогда мы тебя, Вовок, всей группой утопим в туалете: нет тела, нет дела…
Владимир Иванович поверил:
– Нет, лучше мы «коммуняку» на столб.
Помолчали, тиская трубу отопления.
– Нет, а правда, Егорыч, ты почему ушел из белого дома? – это Холодок интересуется. – Все туда рвутся.
– Да не все выживают. Врать приходится много и прогибаться.
– Треснула спинка? – дальний родственник ехидненько.
– В райкоме, как на зоне – кто побывал, выходит совсем другим человеком.
– И что ты там потерял? С заду поимели? – снова Ручнев.
– Если бы остался, то, наверное, да.
Холодок:
– Нравится в авиации?
– Другой коленкор! Могу позволить себе подурачиться над теми, кто там остался.
– Они не оставят тебя в покое.
– Да я и сам не успокоюсь, пока не воздам каждому должное.
– Похоже, не долго осталось ждать. В ТЭЧи по рукам книжка Ельцина ходит – там он политбюро критикует.
Ручнев с энтузиазмом:
– И скоро приказ поступит – вешать коммуняк! Я тебя по-родственному гвоздями к столбу прибью, чтобы ветром не качало.
– Ой, Вова, не зарекайся. Ты ведь без руководящей и направляющей общество силы быстро собьешься с пути. И даже из дома побоишься выйти…
В трубе забулькало, гулко прокатился гидроудар. Внимать водяным руладам было куда приятнее, чем вести перепалку. Хоть ребята свои, но мне не хотелось ляпнуть что-нибудь такое, о чем пришлось бы впоследствии пожалеть. Но в стране действительно что-то назревает. Такие как Ручнев в открытую говорят – пора вешать коммуняк. Ой, не завидую я райкомовцам. Но кто же команду даст – фас! Мне кажется и команды одной будет мало. Надо чтобы народ весь поднялся разом. Но алкоголик сам знает, когда ему протрезветь.
А уж коль протрезвеет русский народ, самому черту в аду станет жарко. Вспомнились фильмы и книги о Великой Октябрьской Социалистической революции и гражданской войне. Вспомнились и нагнали страху – не за себя, за своих детей. Мне захотелось ринуться домой и припасть к ногам Томы, умоляя ее о прощении.
Время бежало к отъезду. Творческого порыва, владевшего мной до обеда, как не бывало. Я слушал армейский треп и не представлял себе армию единой силой. По крайней мере, в нашем полку, раздай сейчас табельное оружие, половина состава точно перестреляют друг друга, сводя личные счеты. Присяга и дисциплина не имеют значения.
Предполагая, что атмосфера в учебном полку будет более спокойной и задушевной, я здорово ошибся. Люди есть люди и у каждого свои интересы.
Алексей Холодок уже доказал, что обладает живым умом и хорошо подвешенным языком, способным высмеять любого. Но не меня: я и сам был остер на язык, только здесь сдерживался – не нападал, а лишь отвечал на выпады. Леха попробовал свой сарказм на меня направить да обломался. Теперь считает своим союзником во всех подначках. Обширный запас слов не только придавал его речи образность, но и заставлял слушателей расслабляться, не замечать ловушки. До поры до времени, конечно. А потом общий хохот над попавшимся на прикол.
– В армию не стоит идти из-за денег – в армии служат по призванию. Берите пример с Вовы Ручнева…
Последовала тирада о бескорыстности прапорщика, попавшегося на сливе бензина из кунга. Горючку, мол, он сливал для детских приютов. Народ хохотал, Ручнев улыбался, отделавшись легким испугом за кражу.
С таким настроением пошли на отъезд.
У меня была работа, обеспечивающая куском хлеба меня и моих детей. У меня было будущее – ибо авиация будет всегда! – в отличие от моих бывших райкомовских коллег, для которых наступали черные дни: ибо партия наша, руководящая и направляющая сила общества, становилась никому не нужной. Можно уже сейчас работающих в белом доме переименовать в ослов, а можно повременить, когда у них по-настоящему вырастут длинные уши. Говорят уже сам Пашков ездит в пьяном виде за рулем. Что творится на белом свете? Ответ ясен – механизм партийной власти рушится на глазах.
