- -
- 100%
- +
Любовь и смерть, добро и зло
Что свято, что грешно, познать нам суждено
А выбрать лишь одно дано
(В. Цыганова)
1
Всяк по-своему выживает – кто торгует, кто ворует…. Кому-то не повезло.
У меня работы нет, машина есть, вот и подался в бомбилы – по остановкам собираю пассажиров от Южноуральска до самой Увелки и обратно. Из конца в конец одиннадцать километров – доплюнуть можно, а двадцатку отдай (с четверых восемьдесят). Такси по вызову стольник берёт, но там звонка ждать приходится, да ещё очередь…. А тут всегда работа есть – туда-сюда проедешь, пассажиров на остановках поменяешь, глядишь, полтораста привезешь. За день в десять раз больше, а то и в двадцать – это как работать. Короче, жить можно.
Но есть и минусы.
Во-первых, это козлы-гаишники. Я себя с ними не больно-то авантажно веду – ибо торчащий гвоздь бьют по шляпке. Ну, остановили, ну, киваю: мол, виноват, начальник, не суди строго. А спорить начнёшь, он сразу прицепится:
– Лицензия есть? Нет? Смотри у меня – на крупный штраф нарываешься.
Вот он, добрый какой! Закон вышел, а не штрафует – жалеет наше мартышкино племя. А будет команда, сразу обует – такой он блюститель непонятно чего.
А что лицензия? Она копеечная да за собой тянет штук тридцать ежеквартальных налогов – попробуй-ка заработать. Только давно известно: там, где закон несправедлив или неразумен, люди всегда находят способы его обойти.
– Да я понимаю, господин офицер, – кривишься жалобно, а надо бы по имени-отчеству: полицаев-то много, а Иван, скажем, Фёдорыч один. Ему приятно, что его знают и уважают.
И вообще, козлы-гаишники – компанейские ребята: дали приказ – пошла компания. Чтобы штрафы не собирать, надо знать, какая она у них сейчас – когда за детей в салоне дрючат, когда за ремень…, ну и не нарываться, не борзеть. А нет приказа, нет компании, они на нашего брата поглядывают, но не трогают – будто волки овец пасут.
Или вот ещё знак обормоты повесили на самую многолюдную остановку – «Остановка запрещена». Выглядит так – знак автобусной остановки, а над ним круг с крестом – мол, не хер тут делать всяким разным. Сей казус никому не понятен, кроме самих придурков с полосатыми палками. Стоишь – мимо едут, сигналят, отваливай, мол; другой раз подскочат и на пятихатку обуют. Ну, не козлы ли?
Во-вторых, это пассажиры – автобус видят, не садятся, хотя цена-то одинаковая. Не все, конечно, но большинство. Бывает – подходят, дверь откроют, а тут «ПАЗик» из-за угла. Сразу рыла у них меняются, небрежно машут – отвали, мол, редиска спелая. А не отвалишь, автобус замнёт – они с нашим братом не церемонятся. Так что и к пассажирам у нас свой счёт.
Нет, конечно, когда садятся, тут уж вежливей нас не бывает – и про погоду посудачим, и про рождаемость, и про виды на урожай. И не сказать, что на чаевые набиваемся – просто профессия обязывает.
В-третьих, это напряги между бомбилами. Хоть у нас и бригада считается, а по сути, мы все меж собою конкуренты. Причём, бригад две – в одной, как в армии, «старики», в другой всякая шалупень – гастарбайтеры из Чебуречии да местные аборигены вроде меня. За нас, если что, братва впрягается, за них – боксёры из Челябинска. Их меньше, но они борзее – гоняют нас с остановок людных. За это мы их гоблинами зовём, они нас шакалами – так и воюем. А вместе гоняем неорганизованных таксёров – тех, что никому не платят, а по остановкам шныряют.
