Последний ход за белой королевой
- -
- 100%
- +
– Да.
– Тебе нужна помощь?
– Нет.
– Подумай.
Я покачал головой.
– Тогда пойди рассчитайся с барменом.
Я все понял. Поднялся, подошел к бару, расплатился. Когда вернулся, Лиды уже не было.
39. Машина подана
Чертовщина какая-то. Пичугин знал, что перевозом статуэтки и записок в Женеву из Браззавиля занимается аппарат ЦК, то есть они представляют какой-то интерес. Но он их спокойно отдает, не пытаясь как-либо использовать. Что должно было произойти, если бы я привез статуэтку в Женеву? Я был обязан положить ее в банк. И не просто в банк, а в банк с сомнительной репутацией. Лиде Пичугин сказал, что весь груз предназначен для какого-то нашего дипломата в Женеве. Странно, но допустим. Когда Москва узнала, что статуэтка исчезла, мне приказали не жалеть денег и найти ее. Про записки ни слова. Значит ли это, что статуэтка – главное, а записки – просто наполнитель? Или они уверены, что бумаги по-прежнему внутри? Уж больно всё не складывается. Если статуэтка предназначается нашему дипломату, почему я должен был положить ее в банк? Скорее всего, из банка ее взял бы кто-то другой. Американский журналист? Маловероятно. Из русских писателей американцы знают только Достоевского, наиболее образованные еще Толстого. Но не Гоголя! Что-то не так. И записки… Что там в них? Типограф сказал, что ерунда. Когда я у него был, он мне ничего о них не говорил. Это понятно. Но теперь расскажет. И отдаст записки.
– Машина подана, месье «как вас там».
Передо мной стояла улыбающаяся Кики.
– Ты быстро.
– Куда прикажете доставить?
– Сначала к Базилю, потом к тебе домой.
– А может быть, по-другому? Сначала ко мне домой и никогда к Базилю?
Откровенно говоря, я тоже предпочел бы этот вариант. После сегодняшнего дня хотелось мирной и спокойной ночи. Но надо было закончить дело.
– И все-таки начнем с Базиля. Где твой «Мерседес»?
– У бара на площади.
– Пошли.
Я повел ее в сторону мужского туалета и галантно предложил зайти внутрь.
– Неожиданно и любопытно, – прокомментировала юная художница.
Я подвел ее к открытому окну.
– Сюда.
– Теперь поняла.
Мы выскочили на улицу, пересекли площадь и забрались в кикину антилопу.
Отъехав пару километров, Кики завернула на узкую улицу и подрулила к магазину со светящейся рекламой «Кондитерская».
– Надо купить что-нибудь к кофе.
Она выключила зажигание. Вокруг никого не было. Она придвинулась о мне:
– Здесь тихо.
И поцеловала меня в щеку:
– Ты похож на Кэри Гранта. Молодого.
– А ты похожа на себя саму, и это совсем неплохо.
Я обнял ее и правой рукой осторожно расстегнул две верхних пуговицы платья. Она не сопротивлялась. Убедившись, что бюстгальтером молодое дарование себя не обременяет, я нырнул ладонью внутрь, но на этот раз она среагировала, выудила мою руку и уложила на приборную доску.
– Потом.
«До чего у нее сильные руки», – подумал я и с удовлетворением заметил, что застегивать пуговицы она не стала.
– Ты сильная, с тобой не справишься!
– Я была чемпионкой по плаванию, в трех видах. Еще есть вопросы?
– Почему твою тетю зовут Высокой табуреткой?
– У нас в городе живет Франсуаза Саган. И к ней ездит в гости наш президент, Миттеран. А он большой специалист по дамской части. Ну, и мою тетю не обошел. Так она всем теперь рассказывает, что он ее… на высокой табуретке.
В это время дверь магазина открылась, оттуда вышли две дамы. Кики отодвинулась:
– Посиди здесь. Я быстро.
Вернулась она действительно быстро. В руках у нее была коробка.
– В этой кондитерской очень хорошие пирожные. Ты по-прежнему хочешь к Базилю?
– Сначала к Базилю.
40. Полковник на крыше
В доме, где располагался офис Типографа, на втором этаже слева горел свет. Я прикинул: в доме два подъезда, позавчера я входил в дальний. Свет горит именно у Типографа.
– Заезжай во двор. Останови здесь.
– Ты надолго?
– Пять минут, не больше.
Я вышел из машины, обогнул дом. Свет действительно горел в том окне, где должен быть офис Типографа.