Было холодно ждать машину. Солнце уже давно повернуло на лето, но, похоже, ходило по небу ради собственного удовольствия. Выйдя из кунга в Увелке, я задумался – а не навестить ли мне дочь? С Томой, похоже, все ясно. Когда рушится брак, человек поневоле перебирает все возможные причины катастрофы и варианты развития событий. Что было в нашем случае? Психологическая несовместимость? Нечто более простое? Или некто? Теща, например. Знать бы где соломки подстелить, с первого дня не стал бы жить в этой квартире. Может, и Тому бы уговорил. Эх, не вовремя умерла та, незнакомая мне, бабка, чью комнату теперь занимает моя семья.
Я попытался убедить себя – раз с семьей у нас все покончено, мне пора завести себе женщину. Может, и Тома заведет себе любовника – он даст ей то, что не смог дать я. Хотя вряд ли – с такой тещей только пьяницу можно привести в квартиру. А Тома у нас щепетильная. И пусть убирается к черту – меня уже ничто не волнует. Она забыта, вычеркнута из памяти. Если я решил выйти на охоту, то и Тома может делать что ей заблагорассудится. Да, именно так.
Вместо визита к дочери, я заглянул в пивбар, рискуя снова напороться на рэкетира Вову с ножиком. А может, желая этого.
Меня вызвали в штаб. В кабинете Карасева был еще начальник политотдела полка. Все вопросы были поставлены ребром.
– Скоро выборы в Увельский районный совет депутатов. Вы же местный?
– Местный.
– В райкоме работали?
– Работал.
– Все начальство района знаете в лицо?
– Знаю.
– Решили мы вас выдвинуть кандидатом от нашего округа.
– Мне очень приятно, товарищ полковник, но ничего не получится.
– Как это?
– Очень просто – мою кандидатуру не зарегистрируют.
– Да вы что?! Не считаться с мнением целого гарнизона? Кто это может себе позволить?
– Райком партии.
– Мы будем посмотреть на это. Вобщем так, раз вы лично не против, садитесь с подполковником (начальник политотдела) и заполняйте необходимые документы.
Мы сели и заполнили.
Я просто плыл по течению и не хотел пререкаться с командиром полка.
А получилось все, как я и предполагал.
В избиркоме, увидев мою фамилию, попросили немного подождать, а после звонка сообщили:
– Вас ждет в своем кабинете первый секретарь райкома Пашков Александр Максимович.
Он задал подполковнику несложный вопрос:
– Вам плохо живется? Вы чем-то недовольны у себя там, на Упруне и затаили обиду на руководство района.
– Да нет, все нормально, – ответил начальник политотдела.
– Тогда зачем вы этого человека суете к нам в районное собрание? Он дважды был изгнан из района, а вы его в законодательный орган предлагаете. Хотите с нами плохо жить? Мы вам это устроим.
Ничего не ответил подполковник, только напрягся и побелел.
– Вобщем так, – сказал Пашков. – Уберите эти ваши документы, передайте полковнику Карасеву мои слова. А если он чего-то не поймет – милости прошу ко мне: я объясню.
Вернулся начальник политотдела в часть. Доложил командиру. Кандидатуру они поменяли, а мне рассказал о своей поездке в райизбирком много позже при случайной встрече сам подполковник. Вот так.
Сильна еще партия наша. Рано тут прапора надумали ее хоронить… и коммуняк вешать. Стало быть, еще поживу. А в райкоме меня еще помнят и боятся. Хотя признаться – меня это мало радовало.
За падение с небес на землю нужно платить. И мне казалось, я заплатил сполна – семья, работа в газете… все развалилось. И все-таки меня переполняло счастье – ближайшее будущее перестало внушать ужас: я в авиации, я при деле, а гонители мои отсчитывают свои последние часы.
Я понимал, меня не зарегистрировали кандидатом в депутаты с одной только целью – унизить в глазах моего нового начальства. Но кажется, вышло все с точностью наоборот. Командира полка редко встречал, но начальник политотдела всегда степенно здоровался за руку и расспрашивал о здоровье, успехах… Было приятно.
Да, плевок, по сути, оказался хоть подлым, но жидким – в духе Пашкова. Хотя последующее тем летом событие напрочь развеяло к нему мои негативные настроения. Александр Максимович погиб. Погиб на боевом посту – так было сказано в некрологе. Погиб в автокатастрофе, возвращаясь из служебной поездки в Троицк. С ним вместе водитель, мой дальний родственник по материнской линии – Виктор Степанович Леонидов.
