Кедровая долина

(Джордж Байрон, “Еврейские мелодии”, перевод Н. Минского)

Судьба вела Мари по стезе мучений. Сотни и тысячи лет обитавшие во враждебной среде сыны и дочери ее народа были презираемы и терпели страдания – телесные и духовные, а зачастую обрекались на смерть. О причине сего можно спорить, но факт неопровержим. Что поможет совместить печальную реальность с добротой Всеведущего? Только вера в будущее счастье в лучшем мире, уготованное Им для страдальцев.

Благородная Изабелла предложила выбор любимой ею Мари – стать католичкой, отрекшись от веры отцов, или принять пытки. Казалось, для Мари решение дилеммы очевидно: вступить в веру Христа и блюсти свои убеждения тайно. Разве множество иудеев Испании в ту давнюю пору не держались внешне христианских обрядов, нося в сердце родную религию? Разве сама Мари не принадлежала к этому классу?

Мари, однако, находила решительное отличие нынешнего положения от прошлого. После публичного признания в иудействе, она полагала двойным предательством отказ от учения отцов. Первое, за доброту и заботу она не могла платить неблагодарностью и обманом любимой королеве, столь милосердной к ней. А второе, гласный уход от священного древнего закона означал бы оскорбление его как в глазах иудеев, так и в глазах христиан.

Отец Денис был предан своей вере не менее чем Мари – своей. Он душевно жалел ее, оглушенную ложными идеями, не знающую подлинной благодати, даруемой лишь пребыванием в лоне христианства. Он терпеливо разъяснял ей, как важно уберечь молодую жизнь от обмана в этом мире, а в мире ином – от ада, которого иудейке не избежать. Но легко проповедовать мораль, да обосновать трудно. Отец Денис неустанно молился за спасение души своей подопечной, он просил Господа дать ей силы и разумение сделать правильный выбор.

Мари искренне старалась понять доводы отца Дениса. Беседы с ним о чистоте и истинности католической религии возвращали ее к раздумьям о вере иудейской. Чем больше она размышляла и сравнивала, тем очевиднее для нее становилась правота ее предков, и обращалась в пар последняя капля сомнений. Возможно, думы, а, скорее, внушенные с младых ногтей понятия, привели Мари к незыблемому решению – она никогда не станет католичкой и не изменит иудейству. Мари сочувствовала прямодушию и рвению отца Дениса, и тем тяжелее ей было разочаровывать его.

Мари хорошо знала Священное Писание на оригинальном языке, на языке ее народа, и это помогало ей в диспутах со старым монахом. После трех месяцев бесплодных усилий, отец Денис признался Изабелле в своей неспособности обратить Мари в истинную веру и смиренно просил королеву уволить его от продолжения миссии.

Сообщение монаха неприятно удивило Изабеллу – не такого доклада ожидала она. “Жестоковыйность – последнее прибежище безрассудства!” – с досадой заметила она священнику. Однако неудача лишь укрепила королеву в намерении обратить упрямицу. Изабелла готова была даже на то, что Мари примет католичество для видимости, и уповала на Святой дух, который исправит неудачу ее и отца Дениса и превратит лицемерие в чистосердечие. Кто знает, как поступила бы Мари, кабы знала об угольке оппортунизма в горниле монаршей религиозной ретивости?

Королева освободила священника от дальнейших наставлений иудейке, но поручила ему сообщить Мари, что ей даются еще две недели на размышления о вероучениях и о последствиях неуступчивости.

С тяжелым сердцем Изабелла поведала Торквемаде новости от отца Дениса. Духовник королевы слушал ее с внутренним торжеством правоты. Скривив губы в улыбке и, с важностью наморщив лоб, настоятель монастыря заявил, что случившееся отнюдь не удивляет его. Безбожница применила к монаху испытанное средство своего низкого народа – колдовство. Испокон веку так поступают иудеи с теми, кто добром и разумом пытается отвратить их от богопротивной веры.

Из уст духовника слова о колдовстве звучали вполне убедительно для королевы. И все же она добилась согласия Торквемады на двухнедельную отсрочку. Изабелла обещала с содроганием и жалостью, что если и это не поможет, то она отдаст Мари в руки инквизиции. По мнению Торквемады, только пытки и огонь смогут избавить Испанию от страшного зла ядовитой расы.

