История крымчаков Евпатории

Александр Пурим

Историю своего знаменитого дяди я слышал неоднократно. У отца хранилась вырезка из книги. В финскую войну его младший брат Шура проходил действительную службу в армии, сейчас ее называют «срочной», и из Крыма был отправлен на фронт. Родные были уверены, что он вернется целым и невредимым, и не представляли, что пришлось пережить молодому пехотинцу. Оставшийся в живых его товарищ потом рассказал, отцу, как погиб Александр Пурим.

– Мы сидели вдвоем в окопе, когда пришел командир и приказал устранить повреждение телефонной связи. Лес простреливался снайперами, поэтому задание выполнить не удалось. Пуля Александру попала в сердце и прострелила комсомольский билет.

Мой отец не решился рассказать матери о гибели брата, он боялся, что она не перенесет этого известия. Прятал газеты, в которых писали о его последних минутах жизни. Но скрыть правду не удалось. Роковое письмо со словами сочувствия отправила в Крым жена комиссара. В конверт была вложена и статья фронтового корреспондента о его гибели. Когда один из братьев отца вошел в комнату, моя бабушка лежала без сознания, а на столе распечатанное письмо. Через два дня она скончалась в больнице.

Много лет спустя мне удалось отыскать эту заметку в одной из книг, посвященной моему дяде.

«На комсомольском билете №8320697 фотокарточки нет. Его вручали в прифронтовой обстановке, и, видно, некому и негде было снимать нового комсомольца.

Новый билет в обложке, от которой еще пахнет свежей типографской краской, ты заботливо вложил в самодельный футляр. Для футляра использовал первое, что попалось под руку: коленкоровый переплет исписанной общей тетради. Так и берег его на груди, и не было силы, которая могла бы разлучить тебя с ним.

Маленькое отверстие и две вмятины на самодельном футляре. Мы знаем, это следы разрывных пуль.

В том же кармане гимнастерки – крохотный жестяной медальон. Внутри – записка. Ты набросал ее крупным почерком, ты торопился, и не все можно разобрать в ней: « Группа крови – вторая. Если я погибну, я уверен, что мои братья добьют…» (Ты писал в спешке, перед наступлением, и невозможно разобрать одно слово.) «Да здравствует СССР!».

Мы не разобрали одно слово, но мы знаем все, что ты хотел написать. Ты прав в своей уверенности, – ни одного белого гада мы не оставим в живых! Как знамя, поднимем мы твой простреленный билет, бесстрашный комсомолец, дорогой боевой товарищ, и нет силы, которая смогла бы заставить нас нарушить наше слово».

О моем дяде во время финнской кампании писали, как о герое, а его обагренный кровью комсомольский билет поместили в музей. И никто в те дни не вспомнил, что Александр Пурим был сыном «лишенца» и, несмотря на свою рабочую специальность, считался социально чуждым элементом за то, что его отец Маркус Пурим во времена НЭПа занимался торговлей и арендовал постоялый двор в Карасубазаре.

Сын лишенного права голоса крымчака Родине понадобился после смерти, как пример для воспитания молодых бойцов, направляемых на фронт.

– Мы с ними на одной улице жили, – продолжает Давид Абрамович, – а когда стали старше, в одной кампании всегда были. С твоим отцом мы встречались на Революции. Гуляли по набережной, потом заходили обязательно в одну забегаловку, она рядом с кинотеатром «Якорь» была. Выпьем вина крымского. Поговорим. Хорошее время было. А потом началась война. В 1940 году меня призвали на действительную военную службу, – вспоминает Давид Абрамович. – Провожали меня в армию сотрудники детского военного санатория, где я работал еще до войны. Из Крыма я сразу попал в Минск. Оттуда отправили в школу младших командиров в Бобруйск. В Бобруйске на Березине меня и застала война. С боями дошел до Москвы. Я служил в пехоте. Был сначала минером, а потом, после ранения, попал в госпиталь в Ижевск. Через четыре месяца меня направили на Ленинградский фронт в 241-ю дивизию в 14-ю отдельную разведроту. Под Ленинградом пытались сделать для немцев второй Сталинград – создавалась Демьяновская группировка, но не получилось. Вскоре оставшихся в живых отправили на курско-орловскую дугу. Здесь я уже увидел самое большое наступление наших войск. От Курска прошел с боями до Днепра. Форсировал Днепр, и на занятом фашистами берегу второй раз ранило. В 1944 году меня отправили в госпиталь в город Тамбов. А оттуда, как только освободили Евпаторию, я вернулся в родной город.