Когда накопится взаимных претензий по самое, что говорят, «немогу», братва нас на «стрелку» собирает – гоблинов и шакалов. Летом всегда гуртовались в лесочке, у заброшенного пансионата «Сосна». Зимой – у дворца культуры «Энергетик». Вот как сегодня….
Спешились на площади у ДК, ручкаться не стали – покуриваем, поплёвываем, друг на дружку поглядывая. Смотрели не сказать, чтобы приветливо, но, во всяком случае, без вызова. Оно понятно – мы собрались сюда не учтивостями обмениваться, а утрясти кой-какие вопросы, но начинать разговор не спешили. Только когда братва подъехала, завязалось некое подобие общей беседы, хотя у гоблинов на лицах появилось одинаковое выражение – смесь насторожённости и брезгливости.
Слово за слово, разгорячились, заспорили – всяк свою правоту доказывает.
Гоблины:
– Откуда вы появились-то на нашу голову?
«Чебуреки» радостно заржали, а Петя Свешников за всех ответил:
– А вот оттуда – родила одна паскуда и велела сказать, что ей на вас наплевать.
Гоблины старались держаться официальнее – не по нраву пришлось им это безудержное веселье
– Мы в очереди на стоянке стоим, а вы подскакиваете на остановку и пассажиров выхватываете, как шакалы. Совести у вас нет, – Полковник, бригадир гоблинов, выжидательно замолчал, чтобы посмотреть, какой будет реакция на эти слова.
Реакция была всё та же: чебуреки просто закисли от смеха, а Джафара, посланца солнечного Азербайджана, эта реплика рассмешила так, что он прямо пополам согнулся.
– А у нас её отродясь не бывало.
Рая с красной «пятёрки» фыркнула и ринулась в наступление:
– Э-э-э, мужики! Одна среди вас женщина, и вы на ту готовы с кулаками!
Про неё в газете недавно писали – мол, за рулём своё призвание нашла.
Красномордый гоблин:
– Да какая ты женщина? Конь в юбке. Такой подвернёшься под копыто….
Мы заулыбались – ждали, что ему Раиля ответит.
Ромка, от братвы над нами поставленный, откусил заусенец с пальца и выплюнул – скучно ему.
– Вы хоть заоритесь тут – будет так, как скажем мы.
Гоблины насупились – лай прекратился: братву-то не стоит задирать.
Много ли проку от таких стрелок – сколько ни собирались, а воз и ныне там: они нас гоняют с остановок, а мы у них пассажиров тырим. Взрослые люди, а как пацаны.
– Может, помашемся, а, мужики? – здоровяк Юра Центеров был непротив.
От этого предложения зубы заныли – ой как не хочется в мои-то годы. А что же братва? За какие доблести мы им деньги платим – между прочим, немалые – пятихатку в неделю?
Полковник:
– Ну, это уже ни в какие ворота….
И повернулся к своей машине, а Юрдос ему баритоном в спину:
– Не уходи, побудь со мною – я так давно люблю тебя….
И даже травоядный Саня из Нагорного при братве раздухарился:
– Не хошь по рылу, гони отсель кобылу!
Вобщем, на «толковище» словами мы их забивали, а на остановках они нас – так материли, что…. но трогать боялись: братве только повод дай. Они по понятиям умоют любого и не посмотрят Полковник ты или рядовой.
Словом всякой херни хватает в нашей работе, но и романтика есть. Катишь, бывает, по асфальту рассветным часом, а на душе так задорно и весело, словно как в детстве, когда ещё маленьким брал меня с собой отец на охоту или рыбалку в такую вот раннюю пору. Пустые ещё улицы окутаны прозрачным, нежным туманом, но мой взгляд ни на нарядные фасады, ни на влажно посверкивающую мостовую – любуюсь нерукотворным чудом природы, именуемым «восход солнца». Еду и думаю, вот если бы каждый человек начинал свой день, наблюдая, как Божий мир наполняется жизнью, светом и красотой, то исчезли разом все гадости на планете – в омытой восходом душе просто не останется для них места.