Изабелла с волнением ждала окончания последнего испытательного срока. Она горячо молилась, чтобы Бог наставил на ум безрассудную, а если не случится сего, то она просит ожесточить ее доброе сердце, дабы смогла она предать очищению огнем меднолобую иудейку.

Отец Денис весьма впечатлился возвышенностью духа и религиозным энтузиазмом своей оппонентки. Человек сильный и ценивший веру больше жизни, он потрясен был тем, как слабая женщина, знавшая о страшных последствиях несговорчивости, тем не менее, ни на йоту не отступила от закона предков. По природе незлой, он просил королеву и духовника ее оставить затею с обращением Мари, не предавать ее суду инквизиции, а положиться на молитвы и время, которые вкупе непременно наставят на добрый путь заблудшую душу.

Современный читатель, разумеется, понимает, что просьба великодушного монаха была отторгнута велением времени, говорившим устами сильных мира. Торквемада легко доказал отцу Денису, как до этого он без особого труда убедил Изабеллу, что иудейка просто-напросто ослепила священника колдовством, и последний утратил католическую бдительность.

Отец Денис не мог сомневаться в словах высокопоставленного римского бонзы. Таков был век: кормчие церкви провозглашали истину от имени святой веры. Присвоив себе права небесных судей, они учили на земле людей и народы, что есть добро, и что есть зло. Узурпация скрывалась от народа, на нее надевали личину разумности и вековечности. Прелаты называли божественным полезное им, а опасное для своего главенства – дьявольским.

Порой, личности умнейшие и благороднейшие, монархи в том числе, бессильные освободиться от фанатизма и власти веры, от ее имени творили вещи негуманные и пагубные. Честная история умеет отличать в делах своих распорядителей благодеяния, вершившиеся под водительством разума и доброты, от преступлений, вдохновленных безумием необузданной религии.

Двухнедельная отсрочка не изменила решения Мари не принимать католическую веру и остаться иудейкой. Она сообщила об этом отцу Денису, и тот, горюя, передал ее слова Изабелле. Милосердствуя и не желая томить пленницу неизвестностью, королева немедленно вызвала ее к себе. Ужас охватил Мари. Она знала близкое грядущее. Одно мгновение страх торжествовал победу – обнять крест и спастись! Едва держась на ногах, трепеща, Мари явилась пред очи владычицы своей земной судьбы.

Глава 32

“Горем заломлены руки, трогательно слабы.

Нет, ни любви, ни вере не вынести мук борьбы.

Хрупкий, в бурю трепещет женского сердца тростник.

Дрожал, под ветром сломался и головою поник”.

(Миссис Хеманс)

Тяжело облокотившись на спинку громоздкого стула, Мари стояла напротив Изабеллы, всматривалась в ее лицо и пыталась прочесть свою судьбу. Мари казалось, что стук ее сердца оглушительно громкий, она дышала с трудом. Королева долго молчала, обдумывая, с чего начать, затем заговорила.

“Мы вызвали тебя, Мари, – мрачно и сухо произнесла королева, – чтобы из твоих собственных уст выслушать решение, которое донес до нас отец Денис. Нам трудно поверить! Если бы мы не любили и не жалели тебя, жертвуя при этом расположением церкви, если бы мы не надеялись на преодоление тобою тупого упорства богопротивного народа, мы без колебаний отдали бы тебя на суд инквизиции. Мы обескуражены вопиющей неблагодарностью. Не давай нам повода думать, что бесчувственная иудейская раса не родит счастливых исключений. Мари, не вынуждай нас к мерам, чуждым милосердному королевскому сердцу”.

Мари закрыла лицо руками. Слезы были ответом. Они текли меж тонких пальцев. Хрупкая фигура содрогалась от безудержного плача.

“Нет, Мари, не рыдания нам нужны. Мы требуем благодарности и доказательств ответной любви. А это значит – принять католическую веру и порвать с гневящим Господа презренным миром!”

“Презренный мир? Пожалуй, верно, благородная королева, – воскликнула Мари, подавляя всхлипывания, – но мир наш не гневит Господа! Презрение, а вместе с ним людская неприязнь лишь подтверждают нашу избранность! Уверенным в близости к Богу безразлично человеческое небрежение. Мы терпим за грехи предков, но твердых в вере Бог награждает после смерти!”