О войне Давид Абрамович вспоминать не любит. Слишком много горя принесла она ему и его близким. Через много лет напомнило о себе фронтовое ранение в голову. Несколько лет назад Давид Абрамович полностью потерял зрение и носит теперь постоянно темные очки.

«Когда вернулся в Евпаторию в июле 1944 года, у меня в семье никого не осталось. Мать и сестры были расстреляны здесь же, в Евпатории. Два брата были на фронте. Они пропали без вести.

Я остался один. Квартиру мою заняла одна женщина. Пришел в санаторий, где трудился до войны. Сам санаторий еще не работал. Были только начальник и заместитель. Они взяли меня на работу, дали квартиру. Санаторий был весь разрушен. Город был разбит. Народа было очень мало. Занимались восстановлением санатория. Вначале построили деревянные бараки, потом пленные немцы стали строить корпуса. Так восстановили санаторий.

После того, как санаторий стал принимать на лечение больных людей, Давида Абрамовича перевели на работу эвакуатора. Он встречал приезжающих в Евпаторию детей, а по окончании лечения занимался их отправкой домой.

Я выключил диктофон и, попрощавшись, уже хотел уходить, но он остановил меня:

– Марк, ты собрался написать книгу о прошлом Евпатории, а в той нашей жизни были крымчакский переулок, крымчакская школа и къаал. Об этом уже никто не вспоминает, но этот дом связан с прошлым твоего отца, с его братьями, сестрами, и всеми евпаторийскими крымчаками. Найди его. Было бы здорово, если бы нам удалось восстановить свой крымчакский дом и историю нашего народа.

Задача, которую поставил перед «начинающим историком» дядя Дима, вначале казалась мне простой и легко выполнимой. Достаточно было зайти в музей, найти старую карту Евпатории и по ней определить местонахождение Крымчакского переулка и молитвенного дома крымчаков. Я так и сделал. Но в музее не оказалось ни одного документа, в котором упоминался бы Крымчакский переулок. Не нашли его научные сотрудники и на довоенных картах. Тот переулок, о котором говорил Давид Абрамович, до революции назывался Мещанским. Не было в музее никаких сведений и о молитвенном доме крымчаков.

Такой же ответ я получил и от архитекторов. Оказалось, что и у них не осталось довоенных документов, в которых бы упоминался Крымчакский переулок или молитвенный дом крымчаков.

– Все архивы были уничтожены во время войны, – пояснил мне архитектор, имя которого не хочется называть в этой книге. – Да и никому не нужна сегодня ваша история. Не было здесь ни крымчакского переулка, ни крымчакской церкви, ни крымчакских клубов, а все, что говорят старики, – сказки и фантазии. Ни в одном путеводителе по Евпатории о крымчаках даже не вспоминают, потому что их не было в природе, не существовало.

Но я решил продолжить поиски. Местные краеведы, в отличие от архитектора, были не столь категоричны, но и они нигде не встречали документов, где упоминался бы Крымчакский переулок.

Единственным источником информации в то время для меня оставались только рассказы оставшихся в живых ветеранов. Одним из них был музыкальная легенда Евпатории Михаил Захарович Пиастро.

Михаил Пиастро – крымчак с итальянской фамилией

Евпатория всегда славилась своими талантами: самодеятельными артистами, музыкантами, поэтами, композиторами. Зимой и летом они создавали праздничное настроение отдыхающим. Выступали в санаториях, на летних площадках, в городском театре. Особое место в культурной жизни Евпатории занимали духовые оркестры. Ни одно значимое для города событие не обходилось раньше без выступления музыкантов, а самым знаменитым среди них был Михаил Захарович Пиастро, который и в 77 лет продолжал руководить оркестром и играл наравне со своими молодыми коллегами на трубе.