Но вернемся в февраль.
Вечером раздался телефонный звонок.
– Как поживаешь, техник ТЭЧи? – услышал я очень приятный женский голос.
Тома.
– Привет, – я приглушил телевизор.
– С тобой все в порядке?
– А что со мной может случиться? А ты как?
– Аналогично. Что-то к дочери давно не заходишь.
– Жду получку.
– А просто так?
– Тещу боюсь.
– Да брось ты. Она не всегда бывает пьяной. Скажи – забывать начал нас.
Тома явно хотела поговорить. Похоже, кроме меня, собеседников у нее мало.
– Откуда звонишь?
– Из библиотеки. С Настенькой вон девчонки играются.
– Похоже, мне не успеть.
– Похоже, да. Мы нагулялись, зашли поболтать, а тут телефон.
Тома вежливо поинтересовалась здоровьем родителей. Пообещала навещать их летом с дочерью, если ей выделят грядки для зелени. Я пообещал вопрос пролоббировать. Поблагодарил за звонок. Попросил Настю к трубке, но ту не отдали девицы-библиотекари.
Закончив разговор, с горечью убедился, что большую часть КВНа пропустил.
Дальше просто дремал перед телевизором, размышляя над перипетиями судьбы. Программа новостей была серой и скучной, как минувший день. Мама спала, отец в санатории по инвалидной путевке. Около полуночи начался «Взгляд» – новая передача на первом канале. Это было нечто новое – и по сути, и по форме. Несколько талантливых журналистов пытались разобраться – что происходит в стране? что от этого можно ждать?
Вывод напрашивался неутешительный – грядет революция. По крайней мере, в умах она уже началась – низы не хотели жить по-старому. А верхи добивал экономический кризис – в магазинах пусто, продукты почти все по талонам. Никита Сергеевич Хрущев обещал народу – через двадцать лет вы будете жить при коммунизме, где от каждого по способности, каждому по потребности. Мою потребность регулируют карточки на колбасу, масло, рыбу и даже спички. Нахрен нужен такой коммунизм!
3
Полгода бок о бок отслужил с Ручневым и не знал к какой лаборатории он приписан. Тут посидит, там кого-нибудь подначит… на регламентируемом самолете почти не бывает. А вот когда снега сошли, и стали мы убирать территорию, тогда узнал.
А случилось так… Шел прапорщик Данилов мимо группы техников и механиков, грабивших прошлогоднюю траву – в смысле, граблями выдирающих ее из насиженного места вместе с мусором.
– Кто так работает! – пожурил Данилов и показал как надо. Взял и поджег прошлогоднюю траву. А оно полыхнуло. Да по всей территории. И прямо фронтом на боксы в углу, где стояли машины с кунгами – наши мобильные лаборатории. Вся ТЭЧ выскочила пожар тушить, но сдержать огонь было трудно.
Начальник наш майор Тибабшев осипшим голосом команду дает:
– Выгнать кунги из боксов!
Боксы они какие? – стены есть, крыша есть, а вот вся парадная часть и ворота выполнены в виде конструкции из арматуры. Ветер туда залетает, дождь попадает, снег заметает и, конечно, трава вырастает чуть не по пояс – теперь высохшая и поникшая, отличная пища для огня. Так что приказ майора был правильный и своевременный.
Распахнулись ворота – одна машина завелась и выехала, вторая, третья… четвертая завелась и не смогла покинуть бокс. Колесо у нее спустило когда-то давно, село на обод и в луже примерзло – так что никак, только сцепление дымит. А за рулем, понятно, Ручнев матерится. Раньше-то где был? Почему за машиной не следил? А не сказали…
Подкатился другой кунг с буксиром, дернул и вытащил Вову юзом.
И смех, и грех.
Так вот, прапорщик Владимир Иванович Ручнев, мой родственник по материнской линии, был у нас в группе водителем кунга.
Кунг для чего предназначен? Чтобы в боевых условиях, когда, не дай Бог, будет ТЭЧ уничтожена, выехать в чисто поле и развернуть мобильную лабораторию АО (авиационного оборудования). Там и УКАМП стоял, только я к нему ни разу не подходил.