“Слепое заблуждение! Отвергнув Христа и его девственную мать, народ твой утратил божественное избранничество. Презрение есть кара за упорство в богохульной вере, а после смерти иудея ждет ад, а не награда! Однако, Мари, тебе не довольно диспутов с отцом Денисом? Его уроки не убедили тебя, боюсь, и мои слова не возымеют действия!”

“Да, моя королева, ничьи проповеди меня не поколеблют, и мне остается лишь выслушать жестокий приговор. Я удручена Вашего Величества удрученностью. Я знаю, я кажусь неблагодарной, но поверь, благородная королева, нет в мире существа благодарнее меня! Что делать, ведь вера не платье, которое легко сменить! Смерть моя близка, и твое разочарование добавляет боли. Я люблю тебя, но веру отцов я люблю больше!”

“Откровенность похвальна. Наш духовник требует от нас довести дело обращения до конца. Торквемада не доволен нашим расположением к тебе и полагает причину его в иудейском колдовстве. Ты должна понять, что наш долг преданной католички и королевы католической страны требует очистить государство от ереси. Ты обязана стать христианкой. Сохранение теперешнего положения исключено. Мы твердо намерены избавить Испанию от неверия и тлетворности иудейского духа. Великодушный Торквемада снизошел к нашим добрым чувствам и принял наш план в обход суда инквизиции”.

Изабелла сделала паузу, задумалась. Мари с ужасом смотрела на нее.

“Известно ли тебе, Мари, о существовании монастыря Святой Урсулы? Туда приходят женщины добровольно или по принуждению. Пребывание в нем пожизненно. Существует вход, а выход оттуда – под могильный камень. Место это есть жестокая школа, воспитующая мораль немыслимо суровым аскетизмом и абсолютным смирением. Настоятельница монастыря, женщина безжалостная, отнесется к иудейке пристрастно, и тебе, если попадешь туда, придется сносить любые глумления над телом и душой. Мари, пока не поздно, смягчи свое сердце, не избирай злую судьбу!”

“Я не страшусь зверств настоятельницы, ибо худшей пыткой для меня будет утрата расположения моей королевы. Я останусь в памяти ее неблагодарной и бездушной и никогда более не увижу ее. Вот мое горе!”

“Ах, Мари!” – воскликнула Изабелла, не в силах противостоять столь естественному приливу ответных чувств. Мари пала на колени и покрыла слезами и поцелуями монаршую длань. Сознавая, что проявляет неподобающую официальному моменту слабость, королева, тем не менее, не высвободила руку. “Кажется, я снова жалею ее. Неужели я подвержена действию колдовства иудейки?” – подумала она.

“Мари, как велико наше желание добра, как сердцу нашему невыносимо причинять тебе страданье! У нас с духовником осталось последнее средство спасти тебя, хотя надежды наши почти исчерпаны. Нам нужно обсудить дело с другой стороны”.

Мари смотрела на королеву с тревогой, как человек, который принял роковое решение и тяготится милосердием, возвращающим его к мучительным колебаниям.

“Есть некая особа, которую ты любишь больше нас, не так ли, Мари? Прошу, не возражай! Наше женское сердце распознало секретный смысл красноречивых твоих поступков. Ну что ж, не порицается романтическая тайна! Итак, ты любишь Артура Стенли!”

“Я любила его…”

“А сейчас?”

“Артур – моя первая любовь… Я никогда не делала плохого мужу. Я призналась ему, и он простил и продолжал любить. Он был бесконечно великодушен, и я принадлежала только ему”.

“О, это честно и благородно! Но как случилось, что иудейка отдала руку христианину?”

Мари поняла, что вступила на зыбкую почву. К счастью, она нашлась с ответом.

“Мой отец хотел этого…”

“Твой отец? Но ведь он твой же веры!”

“Он умирал, и некому было защитить его единственное дитя. Фердинанд любил меня, он не презирал и не преследовал нас… Был случай, он оказал отцу большую услугу. Отец хотел отплатить ему добром. Фердинанд обещал беречь меня и не принуждать к перемене веры. По слабости я не призналась сразу, что люблю другого. Когда я стала женой Фердинанда, то старалась забыть Артура и победить любовь к нему”.

