Шахматы с Машиной Страшного суда
- -
- 100%
- +
– Итак, юноша, я задам тебе главный и основной вопрос по поводу жизни и мира. Хорошенько подумай, прежде чем ответить. Во-первых, сядь!
Рука Парвиза надавила мне на плечо, и я сел, довольно послушно. «А почему я должен садиться? Что это за комедия, в которую я позволил себя втравить?»
– Итак, ты готов?
– Да, он готов. Спрашивайте, господин инженер.
Бессовестный очень искусно разыгрывал свою роль и как точно подстраивался под этого странного человека!
– Итак, что такое what?
– Что-что?
– Что такое what?
– Вы имеете в виду английское слово “what”?
– А почему ты отвечаешь вопросом на вопрос? Отвечай на мой вопрос!
Парвиз оставил меня и с улыбкой снял заварочный чайник с самовара, налил себе чаю.
– Подумай, юноша! Что такое what?
– Дорогой и уважаемый! Я ответил вам. Если вы спрашиваете значение английского слова what, то оно означает «что?».
– И опять ты ответил в форме вопроса! Двадцать тысяч специалистов в области культуры, в рамках специальной комиссии, восемь дней и восемь ночей не могли найти ответ!
– А я вам дал ответ.
Он согнул свой указательный палец и поднес его к губам. В точности, как несколько минут назад, когда Парвиз пальцем и поварешкой делал мне знак молчать.
– Молчание! Вот этот твой товарищ говорил о глубоких знаниях?
Парвиз залпом выпил полстакана чая. Я, наконец, взял себя в руки и встал. Два сумасшедших, по сути дела, подвергли меня гипнотическому сеансу.
«Этот голубятник изначально остался в городе ради своих голубей, но с тех пор он мог бы стать человеком, однако же не стал. Меня не уважает совершенно. Вот уже несколько месяцев мы с ним вроде как друзья, теперь же выясняется, что настоящий его друг – этот сумасшедший гуру. А я оказываюсь крайним!»
Что-то вдруг ткнулось мне в ногу. Это был пушистый черно-белый кот, он облизывал мой правый ботинок. Парвиз схватил меня за руку.
– Господин инженер, простите его! Опозорился он! Пойдем отсюда, парень!
И Парвиз потащил меня к лестнице. Послышался свист снаряда и взрыв неподалеку, а потом – обычная взрывная волна, похожая на подземный толчок, от которого вздрогнула земля. Инженер продолжал сидеть в кресле, развалясь, и холодно смотрел на нас. Я попрощался с ним кивком, и он ответил мне тем же. Я спустился по деревянной лестнице – Парвиз предшествовал мне. Столкнуть бы его вниз, пусть бы ноги переломал! Мысль о мщении промелькнула в моем сознании, но столь же быстро Парвиз уже оказался на втором этаже, а потом, по другой лестнице, спустился на первый.
Когда мы вышли из здания, я вновь оглянулся на те два кактуса в горшках на третьем этаже. А когда садились в машину, я увидел, что Парвиз улыбается до ушей.
– Кто это был такой?
– О ком ты? Об инженере? Ответ очевиден: он инженер!
– Он такой же инженер, как… Безумец не хуже тебя – откуда он взялся? Почему он обитает в этой развалине? Отвечай мне!
– Ага! Смотрю, ты обиделся, что не смог ответить?
– Ни стыда ни совести у тебя! Зачем ты ему сказал, что я «социальный работник»?
– Потому что у вас социальные отношения.
Он уже вел машину. На перекрестке мы увидели свежую воронку. Земля со следами черной сажи, а осколки изуродовали облицовку из зеленого мрамора ближайшего к воронке двухэтажного дома. Видно, что до войны хозяин дома много затратил на его отделку, и вот теперь…
Стабилизатор мины валялся прямо посередине воронки и еще дымился. Шестиперый черного цвета стабилизатор…
– Притормози-ка! По крайней мере хоть воронку зарегистрирую.
Парвиз без всяких споров остановил фургон. Накинув полевую сумку на плечо, я нажал на дверную ручку. Но дверь кабины не открылась.
– Ты что, ослеп?
Парвиз наклонился к моей двери и вытянул фиксирующую замок кнопку. Тогда дверца открылась. Выйдя, я изо всех сил захлопнул ее. Парвиз жестом руки показал возмущение, я и глазом не моргнул. С утра мне не везло. Во-первых, сломался мотоцикл, затем поездка с этим светочем мудрости и знаний, наконец, этот безумец с его «что такое what?» Неясно, «инженер» – это прозвище, которое ему дал Парвиз или кто-то до Парвиза?