Я вошел в подъезд, поднялся на второй этаж, хотел постучать, но по обитой искусственной кожей двери стучать бесполезно. Я толкнул ее. Она открылась.
Типограф сидел в кресле спиной к двери. Руки его были привязаны к подлокотникам тонкой белой веревкой.
– Эй!
Типограф не двигался. Голова его была опущена.
Я подошел ближе: закрытые глаза, бледное восковое лицо, ноги тоже привязаны к стулу, на обнаженных до локтей руках – запекшаяся кровь, ожоги. Перед смертью его пытали. На всякий случай я попробовал прощупать пульс – мертвое безжизненное запястье.
Ярко светила люстра, визитные карточки были по-прежнему аккуратно разложены на овальном столике, на полках порядок. Я подошел к стенному шкафу, вынул из кармана платок и, касаясь ручек платком, открыл несколько ящиков – бумаги, счета. Потом поискал глазами сейф. Нашел не сразу, за письменным столом, почти на уровне пола. Дверца сейфа оказалась открытой. Заглянул внутрь: пусто.
Я прошелся по комнате. На круглом столе в углу – кипа бумаг. И я сразу заметил рукопись. Десять-двенадцать страниц, исписанных аккуратным мелким почерком. По-немецки. Скорее всего, это то, что я ищу.
И в этот момент я услышал скрип тормозов. Внизу, рядом. Я подбежал к окну. Две полицейские машины остановились около подъезда. Похоже, я в ловушке.
Я сунул рукопись в карман и выскочил из комнаты, прислушался. Внизу заскрипела дверь, там уже полицейские.
Стараясь не шуметь, я начал осторожно подниматься на третий этаж. Свет от уличного фонаря проникал через треугольные окошки в пролетах лестницы, и я мог легко ориентироваться. Обе двери на третьем этаже, солидные, с металлическими табличками, как и можно было предположить, оказались запертыми. Я осмотрелся и увидел узкую лесенку типа пожарной, ведущую вверх, не достающую до пола. Я подпрыгнул, подтянулся, поднялся по ступеням и уперся головой в люк.
«Выход на крышу», – решил я.
Действительно это был выход на крышу.
На мое счастье, она оказалась плоской. Я прошел ее с одного конца до другого. Два люка. Один, через который я влез, другой, скорее всего, во второй подъезд.
«Воспользоваться другим подъездом нельзя, – сообразил я. – Выйду прямо на полицейских».
Я пытался найти пожарную лестницу. Опять обошел крышу и обнаружил лестницу на стороне, обращенной к пустырю. Она начиналась метра на два ниже карниза: нужно повиснуть на руках и попытаться попасть на узенькую ступеньку ногой. Я лег на крышу, посмотрел вниз. Был бы моложе – и то не рискнул. Альпинист я никудышный.
Я посмотрел вниз: со стороны дворика – одиноко стоящая кикина машина с потушенными огнями, с другой стороны – мигалки полицейских автомашин.
Дальше на крыше оставаться рискованно. Полицейские обязательно начнут обследовать дом – если уже не начали – и могут появиться здесь с минуты на минуту. Если они меня найдут, то объяснить, как находящийся в стране проездом советский дипломат оказался на крыше, будет очень трудно. Выход один: попытаться спрятаться в другом подъезде. Не ахти какой вариант, они пойдут и туда, но все-таки выигрыш времени.
Я открыл люк и по такой же лестнице, как в подъезде, откуда я пришел, спустился на площадку третьего этажа. Проверил, можно ли запереть люк так, чтобы его не открыли с крыши. Нет, невозможно. Я осмотрел двери третьего этажа. Заперты. Спустился на второй. Две двери и обе заперты.
Оставалось спуститься ниже. На первом этаже тоже две двери: одна на улицу – туда нельзя, но другая, к моему удивлению, оказалась открытой. Я проник в темный коридор. Свет зажигать не стал и на ощупь пошел вдоль коридора, пытаясь открывать двери. Первая же распахнулась, и я попал в комнату, освещаемую с улицы светом фонарей и мигалками полицейских машин.
Это было, скорее всего, кафе для работающих в этом здании. Столики, стулья, прилавок, на нем кофеварка, сахарница, поднос с бумажными стаканчиками и пластиковыми ложками. Сзади прилавка дверь, там, наверное, комната, где хранятся продукты. Я подергал дверь: заперто.