“Восхищения достойна беспорочность сердца! – с воодушевлением заметила Изабелла, – однако, метаморфозы судьбы перевернули жизнь твою, Мари… Верный Стенли любит тебя столь искренней и пылкой любовью, какую редко встретишь у мужчин! Надо ли сейчас побеждать любовь?”

“От горячего чувства его неотделима горячая мечта обратить меня!”

“Хоть на минуту отрешись от веры! Взгляни нам в глаза. Ведь непобедима первая любовь! Ты любишь его, Мари! Позволь любви воцариться над прочими страстями души твоей. Скажи “да”, и ты станешь женой Стенли. Одно короткое слово принесет блаженство тебе, ему и нам. Скажи это слово, Мари!”

Речь королевы поразила Мари в самое сердце. Она в отчаянии заломила руки, боль и страдание выражало лицо ее. Досягаемое было невозможным.

“Если бы я могла! Стать женой Артура Стенли, обрести счастье и проститься с невзгодами! Но не дает мне Господь минуты отрешенности от веры. Как стану я целовать крест, оставаясь иудейкой?”

“У Торквемады есть ответ. Ты примешь крещение, и добрая воля твоя найдет милость на небесах. Они помогут душе твоей освободиться от лжеверия. И жена Стенли будет христианкой!”

“Нет, нет, нет! О, моя королева, милосердия ради не соблазняй мой слабый дух, молю тебя!”

“Милосердия ради я пыталась соблазнить его. Да разве это слабый дух?” – подумала Изабелла. Прервав разговор, она погрузилась в размышления. Она задалась вопросом, подобным тому, на который Мари уже ответила себе.

“Иудейка эта всю жизнь являла собою католичку, и в брак вступила католический, и что мешает ей сейчас продолжить морочить всех нас? Обман в обмен на счастье – разве не так жила она и многие другие из ее народа? Должно быть, дьявол переполнил иудейское сердце бесчеловечностью фанатизма!” Эта мысль пригласила другую, и Изабелла вспомнила собственную неподкупную религиозность. Однако сравнение ей показалось кощунственным. “Запрещать любить – какая варварская вера!” – решила она.

Пока королева размышляла, Мари стояла перед ней коленопреклоненная, спрятав лицо в ладонях. Противоречивые чувства боролись в ней, терзали душу. Скажи “да”, скажи “да” – подсказывало сердце. Но другой, властный и более громкий голос веры отцов трубил непреклонное “нет”.

Мари подняла лицо. Изабелла прочла в мученических чертах тот же ответ, что прозвучал из уст: “Я отвергаю любовь Артура Стенли. Такова воля моего Бога, и Он даст мне силы вынести это. Я готова к унижениям, пыткам, костру. Я не оттолкну свою судьбу!”

Велики были досада и разочарование королевы. Мари отвергла все средства спасения, щедро предложенные ей. Изабелла позвонила в серебряный колокольчик, призывая своего духовника, настоятеля монастыря Торквемаду, дабы передать Мари в его руки, а, вернее, в руки инквизиции.

Случилось так, что священник отсутствовал, и в зал вбежала инфанта Изабелла. Она бросилась к матери, взобралась к ней на колени и ласками растопила сердце королевы. Мари заметила умиление на лице государыни и, повинуясь внезапному порыву, бросилась к ее ногам.

“Благородная королева, пощади, не отдавай меня инквизиторам, не отсылай к жестокой настоятельнице! Отпусти меня в дом моего детства. Там живут только два старых слуги отца. Я клянусь не покидать это тайное место до самой смерти. Твой народ отторг иудейку, а мой народ не простит ей любви к христианину. Я буду жить одна и никому не причиню вреда. Моя королева, только веру оставь мне! Я отказалась от любви Стенли. Неужели такая жертва не насытит аппетита кары? О, юная принцесса! Попроси за меня свою мать!”

Изабелла смотрела на Мари широко раскрытыми глазами. Она не ждала мольбы.

“Мама, дорогая, – пролепетала инфанта Изабелла, сжав маленькой ручкой руку матери, – сделай для бедной Мари, что она просит. Ты говорила мне, что долг королевы быть доброй. Сделай Мари счастливой, мама, она так печальна!”

Королева не в силах была сопротивляться нежной просьбе. Она прижала к сердцу дитя и разразилась слезами.