Подтянутый, стройный, быстрый в движениях, Пиастро поражал окружающих энергией, жизнелюбием и умением отстаивать свою точку зрения в самых высоких кабинетах. За «бунтарский характер» и привычку резать «правду-матку» его всю жизнь недолюбливали чиновники-начальники, и даже отказались принимать в партию. Несмотря на это, оркестры, которыми руководил в разные годы Михаил Пиастро, занимали первые места не только в Крыму, но и на Всесоюзных конкурсах. Талантливому музыканту аплодировали зрители, о нем писали газеты, но мало кто знал о главной «тайне» Михаила Пиастро, из-за которой он так и не стал заслуженным артистом республики, хотя и имел на это полное право. Но об этом мы поговорим позже.

У Михаила Захаровича не совсем обычная для Крыма итальянская фамилия – Пиастро, и у журналистов частенько возникали вопросы, когда на нашем полуострове появились итальянцы и что они здесь делали?

Я решил не отходить от журналистской традиции и, чтобы в дальнейшем снять все вопросы, начинаю перечислять моему собеседнику итальянские фамилии: Пиастро, Манто, Хондо, Ломброзо, Анджело.

– Как оказались итальянцы в Крыму? – раскладывая на столе документы и фотографии, повторяет вопрос Михаил Захарович. Разговор мы ведем у него дома на балконе, расположенном на втором этаже старинного, наверное, еще дореволюционной постройки, здания. Окна его уютной квартиры выходят на набережную имени Валентины Терешковой. Внизу под нами бушует Черное море и на диктофоне остается рокот волн и шум прибоя.

– На сто процентов гарантировать не могу, но перескажу то, что слышал от своих родителей. Ты сейчас перечислил итальянские фамилии крымчаков. Предки мои действительно были выходцами из Италии. В Крым они приплыли в XIII веке из Генуи и Венеции, поселились на территории нынешней Феодосии, занимались торговлей, а потом перебрались в Карасубазар, где и жили вместе с выходцами из Испании, Турции, Ассирии, Вавилона, Палестины, Германии, Польши и местными аборигенами в одном джамаате (общине). В 1913 году на территории Крыма крымчаков насчитывалось около 7000 человек. Объединяли их один крымчакский язык и религия.

– Чем занимались ваши родители и где они жили до революции?

– Мой отец Захар Михайлович Пиастро родился в 1900 году в Ялте. Как и большинство крымчаков, он был ремесленником-шапочником. После Революции перебрался в Евпаторию и устроился на канатную фабрику, заведовал цехом. 2 марта 1929 года здесь, в Евпатории, я и родился. Учился – в «греческой школе». Располагалась она недалеко от главпочтамта в центре Евпатории, на берегу моря. Помещение, в котором мы учились, по словам наших учителей, принадлежало до революции «греческой церкви». Поэтому и школу назвали «греческой». Сама же церковь к тому времени уже была закрыта.

– А после войны в этой церкви был спортзал, и я занимался там классической борьбой у Георгия Калашникова. Потом, на моих глазах, БэТээРом сносили колокольню, – подсказываю я собеседнику. – Мне запомнилось, как БэТээР от непосильной нагрузки «вставал на дыбы», задирая передние колеса вверх. Возились они долго, но колокольню все же снесли.

– Это уже было при твоей жизни, – улыбается Михаил Захарович. – А до войны, мне рассказывали родители, у крымчаков был свой молельный дом «Къаал», потом его превратили в крымчакский клуб. Я там тоже был несколько раз с друзьями. Кстати, здание это стоит до сих пор. Вот только переулок теперь носит название Степовой, а мы его всегда называли крымчакским. Еще до Революции на этой бывшей окраине города крымчаки возводили свои дома. Причем строили добротно, на века, и они хорошо сохранились до наших дней. Вот только крымчаков ты сегодня там не найдешь. Всех, кто раньше там жил, расстреляли фашисты во время войны.

– Я пытался найти на довоенной карте Крымчакский переулок, но его там не оказалось. Да и о молитвенном доме в местных архивах нет ни одной бумаги.