Я вернулся в коридор и в этот момент услышал шаги. Кто-то спускался…
Я бегом вернулся в кафе: если забаррикадировать дверь столами, они не смогут ее открыть и подумают, что она закрыта изнутри.
Схватив первый попавшийся стол, я потащил его к двери.
В этот момент дверь начала медленно открываться. Я замер.
На пороге стояла Кики:
– Быстрее.
Я застыл со столом в руках.
– Да быстрее же!
Я никак не мог прийти в себя, она схватила меня за руку:
– Поставь стол.
Я поставил его на пол.
– Идем. Только тихо.
Она была босиком и ступала совершенно бесшумно. Я засеменил следом.
Мы выскочили в коридор, поднялись на второй этаж. Одна из дверей на этаже теперь была открыта и держалась на туфлях Кики. Она вытащила туфли из дверного проема, дверь, закрывавшаяся изнутри английским замком, захлопнулась.
Теперь можно отдышаться. Сюда полицейские не попадут.
– Быстрее, быстрее, – торопила Кики.
Маленький коридор, несколько дверей и два туалета. Кики потянула в мужской. Я безропотно подчинился. Окна в туалете открыты. Я подошел к подоконнику и увидел внизу, совсем рядом, крышу кикиной машины. Вылезти – никакого труда. Я собирался встать на подоконник, но Кики остановила:
– Подожди.
И одним движением, держа туфли в руках, ловко выпрыгнула из окна. Я даже не услышал стука ног о крышу машины. Теперь моя очередь. Я опустил ноги и осторожно коснулся крыши. Кики уже спрыгнула на асфальт:
– Давай руку.
Наконец я в машине. Первым делом проверил: автор «Ревизора» мирно покоился на заднем сиденье. Мотор завелся быстро.
– Тихо работает, – с удовольствием отметил я.
Через пять минут мы были на шоссе.
* * *– Я видела, как ты разгуливаешь по крыше, – захлебываясь от радости, рассказывала Кики. – Ну, думаю, попал он в переплет!
– А полицейских ты видела?
– Еще бы! Как заметила мигалки, сразу выключила свет в машине.
– Почему?
– На всякий случай. Не люблю я их.
– И дальше?
– Думаю, как помочь. И вижу открытое окно на втором этаже, невысоко. Тихонько подгоняю машину. Подтягиваюсь. Оказываюсь в туалете. Потом – в коридор, сунула туфли в дверь, чтобы не закрылась, и на крышу. Тебя нет. Значит, ты внизу, в какой-нибудь комнате. И я – вниз…
– Ты сильная, – я гладил ее по плечам, ногам. – Как ты смогла подтянуться? Там высоко.
– Я тебе говорила, что была чемпионкой по плаванию. В трех видах.
Теперь наступила моя очередь рассказывать. Я решил не усложнять:
– Я увидел свет в окне, ну, думаю, Базиль еще в бюро. Поднимаюсь, стучу. Никого. Собирался спускаться, вдруг слышу – внизу полицейские. Зачем, думаю, мне встречаться с ними…
Кики понимающе кивала головой.
– Остальное ты знаешь. Базиля я так и не нашел.
Я обнял ее, пытался поцеловать.
– Не надо. Ты грязный. И я тоже. Приедем ко мне, первым делом – в джакузи. Ты любишь мыть девочек в джакузи?
– Да, – «признался» я. – Это мое самое любимое занятие.
Я еще ни разу не мыл девочек в джакузи, но, посмотрев на Кики, понял, что это мне понравится.
Мы остановились около трехэтажного дома.
– Приехали, – Кики выключила мотор. – Обещай мне, что больше не будешь лазить по крышам!
– У тебя дома есть высокая табуретка?
– Нет. Есть только диваны. Диваны, диваны, диваны… Кстати… Тебе не кажется, что я сегодня зачастила в мужские туалеты? К чему бы это?
Глава девятая
С ГОГОЛЕМ В РУКАХ
41. Жизнь по-французски
Кики разбудила меня в девять часов:
– Когда просыпается американец, американка ему предлагает: «Пойдем, милый, на кухню, вместе приготовим завтрак». Когда просыпается немец, немка ему сообщает: «Вставай, милый, я приготовила завтрак». Итальянка просит: «Пойди приготовь мне завтрак». А у нас француженка говорит: «Давай еще поваляемся часок, а потом спустимся в кафе».
Так и поступили. Кафе оказалось за углом.
– Два кофе и два круассана.
Когда покончили с круассанами, я вынул из кармана чековую книжку:
– Сколько стоит твоя машина?