Прямо на землю воронки я положил свою полевую сумку и раскрыл ее. Издалека послышался шум машины. Я достал компас и тетрадь для записей. Шум машины усилился. Я сидел на одном колене примерно в такой позе, в которой сидит стрелок, зажмуривший один глаз, а вторым совмещающий мушку с прорезью прицела. Ориентирующий волосок компаса я нацелил на воткнувшийся в землю стабилизатор. Собственное положение тела я выбрал так, как подсказывал опыт и многократно, каждый день повторяющийся вид воронок: так, чтобы на одной линии был мой зрачок, стабилизатор и медиана[8] воображаемой, близкой к треугольнику дуги, которую я достроил в своем уме. Потом через увеличительное стекло компаса я прочел: 3420 тысячных. Из полевой сумки я достал карту. Парвиз тронул меня за плечо:
– Чего ты там мудришь?
Я поднял голову. Неподалеку остановился окрашенный в маскировочные цвета джип майора. Постоянный водитель майора сидел за рулем, рядом с ним – сам майор в каске с сеткой, с усами, которые порой бывали очень густыми, хотя он их периодически коротко стриг. Я поднял руку. Майор помедлил. Похоже, он всё еще колебался, как ему вести себя со мной. Я стоял без движения. После того первого дня, после моей ошибки, он ждал от меня нового подвоха. Он был минимум на тридцать лет старше меня. И именно то, что младший обязан проявлять уважение к старшему, заставило меня не допустить нового охлаждения в наших отношения.
– Здравствуйте! Я к вашим услугам!
Этой маленькой уступки оказалось достаточно. Майор снял свою каску.
– Здравствуйте, возникло очень важное дело. Сколько я ни пытаюсь связаться с вами по рации, вы не отвечаете.
Я взглянул на Парвиза. Он, прямо как воспитанный, стоял, приложив руку к груди.
– Я должен ехать в штаб. Позже выйдите на связь со мной. Всего вам доброго.
Меня задел командирский тон майора. Он всё еще думает, что мы простые солдаты. Значит, еще раз придется ударить его по больному месту.
– Уважаемый! Если у вас есть ко мне дело, свяжитесь со штабом берегового отряда или с Амиром!
Майор не ожидал такого ответа. Медленно он вновь сел на свое место в джипе, и солдат-водитель тут же тронул машину с места. Черная похожая на кнут антенна джипа закачалась маятником, и джип уехал.
«Ничего не ответил. Ясно, что всё еще не простил мне того первого дня. И к чертям!»
– Что случилось? Уж очень он нахмурился!
Платя той же монетой, что и майор, я не ответил Парвизу. Он тронул свой фургон, начал насвистывать. Тот же мотив, что на посту, в окопах, он свистит ночи напролет. Я подумал о джипе майора. Вот это машина! Как бы мне хотелось иметь такой джип, выкрашенный леопардовыми маскировочными пятнами! С этой антенной, с этим дополнительным бензобаком, с лопатой и топором возле водительского места. В реальности же у меня сейчас не было даже моего жалкого мотоцикла!
Тут Парвиз начал поворачивать руль, но я обеими руками помешал ему это сделать. Он затормозил.
– Что с тобой?
– Не сворачивай! Зачем туда поехал?
– Там еще один частный клиент. Черт побери! Ты мне дашь нашу работу делать или нет?
Я заколебался. С детства, с тех пор, как я узнал, что есть в городе такой квартал, я не только от самого этого квартала, я даже от окрестных улиц шарахался. И хотя после революции ликвидировали и большие стальные ворота, и весь этот закрытый район, а женщин увезли, – всё равно ни разу я сюда не зашел.