– Крымчакский переулок был, его все так называли, хотя в документах он мог именоваться как-то иначе. И крымчакский клуб был там, я ничего не путаю, хотя найти подтверждения моим словам будет непросто.

Михаил Захарович надолго умолкает, смотрит на белую пену морских волн, бьющихся о бетонную набережную, и летящих над самой водой белоснежных чаек.

– Крымчаки до войны жили дружно. Все знали друг друга. Мои родители придерживались крымчакских традиций. Мама готовила кубетэ, пастэль – пирог с мясом и овощами, сузме – небольшие мясные пельмени, подававшиеся в ореховом соусе. Запомнилась мне одна предвоенная история, – продолжает Михаил Захарович.– Моего дядю призвали в армию на действительную службу. Воинская часть его располагалась в районе Пересыпи, у трамвайного кольца. Солдат кормили тогда хорошо: борщами, кашей, давали белый хлеб. Но мама сильно волновалась, не голоден ли сын, и однажды испекла кубетэ и понесла к нему в часть. Через КПП передать пирог она не смогла, подошла к забору, вызвала сына и вручила ему еще горячее кубетэ. У солдат, а там служило много крымчан, в этот день был настоящий праздник.

А потом началась война. В сорок первом я перешел в пятый класс. В первые дни войны мой отец ушел в ополчение, а мать – операционная медсестра одного из евпаторийских санаториев, была призвана в армию и работала в военном госпитале. Вскоре объявили об эвакуации, и нас, троих детей вместе с бабушкой, мама отправила на Кавказ, подальше от фронта. Путь этот оказался непростым.

Вначале остановились мы на Кубани в Кореневке – это была небольшая железнодорожная станция, мимо которой проходили все поезда, следовавшие с фронта. Там в школе был развернут военный госпиталь, где проходили лечение раненные бойцы. Их привозили санитарные поезда. К каждому такому поезду я прибегал и искал свою маму – медсестру. Я надеялся на чудо. Никакой связи у меня с родителями не было, но было чувство, что мы должны непременно встретиться на этой станции. И вот однажды я услышал, что в Кореневку прибыл эвакогоспиталь из Крыма. Я пошел по вагонам и стал спрашивать, нет ли в поезде мой мамы. Но мамы там не оказалось, а один из бойцов, услышав фамилию Пиастро, сказал, что в поезде есть раненный с такой фамилией. Я подбежал к вагону и увидел своего отца. У него было тяжелое ранение в голову.

Отца поместили в местный госпиталь и вскоре – комиссовали. Так мы вновь оказались вместе. А я продолжал ходить на станцию и в каждом вновь прибывшем поезде искал свою маму. И однажды поиски увенчались успехом. Мне сказали, что в санитарном поезде, который прибыл из Крыма, есть медсестра по фамилии Пиастро, но выйти ко мне она не может, так как занята на операции. Я стоял у вагона и не мог поверить, что через несколько минут смогу увидеть свою маму. Наконец, операция закончилась, и мы встретились. Так на станции Кореневка я смог отыскать своих родителей.

Вскоре фашисты перешли в наступление, и мы уже всей семьей отправились на Кавказ. Беженцам выделили три подводы. На подъеме мы толкали их, помогая лошадям, а на спуске – придерживали, чтобы не свалились в пропасть. Когда шли по военно-грузинской дороге нас обстреливали фашистские самолеты, хотя летчики прекрасно видели, что по дороге идут мирные жители, а не военные. Во время одного из таких обстрелов погибла группа беженцев и осталась на дороге раненая лошадь. Она подошла ко мне, показала свою ногу, а там осколок торчит и все гноится. Мать вытащила осколок, засыпала рану стрептоцидом, и через три дня у нее все зажило. Так вот, эта лошадь осталась с нами, и я на ней ехал верхом по той дороге. Но от судьбы не уйдешь. Десять дней я гарцевал в импровизированном седле, как заправский джигит, а на одиннадцатый – заметил нас немецкий летчик и открыл пулеметный огонь. Я не успел соскочить на землю, как очередь прошла по телу лошади. В тот день я чудом остался жив.