В целях совершенствования боевого мастерства мы должны по сигналу тревоги периодически выдвигаться на кунге в поле и разворачивать лабораторию. Этого мы за всю зиму ни разу не делали. Но отчетность была. И в подтверждение ее, как только потеплело, Ручнев разобрал тросик спидометра и какой-то хреновиной намотал положенные километры. Это я сам видел. А вот что дальше было – дело темное.
Под намотанные километры должен быть списан бензин. Как его списывали знают двое – начальник группы Турченков и водитель Ручнев. Злословили прапора – мол у Турченка бензиновый бизнес: личной машины-то нет. А у Владимира Ивановича есть «москвич» – отсюда и выросли ноги у байки: мол, попался Ручнев с канистрой бензина. Вова над ней только смеялся.
Может, правда это, может, нет – я не следователь и не фискал. Мне за державу было обидно.
Бог с ней, партией – она давно изжила себя и коммунизма нам не видать. Чем дольше я служил в ТЭЧ полка, тем более убеждался – скоро и над советской армией закружат грифы, издалека чующие падаль. Ей оставался последний шаг перед пропастью – с оружием в руках, выступить против бастующего народа. Где-то, кажется в Грузии, десантники уже рубили саперными лопатами демонстрантов. Об этом в прессе умолчали, но доложили вражеские голоса.
Как-то в конце марта зашел к семье с получкой. С Томой разговаривали у порога и вдруг – чудо небесное! – моя дочь, обеими ручками упершись в стену, делая первые осторожные шаги, выруливает из-за угла коридора.
Я на колени пал, руки к ней протянул:
– Иди ко мне, солнышко ты мое!
Тома меня остудила:
– Не зови, не надо – пусть идет вдоль стены. А то потеряет опору, упадет, ударится и будет бояться.
– Давно научилась ходить?
– Вчера первый раз пошла.
Я забыл подняться с колен – все смотрел и смотрел, как дочь преодолевает пространство. Огромные глаза ее блестят восторгом и упрямством – мир прогибается под нее! И мама ей улыбается, и я.
Тома и мне улыбнулась радостно. Я не заметил в ее внешности никаких перемен. В глазах все та же печаль, но настроение, судя по всему, бодрым.
Я разделся, уселся с дочерью на коленях и осторожно поинтересовался:
– Как дела?
– Нормально, – Тома гладила Настино белье. – Как у тебя?
– Слава Богу, зима закончилась. В лаборатории стало теплей, а то, представляешь, паста в ручке застывала – нечем писать было в журналах.
Мы оба ощущали неловкость. Тома ждала расспросов.
Мне и вправду хотелось знать – выходит она из декрета или нет?
– Что толку в конце учебного года? Теперь уже только осенью.
– А Настю куда?
– Попробую подготовить в ясли. Или с бабушкой.
Как я мог бросить ее, такую смирную и беззащитную?
– Ты в порядке? – вывела меня из транса Тома.
– Что? Да, конечно.
– Мы теперь чаще выходим на улицу – присоединяйся, когда свободен.
– А вы встречайте меня на приезде – я непременно останусь с вами.
Я пробыл в тот день у семьи вплоть до Настиного отбоя. С Томой расстались очень сердечно. Однако от возвращения прежних отношений мысли мои были далеко.
Холодок и Альфия куда-то ушли. Я сидел в полутемной лаборатории. Внезапно дверь открылась, и грузной поступью вошел Ручнев. Он тяжело опустился на свободный стул.
– Слушаешь вражеские голоса? События в Москве развиваются куда быстрее, чем в стране.
Я не отреагировал.
– Ельцин мутит, как агент ЦРУ.
– А мне, кажется, он порядочный человек. Крутого нрава, но порядочный. Довольно либеральных взглядов, справедлив. Начинал на Урале. Умеет заставить подчиненных работать. Рука у него тяжелая – суд вершит скорый. Пресса вообще считает его одиозной фигурой.
Последовала долгая пауза. Ручнев подыскивал слова, почесывая неудобосказуемое место. Похоже, он явился ко мне набраться политграмотности.
– Если Ельцин придет к власти, будет придерживаться жесткой линии.
– Для коммуняк утешительного мало, – зацепился Вовок. – Я уже вижу петлю на твоей шее.