Однако страшно представить, во что тогда превратятся пасмурные дни – все будут злые и недовольные, до денег жадные. Вот как вчера…. Еду, смотрю – Коля Яковлев (бомбила из наших) на остановке стоит. Ну, стоишь, стой – дальше погнал. А он по газам и за мной – норовит обогнать, и обогнал на повороте главной дороги с выездом на встречную полосу. А если бы кто навстречу попался – никак не разъехаться: слева забор, справа я, впереди смерть под колёсами. И тогда – прощай, любезная калмычка, твои глаза, конечно, узки, и плосок нос, и лоб широк, ты не лопочешь по-французски….. Меж собой мы его Башкиром звали.
И таких гонок с предаварийными ситуациями на дню по нескольку бывает. Раз сошло, второй проскочило…. Ну, думаешь про себя, фартовый – а как не разъедешься, Бога клянёшь: куда ты, старый хер, смотришь? Короче, ремесло наше требует хладнокровия и готовности к риску.
Да ладно, что я всё о работе – есть ведь и личная жизнь у бомбил. К примеру, у меня это Светка. Нас сестра познакомила с этой конфеткой, когда работали вместе операторами в газовой котельной. Взгляда хватило, пару слов, и всё – запала в сердце, как десятка в колоду. Звоню однажды вечерком: мол, приду – она адрес сказала. Дверь открывает в рубашонке ночной, шаль на плечах. Ноги голые, как попали в поле зрения, так я уже от них оторваться не мог – прильнуть хочется руками, губами….
Чаю плеснула.
– Соблазнять пришёл? Так не молчи – соблазняй.
Ладно, буду. Ведь поняла, умничка, что я не насильник, рукам волю не дам – коль не уговорю, так и уйду восвояси.
– А знаешь, Свет, я на досуге книжки пишу – о себе, о жизни. Хочешь, когда после моей смерти к тебе за интервью придут попораци, сказать им: да спала я с ним – так, ничего особенного в постели….
Она до слёз хохотала, потом вытерла их кончиком шали, рукой махнула:
– Уговорил.
Ночевать я у неё не остался и тем понравился ещё больше.
Стали встречаться. Сначала в шашлычку, а потом ко мне. У Светки особый дар обольстительницы – она разденется догола, напялит мою футболку, прикрыть ягодицы, и ходит туда-сюда, хлопочет в холостяцком хозяйстве. А что хлопотать-то – у бывшего старшины всегда в кубрике флотский порядок. Гостья же в неглиже то изогнётся, то наклонится….. Я на диване изнемогаю:
– Свет, ну иди сюда – хватит тебе.
– Что, уж дымится? А ну, покажи.
Я предъявляю свидетельство своей страсти, и начинаются священодейства…. Не женщина, а мечта поэта, только прозаику досталась.
– Тебе хорошо со мной? – утомлённому шепчет. – Моим будешь навсегда.
Её лицо было близко-близко и пахло особенно – духами и сигаретным дымом.
– Я не против. Курить бросишь – поженимся.
Когда мы занимались любовью – то жадно и просто, то неспешно и изощренно, – всем существом моим овладевало пронзительное, непередаваемое словами ощущение, что счастье имеет плоть. Я всегда, с раннего детства твердо знал, что счастье – это мечты, это что-то желанное, но недосягаемое, к чему стоит стремиться, пока в теле пульсируют жизни силы. Но теперь, после пятидесяти вдруг почувствовал его в своих объятиях. Но при этом не терял головы – знал, что его надо отпустить, от него надо отдалиться ненадолго, чтобы оно не превратилось вдруг в просто голую бабу. От него надо отдышаться, о нём следует помечтать, потосковать, а потом вновь устремиться за ним в погоню. И тогда мечта обретёт плоть, и плоть эта снова подарит счастье. Вот так я любил, и прибавить к этому нечего.