Потом поездом мы доехали до Кировабада. Там я окончил железнодорожное училище. Специальность у меня была монтер по освещению. А практику учащиеся техникума проходили на военном заводе. Мы делали для фронта снаряды, мины, патроны. Там я стал играть в оркестре, и меня взяли воспитанником в армию. После того, как фашистов изгнали из Крыма, мы поехали домой.

Трое суток гауптвахты за женитьбу

В Евпаторию Михаил Пиастро вместе с родителями вернулся в 1944-м году. Город был сильно разрушен. Особенно пострадали от фашистской оккупации построенные перед войной здравницы в курортной части Евпатории.

– Вначале нас поселили в одном из домов на улице Пролетарской, а потом дали квартиру на территории санатория имени Розы Люксембург, – вспоминает Михаил Захарович. – После войны я работал в «Военфлотторге», мастерские которого располагались в здании нынешнего Дома быта на улице имени Дмитрия. Ульянова.

Днем жестянщик Пиастро ремонтировал примуса, а вечерами играл в духовом оркестре. Это было трудное, голодное время, но люди не унывали, тянулись к прекрасному. В Евпаторию часто приезжали известные артисты, музыканты, театральные коллективы.

– Мой отец был большим любителем музыки, не пропускал ни одной оперетты в театре, – продолжает рассказ Михаил Захарович.– И когда я, став музыкантом, играл дома какую—нибудь мелодию – отец безошибочно называл, какая ария звучала и кто композитор. У него был абсолютный слух, и он поощрял мои занятия музыкой. Вообще-то среди крымчаков было много талантливых музыкантов. Они играли на свадьбах, в оркестрах. В основном это были музыканты-самоучки. Но я не припомню, чтобы кого-то из крымчаков после войны отправляли на учебу в консерваторию. Лично для меня «главной музыкальной школой» стала советская армия.

В Евпатории я прослужил три года в оркестре при Высших офицерских курсах. Это было единственное подобное подразделение в СССР, где проходили переподготовку офицеры ПВО страны. Потом в этом здании на проспекте имени Ленина был один из корпусов санатория ПВО. Проходили переподготовку там не только наши офицеры, но и иностранцы из стран Варшавского договора.

В оркестре нашем было 30 человек. Мы играли не только в части, но и на набережной, и в городе. Частенько площадкой для выступлений нам служил оставшийся после войны ДОТ (долговременная огневая точка). Располагался он недалеко от Центральной курортной поликлиники (ЦКП), у самого пляжа, там, где сейчас построили ротонду. Люди приходили на набережную послушать музыку, мы играли там концертную программу.

Разговор наш переходит на армейскую тему. Михаил Пиастро мало чем отличался от своих друзей – послевоенных солдат. Ходил он и в самоволки, благо в родном городе переодеться в гражданскую одежду было не сложно, и с командирами спорил, демонстрируя свой независимый характер.

– Самое большое наказание я получил от своего командира… за женитьбу. В конце 53 года перед увольнением из армии я уже довольно долго встречался со своей будущей женой. И вот однажды, находясь в увольнении, я ей предложил расписаться. Мы пошли в исполком. Нас там спрашивают, а документы у вас собой. Мы говорим, да, и нас там сразу и расписали. Без свадьбы, без ничего. Об этом узнал командир подразделения. Вызвал меня к себе и давай кричать: «Как ты посмел жениться, находясь на действительной службе?».

Я пожимаю плечами и спрашиваю: «А что тут такого?». А он мне за то, что я женился без разрешения командования, объявил трое суток гауптвахты. Я говорю, что мне трое суток отпуска надо дать на свадьбу. А он и говорить об этом не хочет. Но не посадили. Вот так из армии я вернулся домой с женой.

Но недолго Михаил Пиастро наслаждался гражданской жизнью. Хорошие музыканты оказались нужны для службы в войсках, размещенных в Германии. И это была не просто служба, а главные «музыкальные институты» нашего героя. В течение девяти лет старшина Михаил Пиастро руководил оркестром ансамбля песни и пляски группы советских войск в Германии.