А Парвиз въехал прямо в этот квартал. Здесь рядами выстроились маленькие старые домики, не имеющие никакой особенной формы. Казалось, и строились-то эти домики, как и весь район, лишь для мгновений нездорового наслаждения. Никакие стандарты не соблюдались, разве что все дома имели четыре стены и большие окна. И мужчины, входившие в этот район, недолго продолжали в нем свой путь: несколько шагов в одном из тупичков, выбрать, в какой дом свернуть, а потом…
Я закрыл глаза и непроизвольно притронулся к своей правой ноге. Почему, хотя столько лет прошло, я всё помню то место на ноге, по которому пришелся удар дубинки сторожа? Я всё еще переживал те неприятные чувства, тот летний полдень, когда это случилось…
Дело было в парке, я шел, погрузившись в чтение книги, а несколько ребят моего возраста рвали цветы и сетью ловили красных рыбок в бассейне. И вот вопль, крик, топот ног удирающих мальчишек. Я поднял голову. Приближался сторож парка. Его свирепые глаза так напугали меня, что я, не рассуждая, тоже бросился бежать. Мальчишки впереди, я за ними. Они бежали быстро и легко, а я, с книгами под мышкой, еле-еле. Они ловко перемахнули через ограду парка, а когда я полез следом, книги упали на землю. Я не то что услышал, а всем существом своим почувствовал глухой стук книг о дорожку парка. Остановился, обернулся. Эти книги я нес в школу. Сторож уже был в нескольких метрах от меня, книги между ним и мною. Я бросился всем телом, словно нырнул, на книги, но нога сторожа уже топтала их…
– Эй! Социальный работник!
Деревянная дверь одного из домов приоткрылась, и оттуда кто-то отдает Парвизу две пустые миски. Затем из той же двери показалась непокрытая женская голова. Я открыл рот от изумления. Впрочем, женская голова быстро исчезла. Судя по волосам с проседью, женщине было лет сорок пять – пятьдесят. А может быть, я ошибся, и это был длинноволосый мужчина? Я вышел из фургона. Парвиз там, в кузове, накладывал еду в две миски. Я спросил его:
– Это была женщина?
Он не ответил. Закончив с мисками, он развернул красную пластиковую пленку, в которой лежал хлеб, и достал три лепешки. Положил их сверху на миски – от отсутствия воздуха внутри пленки этот хлеб почти превратился снова в тесто.
– Я спрашиваю, женщина это?
Он посмотрел на меня искоса, всё еще медля с ответом. Так никогда я и не мог запомнить и различить, который глаз у него искусственный, а который настоящий.
– Нет, лягушка! Естественно, женщина.
Значит, я не ошибся. Но что делает женщина в этом квартале? В осажденном городе? Мои мозговые клетки начали напряженно работать.
«Наверное, вне этого города у нее нет родных и близких. Но почему при таком количестве пустых домов в городе она поселилась именно здесь? В этом бесстыжем квартале?»
С детства я чувствовал, что всё в этом квартале, все его дома как бы покрыты налетом разврата и подлости.
Парвиз, с мисками в руках, соскочил из кузова на землю. Миски были небольшими, и нельзя было сказать, что в них – пищи на двоих. Значит, женщина живет здесь одна. Вот ее руки высовываются из-за двери и забирают миски.
– Вечером ужин вот этот мой друг привезет. На ужин котлеты, для них миски не нужны.
Дверь захлопнулась, и Парвиз посмотрел на меня со своей обычной скрытой улыбкой. Я ему ничего не сказал. Лучше не затевать с ним спор, а выждать. Всё равно всё решится в штабе берегового отряда, и я уже сейчас предвкушал, как получу мотоцикл, а вместе с ним – спасение от Парвиза, кухонной машины и частных клиентов… И я даже улыбнулся сейчас, представив, как я сажусь на мотоцикл – и адью!
– Опять в раздумьях? Тебе немного осталось до этих клиентов: глядишь, скоро мне и тебя придется кормить!
– Едем в штаб дивизии!
– А как насчет еды ребятам?
– Ты с самого утра разъезжал непонятно где, о них не думал. А теперь вспомнил? Поедем, узнаем, чего хочет майор.
– Ладно, поехали. Но на пять минут, не больше. Не приведи Господь, если увидишь чай и захочешь с ними почаевничать! По-быстрому, иного я не допущу!
Между тем уже некоторое время у меня крутился вопрос в голове. Причем явно Парвиз был единственным, кто на него мог ответить. Быть может, одним из главных различий между мной и им было то, что он как бы принимал людей в том состоянии, в котором они находились, и для него не важно было ни их будущее, ни прошлое. А я – совершенно наоборот – всегда имел проблемы от невероятного любопытства.
– Почему же они в мечети-то не получают питание?!
Глава 3
Я взглянул на небо. Если пойдет дождь, пожар на нефтеперегонном заводе может пойти на убыль.
– Почему же они в мечети-то не получают питание?