Кто-то может, считает, что на шестом десятке от рождества своего пора успокоиться на счет прекрасного пола. А я так думаю, что женщины – это чудо Господне, и отвращаться от них грех в любом возрасте. Как меняется жизнь мужчины, когда рядом окажется такая вот пра-пра….-правнучка Евы, без которой жизнь – сумерки.
Коротко говоря, встречались мы со Светиком душа в душу целых полгода, потом заявляет, что замуж выходит. Сама говорила, что натерпелась от благоверного – до конца жизни, мол, ей мужика в дом не надо. Со мной отдышалась – душа засвербела. Что делать? Ну, выходи, говорю, меня не бросай – будем любовниками. Нет, так, видите ли, она не может – верная в доску данному слову. Ну, дура баба, ясное дело.
– Иди, – говорю. – Хорошо живите. Меня лихом не поминай.
А на душе похоронный марш – любовь уходит с пожелтевшею листвой, и расстаёмся мы с тобой. Конечно, не в себе был после такого-то. Горевать по любимой в разлуке – это допустимо и даже достойно, но доставала обида, а то вдруг мыслью соскакивал с жалости к себе и начинал воображать, как, хапнув денег неимоверную кучу (например, рукопись в Голливуде продам), умыкну Светку от супротивника, увезу на Кубу в Дом Дюпона и буду там жить с ней в любви и согласии.
В подробностях – приеду за ней на новеньком белом «мерседесе», а не на своей «пятёрке» вишнёвого цвета 2008 года выпуска, за которую ещё кредит не выплачен. Неужто откажет? Да что её слушать – забрать у злодея-разлучника, и дело с концом. Схватить в охапку, не дать опомниться, посадить в машину и увезти. Это будет честно и мужественно, по-русски. Наверное, и Светка ждала от меня именно такого поступка, а я раскис, утратил волю, погряз в унынии и жалости к себе, и всё не ехал, не ехал….
Однажды даже трагедию выдумал: приезжаю, а разлучник навстречу – «Ты невестой своей полюбуйся, пойди – она в сакле моей спит с кинжалом в груди». Черте что….
Как я её после этой измены обратно принял? Тут либо одно, либо другое – либо любовь не перебродила, либо жалость (опять же к любимому человеку). Уж такой она была разнесчастной после полугодовой разлуки – второй раз, говорит, в человеке ошиблась. Тогда, при встрече, возникло у меня на лице глуповато-ошеломленное выражение, совсем несвойственное в обычной жизни.
– Где ты была? – спросил, лишь поверив, что она не привиделась. – Я так ждал!
Снова счастье в моей полуторке – в одной футболке порхает в ней фея. А обида – куда её денешь? – свербит.
– Ну, – спрашиваю, – чему тебя научил в постели твой последний муж?
– О чём ты? Ах, об этом…. Да нет, я женщина чистоплотная и гадостей над собой творить не позволю.
И подбоченилась:
– А что, гребуешь? Ну и вали тогда отсюда!
Валить-то куда мне из своей квартиры? А Светка могла, она такая – выпорхнуть полуголая на мороз. Нет, спохватилась – футболку скинула, одеваться стала. Я обеспокоился, и даже голос, иуда, дрогнул не вовремя:
– Слушай, это ведь ты меня бросила. И теперь издеваешься. Есть в тебе совесть?
Мой вид несчастный скорость её поубавил немножко – недоодевшись, она присела.
– Упрекать будешь, ноги здесь моей больше не будет.
– Ну, хоть попку оставь.
– Извращенец!
Заходила, обрадовалась – как я соскучилась по твоей берлоге! – даже по комнате закружилась. Теперь сидит бяка-букой – как та баба ноги сжала, которая ежа рожала. Впрочем, красивые они у неё – не отнимешь.
Эти мысли у меня от обиды. А вдуматься – и сам хорош: полгода встречались, ни одного подарка ей не сделал. И цепочка на ней не моя, и серёжки. Пользовался, как шлюхой: шашлычка – постель, шашлычка – постель…. Вот и ушла она к другому. А ведь любил её, любил….