Глава 33

“Мне гордыня твоя невмочь,

В горле кость мне слава твоя!

Моей жизни цена – ничто,

Месть покуда моя голодна!

Ты умрешь, или вместе умрем!”

(Джоанна Бейли, “Де Монфорт”)

“О, возлюбленная,

Позволь напоследок всмотреться в черты дорогие!

Минуту эту благословлю…”

(Миссис Хеманс)

Король Фердинанд со своей армией покинул Сарагосу и двинулся в южном направлении в Севилью, где и закрепился, создав там командный пункт и предпринимая внезапные вылазки против мавров. Неподалеку расположились отряды Стенли. Военная удача не всегда сопутствовала испанцам. Победы сменялись поражениями, и вновь приходил успех. Уступив маврам в одном из боев, христиане отомстили взятием города Саара-де-ла-Сьерра. Победители вырезали непокорных, а сложивших оружие подчинили жестокому порядку. Однако, не оставаясь в долгу, воинство мавров вскоре предприняло осаду города-крепости.

На стороне Фердинанда сражались и иностранные рыцари. Один из них – итальянец – привлекал общее внимание. Его никогда не видели без амуниции или с открытым забралом шлема. Он редко участвовал в рыцарских турнирах, но если Стенли оказывался среди состязавшихся, то римлянин обязательно присоединялся к соперничеству и непременно избирал себе в противники молодого англичанина. Поначалу это казалось случайностью, но постоянство совпадений навело Артура на мысль, что итальянец не любит Англию и хочет испытать доблесть ее уроженцев.

Прямой нрав удерживал Стенли от поспешных догадок. Однако враждебность рыцаря с закрытым забралом стала слишком очевидной, и Артур решил потребовать публичных объяснений. Хитрый итальянец почуял неладное и несколько недель избегал Стенли. Простота и незлобивость англичанина охладили его пыл, и он даже стал корить себя за напрасные подозрения.

Рыцари препровождали время в турнирах и в непритворных боях. Как-то раз в одном из сражений Стенли оказался оттесненным от товарищей. Чтобы соединиться со своими, он бросился прорубать себе дорогу сквозь тучу конных мавров. Безошибочная рука и добрый конь были в помощь ему. Но вдруг жеребец его встал на дыбы, издал истошный крик страдания и рухнул замертво. На счастье, подоспели испанцы, и маврам стало не до упавшего на землю рыцаря. Стенли вскочил на ноги и увидел, что рана нанесена животному сзади. Он оглянулся – знакомая фигура удалялась стремительно, и преследование не сулило успеха.

Вражеской армии, осадившей захваченный христианами город Саара-де-ла-Сьерра, удалась повернуть русло подземного источника, питавшего водой крепость, и это создало изрядные трудности испанскому гарнизону. Тем временем герцог Медина-Сидония привел подкрепление, рассеявшее воинство мавров из-под городских стен. Бурные эти события увели внимание Стенли от козней личного врага. А тот, в свою очередь, после случая с конем благоразумно не попадался ему на глаза.

Главная башня крепости возвышалась на скале – характерная черта архитектуры тех героических веков. Одна из сторон башни прижималась к обрыву. Это абсолютно неприступное место не требовало охраны. Взгляд вниз упирался в острые камни на дне пропасти, и ужас охватывал даже бесстрашные сердца. Из бойниц башни хорошо и далеко просматривалась местность, и защитники крепости могли наблюдать за маневрами противника.

В одну из ночей Артур Стенли возглавлял караульную службу. Приняв доклады часовых и дав необходимые распоряжения, он пристроился на отдых у основания главной башни. Поплотнее завернувшись в плащ, непроницаемый для ночной прохлады, неприхотливый воин улегся на камни и вперил взгляд в небеса. Стенли предался мечтам, и читатель несомненно знает, о ком и о чем грезил влюбленный рыцарь.

Облака плыли по черному небу, то закрывая, то открывая молочно-бледный лик луны. Но казалось, что причудливой формы темные массы недвижимы, а ночное светило скользит мимо и оставляет их позади, и каким-то необъяснимым образом остается на месте. А звезды радовались, посылая лучи на землю, и превращались в яркие точки, когда Стенли глядел на них широко открытыми глазами, а под прищуренным его взглядом расплывались в бледные пятна с кружевными краями.