– Здравствуйте! Опять за свое. На три-четыре дня позаботиться об этих несчастных, а столько вопросов? Вместо этой болтовни лучше запомни хорошенько: завтра день мороженого! Мороженого!
Он резко повернул руль, трогая с места машину. Мне нужно было продолжать молчать, чтобы реальный ответ на все свои сегодняшние фокусы он получил в штабе отряда. Вот тогда я освобожусь от господина Парвиза и займусь своей работой, а он останется со своими бачками и поварешками.
Я окинул взглядом этот квартал разврата. Скорее бы уж фургон выехал отсюда прочь, чтобы нигде, даже на донышке души, не осталось ничего от вынужденного визита в этот район…
Вот и конец квартала. Металлические столбы ворот еще стоят на месте, а сами ворота после революции сорвали с петель и убрали прочь. Но, несмотря на следы осколков, крупных и мелких, несмотря на работу времени, всё еще был различим прежний густо-синий цвет этих стен и столбов. Именно тут сидели сторожа и порой почтительно вставали перед знакомыми им богатыми посетителями, однако в душе злорадно улыбались: столько внешнего благообразия, а на деле – рабство у полового греха; человек входит, прямой и гордый, ступая с силой, а после судорожного рывка часовой стрелки выходит согбенный, двигаясь медленно…
А вот следы от вывески, очень большой, показывавшей часы работы квартала. Цифры были настолько крупными, что я не раз видел их издалека, после того зловещего знакомства со сторожем в школьные годы; они были видны всем прохожим и проезжим и помнились мне до сих пор:
7-00 – 14–00
16–00 – 22–00
Семь утра, то есть время второго фабричного гудка, по которому рабочие нефтезавода начинали трудиться. А днем у женщин был лишь двухчасовой перерыв…
Что они делали в эти два часа? Наверняка они обедали. Что ж, полчаса на обед. Что потом? Еще полтора часа отдыхали до прихода клиентов? Или думали о своих возлюбленных, которые обманули их? Думали о своих подрастающих или неродившихся детях? Совершали омовение, расстилали молитвенный коврик здесь же, рядом с грязным матрацем? Надев белый платок с цветочками и склонившись в молитве, лили слезы, и слезы, и слезы… И так до 16.00, когда вновь стальные ворота со скрежетом отворялись, и звенел колокол начала второй смены, и вновь сторож принимался за свою работу…
А, может быть, этот сторож всего лишь нес караульную службу, как я сейчас?
…Свиста снаряда я не слышал. Ворота квартала исчезли в белом дыму, и ветровое стекло превратилось в танцующие осколки, и одновременно страшный и неожиданный удар взрыва…
Я бросился на пол кабины и в этот миг почувствовал на лице фонтан горячей жидкости, а также давление тела, в котором, хотя глаза мои были плотно закрыты, я сразу узнал тело Парвиза – по тому, с какой стороны оно навалилось; и машина резко дернулась, отчего я еще больше скрючился. Невыносимый звон наполнил оба мои уха. Но этот звон был вовсе не важен. Мне следовало как-то уменьшить давление на меня Парвизова тела. Но что-то мешало это сделать. Я высвободил руки и отжимал его корпус. Он даже не шелохнулся.
– Парвиз!.. Парвиз, ответь!
Он не отвечал. В глазах у меня было черно. Тыльной стороной ладони я начал прочищать глаза: они, как и всё лицо, были залиты кровью. Теперь и руки были в крови. Тело Парвиза заклинило между рулем и моим телом. Изо всех сил я пытался как-то перевернуться. Но мешало тело Парвиза, как бы многократно увеличившее свой вес. Я вытягивал руки, пытаясь ухватиться за что-нибудь внутри машины. Нужно было как-то вывернуться…
Спокойно, медленно я выполз из-под Парвиза. И тут же повернулся к нему – обследовать. На его лице и голове не видно было ранений. Я ощупал его тело. Под нижним левым ребром было горячо от крови. Осколок вошел в его левый бок и, пройдя под ребрами, вышел справа; из этой раны с правой стороны его тела и лилась на меня его кровь, заставив меня ошибочно думать, что я сам ранен.
Глаза его были неподвижны, голова болталась на шее. Вдруг я увидел его зубы и белую пену, похожую на сливочное мороженое, покрывавшую его губы. Зубы его были стиснуты. Дыхание! Он не дышал! Изо всех сил я сунул пальцы за его щеки и нажал. С огромным усилием разъединил его верхнюю и нижнюю челюсти. Погрузив пальцы в эту белую пену, я не давал челюстям сомкнуться. Его передние зубы впились в мои суставы, и их давление росло с каждой секундой. В то же время я ощутил на пальцах его горячее дыхание. Значит, он был жив!