Светка в кресле сидит, молчит и хмурится. Я, в чём мать родила, лежу на диване и думу думаю, как дальше на свете (на Свете?) проживать. Известно: всяк человек чужой доле завидует, а от своей нос воротит. Светка ушла, я так страдал, а вернулась – ещё пуще прежнего душа томится. За измену злился, а теперь, с её слов, действительно, какая-то брезгливость насунулась. Представить больно, как тот мужик её тискал-ласкал, мял восхитительное тело и впрыскивал в него своё семя. Господи, как ты допустил такое? Впрочем, на то была Светкина воля.
Что-то со Всевышним у нас непонятки. Уж как я его просил, просил – Боже Всемилостивый, верни мне Светку. Ну, вернул – теперь-то что? Без неё жить тухло, спору нет, но и с ней тоже не чистый мёд. Буду теперь вынюхивать на её теле незнакомые запахи и содрогаться от отвращения. Что за жизнь? Наверное, правду говорят, что дважды в одну воду нельзя войти. Зря я Светку сюда привёз, не разобравшись в своих чувствах. Может, Природа разрулит те вопросы, в которых запутался интеллект?
В философской печали овладел своей гостьей – она женщина слова, не могла уйти, не отработав шашлык. Так и любились, угнетённые – я природой, она обязательством. Расстались, не договорившись о новой встрече. Погоди, погоди сам себя уговаривал и её удаляющуюся спину – вот наведу в бестолковке порядок, и, может быть, всё у нас наладится.
Женщина, говорят мудрецы, как монета – от частого пользования только сияет. А из меня какой мудрец – меня терзали другие мысли: «Что я ей, мальчик? Захотела – ушла, захотела – свистнула, и я тут как тут?» Несмотря на свою расплывчатость, резон был наиважнейший. В схватке двух миров, именуемой «любовью», всегда есть монарх и подданный, победитель и побежденный. Именно этот ключевой вопрос в данную минуту и решался. Быть подданным и побежденным я не желал и не умел. Но как ни ломал голову, ничего путного на ум не приходило, и решил сдаться на милость чувств, только по-новому надо строить с дамой сердца свои отношения – к чёрту шашлычки, в театры будем гонять, на концерты.
Но, увы – ум предполагает, а располагает Бог. Светка оказалась алчной на время – целый день, видите ли, ей жалко тратить на культурную программу (меня нелюбимого?). Опять шашлычка, опять постель…. Секос сделали и по своим делам – она домой заниматься ремонтом, я к компьютеру.
Чтобы хоть как-то совесть очистить, стал ей деньги предлагать. Светка гордая и упрямая: деньги от мужчин, говорит, берут жены и проститутки. Дак как же тебя, привязать, голубка, а то опять убежишь ненароком и не найдёшь дороги назад?
Учёные-женоведы говорят, что женщины бывают двух видов – те, которые в мужчине ищут отца, и те, которым нужен сын. С подругой из первой породы надо быть строгим – про жизнь не расспрашивать и вообще поменьше болтать, хмурить брови. А для той, которой нужен сын, следует прикинуться мальчиком скромным и нежным, которого сейчас добрая мама всему научит.
Я вот никак не мог понять, к какому из этих двух типов относится моя Светка – то она скромная девственница в постели, то неистова, как Орлеанская дева. А сама говорила, что мужикам для секса много ума не надо – помалкивать, громко сопеть и глаза таращить, чтоб чувства свои показать: если не кончу сейчас, то кончусь. Мол, у нас при виде голых баб вся эстетика забывается: из людей в скотов превращаемся – сплошные инстинкты. Но, добавляла, женщинам, которым за сорок, это нравится, потому что надоедает корчить из себя целомудренных.