Кики удивилась:
– Немного, но мне она дорога как память.
– Сколько стоит вместе с памятью?
– Ты хочешь ее купить? – она покосилась на чековую книжку.
– Да. Сначала цену назовешь ты, потом я.
– Машина проверена временем.
– Да, но проверяли слишком долго.
– Скажем, тридцать… пять тысяч.
– Цена ей не больше двадцати пяти.
– Добавь еще двадцать и бери вместе со мной.
– У тебя есть вторые ключи?
– Есть.
– Я тебе позвоню сегодня вечером и скажу, где оставил машину. Завтра ты сможешь ее забрать.
– Далеко отсюда?
– Далеко.
– В нашей доброй старой Франции?
– Немного дальше.
Кики немного подумала:
– Когда преступник проникает в дом к американке, та делает все, чтобы выручить его. Если к немке, та тут же сдает его полиции. Итальянка влюбляется, бросает мужа и пятерых детей, признается во всем падре, и тот в течение пяти лет укрывает обоих в подвале.
– А француженка?
– Француженка идет вместе с преступником на следующее дело. Понял? Я не знаю, какие у тебя документы, но со мной переехать границу легче. А вот двадцать пять тысяч франков я у тебя возьму. Продам эту машину, куплю другую. Эта точно на ладан дышит.
«Хорошая мысль, – подумал я. – Ее машина могла уже засветиться, и поменять ее было бы кстати уже сейчас».
– Может быть, мы проделаем эту операцию прямо сейчас? – предложил я.
Кики не согласилась:
– Нет. Лучше я представлю к оплате твой чек, когда ты будешь далеко. Гаражист, где я буду покупать новую машину, тут же позвонит Табуретке. И вообще, в такой ситуации не надо новых движений. Все должно быть понятно, люди должны догадываться и быть счастливы, что догадались. Переспал – и поехали кататься. Просто и ясно.
Я про себя улыбнулся:
«Учить французов конспирации – дело пустое, они все как отлучившиеся на минуту с баррикад».
– Куда едем?
– В Женеву.
– Когда мы должны там быть?
– Сегодня вечером.
– Придется ехать через Париж: новая дорога через Реймс не достроена, и там можно попасть в пробку. Поэтому за вечер не ручаюсь, но ночевать будем в Женеве. Это точно.
* * *Мы вырулили на шоссе номер четырнадцать, и Кики засунула кассету в магнитофон. Почти до самого Парижа мы слушали, как Депардье читает «Чужого» Камю.
При подъезде к Сержи Кики вынула кассету.
– Ты не устала? Я могу сесть за руль.
– После Парижа. Объезд очень сложный.
Машины в три, а иногда в четыре ряда двигались со скоростью около ста километров, и не проходило двух-трех минут, как дорога или делилась на две, а иногда и на три, или две полосы сворачивали направо или налево. Кики отлично ориентировалась в этой путанице. Она внимательно следила за указателями, и ее машинёнка, то зажатая между огромными траками, то неожиданно одна на полосе, с такой же скоростью, как и все остальные, вертелась то налево, то направо через мосты и акведуки, но все время оставаясь на дороге номер десять.
– Кто живет на севере, тот должен знать дорогу на юг как «Марсельезу». Знать мелодию и подсматривать текст. Я раз десять объезжала Париж и ни разу не запутывалась.
Появился указатель «На Лион».
– И сейчас не запутаюсь. Смотри.
На большом панно было написано: Дорога номер шесть. Ницца. Генуя. Марсель. Монпелье. Барселона и… Женева.
И мы повернули на шестую дорогу.
– Хочешь, я сяду за руль? – снова предложил я.
– После Фонтенбло будет сервисная стоянка. Там перекусим и поменяемся местами.
Сразу после второго поворота на Фонтенбло появился указатель на сервисную стоянку.
Эти стоянки на основных французских дорогах – как маленькие города: рестораны, магазины, заправки. Я посмотрел на часы:
– Уже почти два. Надо в ресторан.
Желудок у французов запрограммирован: они обедают (у них это называется «завтрак») с двенадцати до двух, ужинают (у них это называется «обед») с семи до девяти.
Кики не согласилась:
– Нет, в ресторан не пойдем. Нам надо засветло добраться до границы. Возьмем по паре сандвичей. Пообедаем перед Лионом.
И здесь все французы одинаковы: два сандвича, по полбагета: один с сыром, другой с ветчиной.
Я купил сандвичи и карту.