Теперь нужно было остановить кровотечение. Но как? Я оглянулся по сторонам. Бесполезная надежда! Помощи ждать было не от кого. Каждый день с неба сыпались десятки больших и малых снарядов, и считаные оставшиеся в городе жители даже не оборачивались, чтобы посмотреть: что там уничтожено новым взрывом? Надеяться нужно было лишь на себя. Но как одновременно разжимать зубы и останавливать кровь?
Пришла в голову мысль. Из нагрудного кармана я достал свое удостоверение бойца сил самообороны – из толстого картона в пластике. Собственными зубами я сложил его в гармошку и сунул меж зубов Парвиза вместо своих пальцев. Теперь оставалось кровотечение.
Ударом ноги я открыл дверцу и спрыгнул. Земля и пыль взрыва уже осели, покрыв ровным слоем фургон и окружающее его пространство. Обойдя фургон спереди, я взялся за ручку водительской двери. Потянул эту дефектную дверцу обеими руками, и, на счастье, она открылась сразу, хотя и с обычным своим скрежетом. Подхватив Парвиза под мышки, я потащил его в кузов.
Нужно было поднять и уложить его там. Какой же он тяжеленный! Я затащил его на пол кузова головой к кабине. Прямо на полотняную скатерть, закрывавшую хлеб. Тут же я подумал о том, что хлеб будет залит кровью, и поскорее вытащил хлеб и скатерть из-под него. Да! Всё было в крови. Я бросил этот окровавленный сверток на бак с хорешем.
– Убит?.. Помощь нужна?
Голос был хриплым. Я обернулся. Неподалеку стояла женщина, возможно, та же самая!
– Жив! Но нужен кусок ткани: простыня, что-то, чем обвязать его живот…
Она подошла ближе и заглянула в кузов, словно хотела проверить мои слова. Потом опять отступила и быстрым движением сорвала с головы свой арабский платок. И лавина черных с проседью волос хлынула на ее плечи! Я застыл на месте.
– Бери! Разве ты не просил кусок ткани?
Я поскорее подхватил платок из ее рук. С ее точки зрения это был доступнейший кусок материи, который самым быстрым образом мог быть пущен в дело. Я затянул узлом платок на ране Парвиза. Спрыгнул из кузова и сел за руль. Включил зажигание. Машина дернулась вперед и встала!
На передаче?! Во время взрыва была включена скорость. Ставя ее на нейтральную, я подумал о других осколках, которые могли попасть не только в двери и окна фургона, но и в радиатор, и в двигатель. «А если осколок, пробив радиатор, вывел из строя систему охлаждения? А то и систему подачи масла, да и бензина?..»
Как только машина завелась, она въехала на тротуар, потом съехала с него. Нужно было срочно покинуть этот проклятый квартал…
В полуразбитом зеркале заднего вида мелькнул уменьшающийся силуэт женщины без платка, стоящей, подбоченясь. С каждой секундой она делалась дальше от меня, от Парвиза и от фургона. Удивительный день!
…Таким вот образом из наблюдателя и охотника за вражескими орудиями я превратился в водителя кухонной машины, оставшейся без ее прежнего хозяина…
Глава 4
Когда я вновь сел за руль, мне вспомнились последние слова Парвиза:
– Три-четыре дня позаботиться о них! Завтра день мороженого. Мороженого!
Я тяжело вздохнул. Невероятный день! К новому положению дел еще привыкать…
Повышение в должности: был наблюдателем за пушками и минометами, а стал… Я хлопнул по рулю ладонью.
«А если бы сегодня утром я не сел в этот фургон? Если бы я вообще не стал разговаривать с этим упрямцем, который сейчас лежит на реанимационной койке под капельницей, если бы я не поверил его сладким посулам?..»
Но дело было сделано, и смена обязанностей произошла. Водитель кухонной машины! Мне страшно было даже представить реакцию Асадоллы, длиннобородого минометчика, когда он увидит, как один из его наблюдателей орудует поварешкой на раздаче пищи. Когда после этого я вернусь на наблюдательный пункт и, как обычно, отдам команду: «Внимание! Прицел правее сто, меньше двадцать, как поняли?» – Асадолла обязательно расхохочется и ответит: «Иди-ка лучше своим делом займись, поваренок! Что на обед сегодня? Котлеты из баклажанов?»