Как-то сели в мой шарабан две девчонки, по виду – студентки. Лопочут, не умолкая. Одна толстушка разбитная, всё хохочет, а другая – тарань сушёная с поджатыми губами, науки какие-то поминает. Я не слушал, про своё думал. По Светкиному выходило: если грамотно изобразить самца, то ни одна баба не устоит супротив – даже эти сопливые мокрощелки. Попробовать что ли заради проверки? Ну и попробовал. Сказал им всего-то пару ласковых – девчонки, мол, красота не только могучая сила, но и хорошо оплачиваемый товар. А дальше ни слова – понимайте, как знаете. Они, наверное, ничего не поняли – умолкли, на меня таращатся. А после пожаловались моим коллегам, обвинив в сексуальных домогательствах. Меня чуть из бригады за это не выгнали. Такие дела! То ли мачо из меня никудышный, то ли в девочках ещё не пробудились самки.
Светке сказал:
– Не пойму я тебя…. Хотя баб понимать – понималки не хватит. Дом есть, работа есть, сын взрослый, внуки растут…. Какого ещё тебе рожна надо. Мужика? Да вот он мужик – любит и ждёт, а ты его бросила. Потом и того, ради которого бросила. Что с тобой, Света?
– Ну и чего ты хочешь? – спросила подружка моя, подбоченясь, как Кармелита из сериала. – Чтобы я до конца дней своих в твоих любовницах ходила? Да ты сам столько не захочешь – поматросишь и бросишь.
– Что потом будет, то будет потом, а сейчас нам неплохо вдвоём. Может ты ещё и в загробной жизни рассчитываешь на мою привязанность? Представляешь, флирт – два скелета на гробовой крышке! То-то грохоту по кладбищу. Успокойся, Света, после смерти ничего нет. Давай будем жить в этом мире и любить, пока любилка стоит, и беречь наши чувства. Жениться я на тебе не намерен, как, впрочем, и ни на ком другом – врать не буду. И никаких на то причин, кроме одной – у меня другие цели: я как бы в данный момент не принадлежу сам себе, но предлагаю тебе быть моей музой, и разделить со мной то, что дарует судьба.
Она молчала. Она смотрела на меня, склонив голову, словно видела перед собой нечто любопытное.
– Скажи ещё что-нибудь, – попросила. – Не пойму никак тебя.
Что сказать?
– Я не знаю, Света, буду ли я богат и знаменит, но что никогда в жизни не сделаю тебе ничего дурного, за то отвечаю.
Она насмешливо улыбнулась:
– Чего ты заводишься? Я же с тобой.
– Телом да, но не душой.
Я и сам не знал в точности, чего от Светки хочу, и эта неопределённость доставала. От разочарования и печали ездил, как автомат – внимание не на окружающую обстановку, а проблемам внутри себя. Дорога такого не прощает – чуть не досмотрел и….
Когда спохватился, было поздно и стало страшно. В животе ёкнуло, будто автомобиль понёсся с ледяной горки. Навстречу ему проворно двинулась стена дома, и в следующий миг меня кинуло грудью на рулевое колесо. Раздался лязг, звон разбитого стекла, и скольжение по обледенелому асфальту закончилось. Прямо передо мной белели кирпичи фасада. В ушах звенело, болела грудь, но кости вроде были целы. Одно хорошо – в салоне не было пассажиров.
Подошли любопытные:
– Да-а, гололёд. Нынче надо быть осторожнее.
– А лучше вообще за руль не садиться.
Разбиты фонари и облицовочная решётка – пустяки, на день ремонта. Э-хе-хе! А всё Светка виновата – о ней задумался. Она теперь передо мной до самой смерти будет виноватой.
У этого инцидента были важные последствия, а от важных последствий проистекли эпохальные результаты. Последствия произвела Светка, результаты – я. Выяснив, где, как и почём сделал ремонт своему «мустангу», назвала меня дураком, даром, что инженер. Она считала, что пустяковую замену повреждённых деталей, я мог и сам сделать, не переплачивая втридорога хапугам на СТО. Светка, не заморачиваясь на фильтрацию выражений, поучала меня, малохольного, уму-разуму. Я её выслушал уважительно, головой покачал.