В одном из переходов я заметил факс-аппарат. Интересно, не делает ли он копий. Я собирался сделать копии в Женеве. Но если это можно сделать здесь…
Оказалось, машина копии делает.
Я заплатил сто двадцать франков и аккуратно снял копии со всех двенадцати листов, который взял у Типографа.
– Теперь поведу я.
И снова Депарьдье и Камю.
Оссьер, Бон.
– Где будем обедать? – спросил я.
– В деревенском ресторане около Бург-ан-Бресс.
Ну, Бресс я знал. Лучшие куры в Европе.
– Попробуем бресских кур?
– Ошибся, но не намного. Не кур, но тоже птицу.
Отгадать было нетрудно.
– Утку.
– Нет.
– Неужели гуся?
– И тут ошибся. Цесарку. Около Поллиа, это махонький городишко перед Брессом, есть ферма. Туда я тебя и отвезу, и накормлю настоящей цесаркой. Это дорого, но мне повезло, мой спутник не только не бедный, но и не скупой.
После Шалона мы повернули налево, и еще через двадцать минут, ровно в семь часов, я подрулил к одноэтажному зданию с вывеской «Веселая цесарка», хотя, на мой взгляд, это место вряд ли должно веселить цесарок.
– Это здесь. Цесарка – это цесарка. Американка вообще не знает, что такое цесарка, немка знает, но экономит и не покупает, итальянка покупает на черном рынке, и ей вместо цесарки продают недокормленную курицу. Только француженка знает, где можно дешево купить настоящую цесарку.
Цесарка действительно оказалась прекрасной.
И опять в путь. Я хотел снова сесть за руль, Кики меня остановила:
– Лучше я, скоро граница.
Минут через сорок подъехали к пограничной будке.
Кики остановила машину в трех метрах от будки, оттуда вышел вежливый швейцарский пограничник:
– Цель поездки?
– Увеличить в Швейцарии число красивых женщин, – ответила Кики.
Пограничник улыбнулся:
– Жалко только, что мадам с супругом. Я вам завидую, месье.
И мы проехали, не предъявив документов.
– Куда дальше? – спросила Кики.
– Прямо. Скоро мы будем на улице Сервьетт. А там рядом отель Бристоль.
Сейчас слева покажется вокзал Корнавен. Я всегда улыбаюсь, когда вижу этот вокзал. Лет десять назад я летал в Женеву, чтобы встретиться с неким господином Анри Корнавеном, однофамильцем знаменитого женевского вокзала. Он так и представлялся: однофамилец вокзала. Этот однофамилец был совершенно спившимся субъектом, которого отловили мои коллеги. Я приехал, чтобы предложить ему баснословную сумму. Он, разумеется, согласился, и мы отправились к нотариусу, где и оформили его согласие на использование его фамилии в качестве торговой марки для «некоторых товаров». Этим «некоторым товаром» были часики Третьего часового завода в Москве, которые мы поставляли в огромных количествах в Африку и Латинскую Америку. На циферблате гордо значилось «Корнавен», а чтобы прочесть «Made in USSR», нужно было изловчиться открыть корпус и вооружиться лупой. Африканцы и латины покупали наши часы, уверенные в том, что они самые что ни на есть швейцарские. Свиссы активно проявляли недовольство, слали нам ноты, но с юридической точки зрения наша позиция была абсолютно безупречной. Часы продаются до сих пор.
Я рассказал эту историю Кики. Реакция ее была неожиданной:
– Ты хочешь проделать со мной то же самое? Я – Дижон, Анжелика Дижон. Вы собираетесь выпускать какую-нибудь гадость и дать ей название «дижонская горчица»? Чтобы я продала национальную гордость! Хотя, если поторговаться…
Я не стал вдаваться в политико-гастрономические споры, тем более, что, по моему мнению, наша горчица не так уж плоха. Улица Сервьетт плавно перешла в улицу Мон Блан.
– Направо наша гостинца.
– Теперь в номер и спать, – заявила Кики и добавила: – Никаких непонятных движений.
Я открыл тяжелую дверь. В холле на креслах сидели две солидные дамы и оживленно беседовали. Я подошел к седовласому портье:
– Мадам и месье Лонов. Нам нужен номер.
– Рады вас приветствовать у нас снова, месье Лонов. Надолго к нам?
– Две ночи. Может быть, больше.
– Ресторан уже закрыт.
– Спасибо. Мы с супругой пообедали в Брессе.