Нет, это невыносимо. Любым способом нужно было избавиться от этого фургона! Кстати…
«Почему я раньше об этом не подумал? Ведь есть же отец Джавада, да помилует его Аллах! Вот он-то и может…»
Я должен буду поговорить с ним и со всем смирением упросить вновь сесть за руль фургона. Да, после неожиданной гибели его сына он отказался от этой работы, и всё же…
Ситуация как-то должна быть исправлена. А завтра я уже получу из ремонта свой мотоцикл…
«Провалились бы эти социальные клиенты! Инженер-кошатник вполне может получать, как люди, еду в мечети. До половины нашего солдатского пайка уходит на этих людей. Или взять эту сумасшедшую: я ей сказал, нужен кусок материи, а она тут же сорвала платок с головы, словно лишь предлога ждала. Но Парвиз – негодяй… Поделом ему, что вместо отпуска он получил три больших осколка, теперь на мозги мне не будет давить. Бог услышал мои молитвы…»
Я ехал в сторону штаба. Нужно накормить ребят. Но как быть со штабом дивизии?..
Я остановил фургон на улице позади здания главного городского банка, теперь занятого штабом дивизии. Улицу перегораживали мусорные баки, полные отходов: вот уже много дней солдаты не вывозили их. Две линялые собаки вяло рылись в мусоре. Когда я остановил машину, большая черная собака в испуге бросилась бежать, а собака поменьше, серого окраса, лишь вынула голову из пакета с мусором и посмотрела на меня. Я вышел из фургона и, как прикованный, уставился в ее глаза. Но она не реагировала и продолжала смотреть на меня. Я аж глаза вылупил: очень хотелось ее напугать. Но она – ни в какую! У меня сейчас было важное дело, а иначе, в обычных обстоятельствах, я, может, полчаса бы потратил на эту игру, но добился бы своего.
Полуденное солнце полностью завладело асфальтом улицы и всей округой. Я замахнулся на собаку, а она опять не шелохнулась. Вообще никакой реакции. Уже пройдя мимо, я резко повернулся в ее сторону. И опять никакого эффекта! Словно вообще меня не видит…
В будке стоял караульный солдат в каске и с винтовкой со штыком. Караульная будка вся, за исключением дверцы входа, была обложена мешками с песком. Эти мешки могли только остановить осколки, прилетающие издали, но взрыв даже легкой мины в нескольких метрах снес бы и будку, и солдата, и впечатал бы их в стену банка…
Часовой меня не остановил – это было необычно. Он проводил меня взглядом, когда я вошел внутрь. На всех стенах всё еще висела банковская реклама:
«Открыв туристический счет, вы всегда имеете деньги в кармане!»
«Счастье – это дальновидность, а будущее – в кредитах под залог вклада!»
Я вошел внутрь. Вот конторка банка, за ней рабочие столы составлены вместе, и на них разложена большая карта. Карта закрыта толстым стеклом, под которым видны магические пятна и полосы: наши позиции обозначены синим, вражеские – красным. Даже издали я увидел разрыв в красном поле, небольшой синий овал, который есть не что иное, как наш окруженный город!
Над столами склонились офицеры, среди них – майор. А еще один развалился свободно и держит двумя руками чашку с дымящимся чаем. У одного офицера на погонах блестели две массивные звезды; такая же, но одна, была на каждом погоне майора. После того первого столкновения, очень обидевшего майора, я прилагал все усилия к тому, чтобы не обратиться к офицеру, назвав его по званию ниже того, которое он реально имеет. При этом я помнил, что чем больше звезд, тем – наверняка – выше звание.
Я медленно наполнил грудь воздухом и перевел дух.
– Господин майор!
Все посмотрели на меня, и в их взглядах выразилось изумление. Майор с озабоченным видом что-то указал им на карте и пошел ко мне, обогнув конторку в передней части комнаты. Немного поколебавшись, предложил мне сесть на один из металлических стульев для посетителей.
Мы сели друг против друга, и я взглянул ему в глаза. А он в мои глаза вовсе не смотрел. Проследив за его взглядом, я понял причину его замешательства. Вся моя одежда была в высохшей крови Парвиза. Я должен был объясниться:
– Тот самый водитель кухонного фургона… Он был ранен после вашего отъезда.