– Удивительная ты женщина, – торжественно сказал. – Сколько в тебе талантов! Ты прирождённый организатор. Тебе надо своё ЧП заводить – ну, скажем, такси или авторемонтную мастерскую. Ещё поражают экономические способности – ты настоящий финансист. Если согласишься стать моим казначеем, я с удовольствием доверю тебе распоряжаться своими тратами. Не торопись с ответом, подумай.
На мой взгляд, это был хитрый ход – Светка как бы получала права жены, и в то же время за мной оставались все свободы холостяка. И ведь повелась, голубка – согласилась. Своих проблем невпроворот, она ещё и мои на себя взвалила. Ну, а как же? За квартирой нужен догляд? Нужен. Светка тряпку из раковины выкинула – губку приобрела. Средство для чистки ванны, зимнюю свежесть для белья или, как его, отбеливатель, притащила. В магазин бежит за продуктами – мне покупает. Время есть – что-нибудь приготовит, нет, готовое из дома прихватит. Я от её присутствия в квартире чуть было не обленился. Свои обязательные субботние генуборки Светке доверил. И стирки. Остались за мной только утренние пробежки и роль мужчины в постельных сценах.
Обиды прежние со временем подзабылись, и жизнь засияла, будто солнце из-за туч выглянуло. Ну а Светка, как жена счастливая, пришла в полное смирение. Может, поверила в мою мечту? Ведь что такое счастье? Это не жратва от пуза, не самые стильные прикиды со шкатулками драгоценных побрякушек и даже не собственный авто с мотором силищей пятьсот лошадей. Счастье – это мечта о жизни, в которой, что пожелаешь, то и будет. Не всякому Ротшильду такое дано. Я уже давно лечу мечтами все болячки сучьей жизни в поганом мире, где одним всё, а другим что-то коричневое на палочке, но не эскимо. И хотя знаю, что все мироздание затеяно ради каждого из нас, смерти в нем не избежит никто – ни богатый, ни бедный. Какой она выйдет – загадка для всех. Поэтому неустанно молю – Господи, спаси от кончины медленной, мучительной, унизительной. Вот и все секреты моего личного счастья.
Ну, а бабам для счастья ещё мужчину подавай. Жалко их, бедных – как им на свете погано живётся, когда все мужики – сволочи и паскудники. Только Светке со мной повезло….
А вот и снег – зима продолжалась. С серого, неубедительного неба закружился колючий пух, на асфальте позёмка – шины скользили по нему, словно по черному льду. Притормозил у остановки, жестом пригласил зябнущих и скукожившихся в салон. Не хотите? Ну, стойте – подождём сговорчивых: мне в автомобиле комфортнее, и я люблю, когда падает снег.
Подъехал ещё один бомбила, перебрался в мою машину:
– Что, не садятся? А ты приглашал? Активней надо, а то не дай Бог….
– На руках заносить?
А вот и гоблин – лёгок черт на поминок – подрезал меня, выскочил и зашёлся таким бешенным матом, что из толпы на остановке донеслось уважительно:
– Смотри, как толково излагает.
Слушать, как заливается истинный профессионал площадной брани, для иных наслаждение, а мне-то как раз наоборот. Вид его, скажем мягко, был неприятен – глаза налились кровью, кадык дрожал, негвардейская грудь тяжело вздымалась, голова болталась на тонкой шее. Красная, поросшая пегой щетиной рожа дёргалась злобным тиком. Только что говорили у ДК быть взаимно вежливыми, а ему неймётся. Все они, гоблины, такие – с кукареку в голове. Ну, а как же – деньги, заработок его чуть было не увёзли из-под носа! Когда спокоен – нормальный мужик, даже есть о чем поговорить, а как материальный интерес коснётся, так вылитый черт с рогами. Что ж, гоблин он и есть гоблин.