Портье понимающе улыбнулся:
– Бресс! Спокойной ночи.
В этом отеле у старых клиентов паспортов не спрашивают. Это я хорошо знал.
42. Утро в Женеве
Утром завтрак в кафе.
Я поинтересовался у портье, работают ли банки в субботу.
– О да, месье Лонов. Банки в субботу работают.
– Мы уже прощаемся? – спросила Кики.
Нет. Мы вместе с ней пойдем в банк. Французские спецслужбы могут заинтересоваться, если уже не заинтересовались, моими похождениями со статуэткой. Найдут Кики, начнут расспрашивать. Будет лучше, если она им расскажет, что я положил статуэтку в банк, и скажет, в какой. А дальше уже их дело.
– Сначала найдем банк «Люмме и Корпкс». Адрес: шестьдесят четыре, улица дю Рон.
Это по ту сторону реки. Три остановки на трамвае. Солидное серое трехэтажное здание, каких сотни в Женеве, и скромная табличка: «Люмме и Корпкс».
– Подожди меня в кафе напротив. Я скоро.
Недолгий разговор с любезным клерком – и я в отделении для хранения ценных предметов.
– Вы хотите бокс и номерной счет?
Именно этого я и хотел.
– Какого размера бокс?
Я показал статуэтку.
Через десять минут, уплатив двести франков, я входил в кафе, где меня ждала Кики. В руках я держал бумажку, на которую клерк записал номер о двенадцати цифрах. Теперь любой, назвав этот номер, мог получить Гоголя. Банков, столь просто осуществляющих подобные операции, в Швейцарии осталось немного, теперь понятно, почему они выбрали именно этот. Все разговоры о Лугано и Моска могли оказаться просто туфтой.
Кики сидела за столиком и пила кофе.
– Ты положил туда свой сверток?
– Да, но я заходил туда не только за этим. Ну-ка, скажи, что думают американка, немка, итальянка и француженка, если их друг заходит в банк.
Кики думала недолго:
– Американка не обращает внимания, это у них в порядке вещей. Немка удовлетворена: он откладывает деньги на свадьбу. Итальянка уверена, что он пошел грабить банк, и, убежденная в том, что у нее скоро появятся деньги, идет покупать туфли своему младшему брату.
– А француженка?
– У француженок редко бывают друзья, которые заскакивают в банк.
– Это как раз тот редкий случай. Смотри.
Я вынул из кармана чековую книжку и выписал чек на двадцать пять тысяч франков на имя Анжелики Дижон. Конечно, я мог бы выписать его и раньше, но будет лучше, если Кики решит, что именно из-за этого я не простился с ней утром и довел до банка.
Официант принес кофе.
– Это я заказала для тебя.
– Спасибо, Кики. Спасибо тебе за все.
– Ты к нам еще приедешь?
Я пожал плечами:
– Не знаю.
– Не хочешь сфотографироваться на память?
Я застыл с чашкой в руках. Кики захохотала:
– Ну, конечно! Агент ноль-ноль-семь фотографий не оставляет. А напрасно! Смотри, что я нарисовала, пока ты ходил в банк.
И протянула мне бумажную салфетку. На ней был изображен я, в полный рост и до того похожий на оригинал, что я не удержался:
– Ты молодец!
– Ты забыл, что я художница. Смотри еще.
Она протянула другую салфетку. И снова я, но только бегающий по крыше.
– Тебе понравилось?
– Честно говоря, мне бы не хотелось… – начал я, но Кики меня прервала.
– Ладно, ладно. Я все понимаю. Мои родители голосовали за Марше.
Она аккуратно разорвала оба рисунка. Потом взяла меню и на обратной стороне что-то рисовала с пару минут. Потом протянула мне:
– Это тебе на память.
На рисунке была она, веселая, с горящими глазами и полуоткрытым ртом, распущенные волосы закрывали часть лица.
– Спасибо, Кики.
– Я не подписала рисунок. Знаешь, почему?
– Нет.
– Потому что если ты приглядишься к волосам, то заметишь там цифры. И прочтешь номер моего телефона. Если я когда-нибудь выйду замуж на президента Колумбии, в Онфлере все равно будут знать, как меня найти.
Она встала.
– Не забудь расплатиться.
Она чмокнула меня в щеку и весело побежала к выходу:
– До встречи не знаю где!
Потом я встал, расплатился, вышел из кафе, которое, оказывается, называлось «До новых встреч», – уж не намек ли? – и двинулся в направлении советского представительства.