Там молодой музыкант научился «правильно» играть на трубе, так, чтобы «не надрывать легкие». Этот особый метод игры и продемонстрировал мне Михаил Захарович прямо на своем балконе. Чистейший звук трубы летел над морем, заставляя оглядываться прохожих и улыбаться немолодому музыканту.

– В 1969 году я вернулся в Евпаторию и через полтора месяца создал духовой оркестр, который занял первое место в Крыму и второе в республике.

В подтверждении своих слов он протягивает пожелтевшую вырезку из газеты «Евпаторийская здравница» от 30 июля 1971 года. Заметка Н. Водопьянова называлась «Чарующие звуки».

И хоть говорят, что газета живет только один день, думаю, что сегодняшним читателям будет интересно узнать, как 35 лет назад журналисты писали о духовом оркестре и его руководителе Михаиле Захаровиче Пиастро.

«Аллеи парка имени Фрунзе огласились чарующими звуками музыки. Неотразимая сила воздействия произведений знаменитых композиторов привлекла к открытой эстраде их почитателей. Затаив дыхание, люди слушают полюбившиеся мелодии.

В тот теплый вечер выступал Евпаторийский духовой оркестр под управлением Михаила Захаровича Пиастро. Исполнялись фрагменты из балета «Лебединое озеро», отрывки из оперы «Евгений Онегин» и марш из балета «Щелкунчик» Чайковского, прелюдия №5 Рахманинова, марш и хор из оперы «Аида» Верди, увертюра из кинофильма «Дети капитана Гранта» Дунаевского.

Обладая большим музыкально-исполнительским искусством, мягкостью и плавностью переходов, инструменталисты раскрыли высокую идейно-художественную ценность музыкальной классики и тем самым покорили слушателей. В репертуаре оркестра – произведения Глинки, Римского-Корсакова, Моцарта, Россини, Гуно, Бизе, Шопена, Грига, Рубинштейна, Оффенбаха, многих советских композиторов. Более двухсот музыкальных произведений, включая танцевальный репертуар, имеет в своем активе наш городской духовой оркестр…».

Этот оркестр был не просто музыкальным коллективом, а визитной карточкой Евпатории. Пик популярности его пришелся на восьмидесятые годы, когда духовой оркестр работал в Доме культуры курорта. Для музыкантов пошили «гусарскую форму», и они устраивали целое представление, маршируя в такт музыке по набережной имени Горького. За ними толпами шли мальчишки и отдыхающие. Завершался этот необычный парад на летней площадке лектория парка имени Фрунзе, где музыканты исполняли серьезную концертную программу. В восьмидесятом году дирижер Михаил Пиастро стал лауреатом фестиваля самодеятельного художественного творчества трудящихся и был награжден серебряной медалью ВДНХ СССР.

В 2005 году Михаил Захарович создал ансамбль крымчакской песни «Кърымчахлар». Он хотел восстановить творческое наследие одного из древнейших народов полуострова – крымчаков. В этой работе Михаилу Пиастро помогал его ученик и племянник, известный в Крыму музыкант и аранжировщик Владимир Котов. Вдвоем они работали над созданием лазерного диска народных крымчакских песен.

Собирая материалы о музыкальной легенде Евпатории, талантливом музыканте и дирижере Михаиле Пиастро, я пытался понять, почему его труд на благо нашего города не был по достоинству оценен. Одни говорили, что звания «Заслуженного работника культуры» ему не присвоили из-за того, что у него не было специального музыкального образования, другие были более откровенны. Они считали, что во всем виной его независимый характер и привычка говорить правду, невзирая на должности и служебное положение оппонентов.

Звание заслуженного работника культуры АРК Михаилу Захаровичу Пиастро присвоили в марте 2009 года.

Караимское счастье

Поиски Крымчакского переулка для меня со временем превратились в настоящий детектив. С одной стороны – старожилы города подробно рассказывали о «Къаале» и жилых домах, построенных крымчаками в начале прошлого века, а с другой – полное отсутствие хоть каких-нибудь документов, подтверждающих эти слова. Создавалось впечатление, что кто-то умышленно удалил документы, в которых хоть что-то могло напомнить потомкам об истории моего народа.