– Рад, что ты не держишь зла, а умру со словами «Да здравствует советская власть!»
Стул жалобно скрипнул под телом Ручнева.
– А как ты хотел? За все грехи перед народом кому-то следует отвечать.
– Звучит пугающе, но не убийственно. То, что меня нагнали с райкома, и он до сих пор меня преследует, не звучит оправдательным мотивом? И потом – в стране миллионы коммунистов, ты их всех собираешься вешать?
– Мне интересен только ты, как пятно на нашей фамилии.
– Какую фамилию ты считаешь нашей?
– Мой дед был Апальковым.
Апалькова – девичья фамилия моей мамы.
А время уже к отъезду. Я закрыл лабораторию и мы вместе вышли из корпуса.
Все-таки аэродром – отличное место, где заблудшая душа может поразмыслить над тем, как жить дальше. Мне повезло, что сюда попал.
Однажды Ручнев подловил меня за работой над рукописью, которую я быстро убрал в ящик стола, что не ускользнуло от его взгляда.
– Оперу пишем?
– Ему, родному.
– Что стукачу нужно? Жена, авторучка и получка! Верно?
– Ты как всегда прав.
– Только я не пойму никак – ты у нас женат или нет? Или как тот пилот, который полжизни смотрит на приборную доску, а полжизни на задницу официантки?
– На хороший зад не грех посмотреть.
– Вот и я говорю – пока в баках топливо есть, надо иметь запасной аэродром.
– Да ты, Владимир Иванович, у нас ходок!
– Есть в кого! Дед Апальков в семьдесят лет женился на молодухе под сорок и ребеночка ей заделал.
– Значит и нам с тобой не грозит преждевременная импотенция.
– М-да! – Ручнев мечтательно закатил глаза. – Другие уже начинают жаловаться – то литра керосина не хватило, то метра высоты в этом деле… А у меня всегда на 12-00.
А я почему-то не чувствую себя счастливым.
Несколько месяцев назад решил, что никогда не буду злить Ручнева, ибо распсиховавшись он становился диким животным. А в обычном своем состоянии он был отъявленным сукиным сыном, собиравшимся меня повесить за мою работу в райкоме партии.
А вообще-то наш аэродром – просто райское место. Вроде бы построен среди болот, но там где надо – бетон и асфальт, а рядом в кустах гагары кричат и на чистую воду порой выплывают серые утки с утятами и гуси с гусятами. Говорят, что видели лебедя и журавлей. Ну, а уж про простых обитателей болот что говорить – их тут пруд пруди. И авиаторы, надо сказать, в большой массе своей охотники и рыболовы, с сочувствием относятся к пернатым соседям.
Нашего полку служащих советской армии прибыло – миловидная из себя Светлана, молодая, но уже жена начальника штаба полка, пришла в группу радиооборудования. Меня показали ей. Она подошла.
– Вы Анатолий?
– Тридцать с лишним лет уже как.
– А я Светлана. Буду работать в группе капитана Зозули.
– Мы практически не пересекаемся с вашими специалистами.
– Но общаться как люди мы ведь можем?
– Да, конечно.
– Спасибо, – она улыбнулась и пошла прочь.
Она была представителем нашей когорты и хотела, чтобы эта когорта была – чтобы мы общались и обсуждали наболевшие наши вопросы служащих СА. И каким симпатичным представителем!
С удовольствием наблюдая вид сзади новой знакомой, я добавил:
– Обращайтесь в любое время.
Вот бы мне такого механика!
– Как вы попали в ТЭЧ? – спросил Светлану при следующей встрече, радуясь этому событию.
– Просто пришла.
– И какого вы мнения о своей новой работе?
– Я бы лучше колола свиней.
– А Зозуля знает? Может быть вам завести свинарник?
– Звучит великолепно. Вы подскажите ему, если общаетесь.
– Только за карточным столом.
Приходит время, когда можно забыть увельских партократов и начать доверять простым людям. В стране действительно происходит что-то непонятное, тревожащее. Если партию разгонят, а райкомы упразднят, я, пожалуй, оставлю все страхи и боли в прошлом, выйду в народ с доброй памятью и чистой совестью. Это казалось не столь трудным. Я и не думал, что почти годовая тяжба с райкомом партии обернется кошмарами на всю оставшуюся жизнь. Разум всегда берет верх над безумием.