Утомленное молодое тело не замечало суровости жесткого ложа. Веки медленно смежались, и сладкая полудрема складывала на ночном небосводе фантастические картины из облаков. Вот одно из них разрослось и приняло форму человеческой фигуры. Она сорвалась с небесной тверди и помчалась навстречу Стенли. Она неслась сначала молча, затем исторгла из себя жуткий хохот. Артур очнулся. Над ним нависала тень вполне реального воина в полной амуниции и с обнаженным мечом. Стенли хватило мгновения, чтобы узнать врага и вскочить на ноги.

“Подлец! Ты преследуешь меня!” – в ярости выкрикнул Артур. Он выхватил меч из ножен и приготовился к схватке. Уста итальянца изрыгнули проклятия и злорадный смех. Начался бой. Стенли не хотел лишать врага жизни, ему довольно было ранить его и взглянуть ему в лицо. Противник Артура стремился к убийству. Римлянин мало заботился о защите, он, во что бы то ни стало, желал нанести смертельный удар, хотя бы ценою собственной гибели.

Артур сражался спокойно и расчетливо. Его недруг горячился. Схватка перемещалась к краю пропасти. Сталь звенела о сталь. Удары сыпались с такой частотой, что, казалось, бьются две дюжины бойцов. На шум сбежались солдаты и наблюдали за единоборством. Итальянец торопил решающий момент. Он размахнулся для последней атаки. Артур успел уклониться, и клинок нападавшего высек огонь из скалы. Стенли изловчился и сильнейшим ударом меча сбил шлем с противника. Кровь запузырилась на рассеченном лбу. Раненый итальянец упал. Солдаты восхищенно приветствовали победу командира.

“Держите его, держите его! Как бы не сбежал! – раздались голоса, – заковать в кандалы! Дьявол помогает негодяю, он может освободить его!”

Стенли крепко прижал к земле поверженного врага и острие меча приставил к горлу его. “Дон Луис Гарсиа! Тебе мало крови и преступлений? – вскричал Стенли, – дьявол в облике человека! Почему преследуешь меня? Что злобу твою родит?”

“Что злобу родит? Я не насытил месть мою! Я замыслил падение твое, а ты вознесся! Я поклялся убить тебя, а ты остаешься жить! Я проиграл – вот корень злобы! Сейчас умру я, но ненависть меня переживет. Она иссушит кости твои, отравит радость, погубит надежду, возьмет силы, выпьет кровь! Мне безразлично, что люди скажут обо мне! Эй, следуйте за мной, кто смеет!”

С этими словами Луис Гарсиа невероятным усилием вырвался из рук победителя, в одно мгновение достиг края пропасти и ринулся головою вниз. Стенли молнией метнулся за беглецом, но не успел остановить самоубийцу.

Артур не придал мистического значения проклятиям Луиса Гарсиа, и ответ того был темен и не открывал причину злобы. “Самоубийца надеется стать хозяином жизни и смерти, а на самом деле только мстит за поражения…”, – подумал Стенли.

Несколько солдат тайным кружным путем спустились на дно пропасти. Они были уверены, что Луис Гарсиа в сговоре с дьяволом, который уберег его от гибели. Они надеялись связать его, доставить наверх и свершить суд. Их ждало разочарование. Лишь мертвое изуродованное тело утешило гнев взбешенных людей.

Известие о событии непременно следовало донести до королевских ушей. Стенли отправился в Севилью с докладом. Фердинанд возмутился мерзостью Луиса Гарсиа и вслух посетовал на невозможность законного возмездия, но про себя подумал, что дело завершилось не худшим образом, ибо суд над протеже Папы не принес бы пользу трону.

В письмах Изабелла не раз просила Фердинанда хоть на несколько дней направить к ее двору Артура Стенли – англичанин нужен ей по важным для него делам личного свойства. Сейчас представился случай, и Фердинанд командировал Стенли к королеве в Сарагосу в качестве особого посланника.

В час появления Стенли при дворе Изабеллу окружали министры и вельможи. Обсуждались государственные дела. Прибытие посланца короля внесло оживление. Королева и придворные расспрашивали его о схватке с Луисом Гарсиа. Герой принял поздравления за победу над изменником.