Хроника времени Гая Мария, или Беглянка из Рима. Исторический роман
- -
- 100%
- +
– Но я никогда не говорил, что Леторий был другом Требация, – возразил Клодий. – Напротив, оба они друг друга на дух не переносили. Леторий был из окружения Гракха, а Требаций числился в дружках у Фульвия Флакка, который и сам вел себя разнузданно, и люди его были отпетыми мерзавцами, готовыми на все. Они-то и погубили Гракха своим неистовством, особенно Требаций, подстрекавший и Фульвия, и Гракха действовать не иначе, как с оружием в руках, пока оптиматы не оправились от страха и сами не перешли в наступление. В тот самый день, когда сторонники Опимия222 из числа народных трибунов созвали плебейскую сходку и уговаривали народ упразднить законы Гракха, Фульвий Флакк явился на Капитолий в окружении большой толпы своих приверженцев. Жертвоприношение перед началом собрания проводилось наспех. Вокруг царил невообразимый шум. Больше всех возмущался Фульвий Флакк, который обрушился с руганью на трибунов, называя их предателями плебеев и прихвостнями оптиматов. И тут ликтор Квинт Антулий, убиравший с алтаря внутренности животных, довольно злобно крикнул толпившимся вокруг фульвианцам: «А ну, дайте дорогу порядочным людям, вы, негодные граждане!». Стоявший рядом Требаций первый схватил его за горло. Ликтора оттащили от алтаря и закололи кинжалами. А Фульвий даже пальцем не пошевельнул, чтобы унять своих головорезов…
– Убийство на самом Капитолии! – воскликнул Приск. – И после этого еще ругают Опимия за то, что он навел порядок в городе силой оружия!..
– Как будто не на Капитолии оптиматы убили Тиберия Гракха, – вмешался Минуций, который внимательно слушал рассказ Клодия. – Убили, несмотря на то, что он был в должности народного трибуна и обладал священной неприкосновенностью! А тут какой-то Антулий, простой ликтор, наемник! Он, может быть, не заслуживал смерти, но сам подал достаточный повод к расправе…
– О чем вы толкуете? – усмехнулся Клодий. – Опимий так или иначе нашел бы предлог, чтобы заставить сенат принять постановление о чрезвычайных консульских полномочиях. Что касается убийства Антулия, то сам я был свидетелем той комедии, которую Опимий на следующий день разыграл перед сенатской курией. Он специально нанял людей, чтобы они в разгар дня пронесли на носилках через весь Форум обнаженное тело Антулия, оглашая площадь горестными воплями и рыданиями. Когда носилки поравнялись с курией, Опимий, сделав вид, что он совершенно непричастен к этому представлению, вышел вместе с сенаторами на площадь, и все стали ужасаться, будто случилось великое и страшное несчастье. Из толпы стали раздаваться крики, призывающие к мщению. Другие требовали чрезвычайных мер по спасению республики. Но и сторонники Гракха не менее бурно протестовали против этого, что, конечно, не помешало Опимию убедить сенаторов принять постановление о вручении ему неограниченной власти для наведения в городе порядка. Опимий велел сенаторам вооружаться и, кроме того, оповестил всадников, чтобы на следующий день с рассветом каждый из них привел с собою двух вооруженных рабов, назначив местом сбора Капитолий. А Гракх и Фульвий, как только об этом стало известно, тоже призвали к себе рабов, обещая им свободу. Требаций по приказу Фульвия привел ночью на Форум вооруженный отряд, но на рассвете Опимий бросил на него своих тяжеловооруженных, а также наемных критских стрелков из лука. Наемники больше всего внесли смятения в ряды людей Требация. Спасаясь от их стрел, они отступили на Авентин, занятый сторонниками Гракха и Фульвия. Но поражение отряда Требация поколебало мужество многих из них, к тому же Опимий через своих глашатаев объявил о прощении тех, кто добровольно сложит оружие…
– Это было обманом, потому что оптиматы и безоружных резали, как баранов, – заметил Минуций.
– По истечении срока ультиматума, – продолжал Клодий, – Опимий двинул на Авентин все свои силы. Фульвий и Требаций сопротивлялись отчаянно. Но какое там! Фульвий был вскоре убит, а Гракх уже хотел покончить с собой прямо в храме Дианы, где он оставался с кучкой своих приверженцев. Однако верные его друзья Помпоний и Леторий вырвали у него из рук меч и уговорили бежать. Тогда Гракх, опустившись на колени, простер руки к статуе Дианы и молил ее о том, чтобы римский народ был наказан за неблагодарность и предательство вечным рабством, потому что народ явно изменил ему, как только было объявлено освобождение от наказания…
Клодий остановился, отпил вина из кубка и снова заговорил:
– Гракх при спуске с Авентина подвернул ногу и бежал хромая. Помпоний же, увидев, что преследователи близко, остановился в Тригеминских воротах и крикнул Леторию, Гракху и его рабу Эвпору, чтобы они бежали дальше, а сам повернулся лицом к толпе преследователей и с мечом в руке некоторое время сдерживал их, пока не был убит. Тем временем беглецы уже были на Сублицийском мосту. Здесь Леторий, словно подражая Горацию Коклесу223, вступил в бой с преследователями и, прежде чем его пронзили мечами, многих из них переранил, доблестно сражаясь…
– Луций Беллиен потом всем доказывал, – перебил публикана Вибий Либон, – всем доказывал, что именно от его руки пал Леторий и что сам он сбросил его тело с моста в Тибр…
– Что ж, Беллиен получил по заслугам, – сказал Минуций. – С какой стати нам оплакивать этого оптимата, руки которого обагрены кровью столь достойного гражданина…
– Ну что ты такое говоришь, – остановил гостя Волкаций. – Речь ведь идет о магистрате высокого ранга, убитом подлыми разбойниками…
– Скажи лучше бывшими римскими гражданами, – с жаром возразил Минуций, – жертвами произвола тех, кто отнял у нас свободу и правит нами, как им заблагорассудится, уже восемнадцать лет. Три тысячи человек перебито в один день только за то, что они хотели восстановить законную справедливость! А скольких осудил на изгнание неправедный суд? Лишенные родины и средств к существованию, эти несчастные вынуждены заниматься морским разбоем, но разве мы, римляне, испокон веков не занимаемся самым настоящим разбоем? Разве не грабежом добыты сокровища, которые мы видели вчера во время триумфа? Или сам Ромул не был царем разбойников?..
– О, да простит нас Квирин за то, что нам приходится это слышать! – воздев руки и подняв кверху глаза, произнес Волкаций.
Все остальные отнеслись к словам Минуция с явным неодобрением. Гракхов чтили преимущественно в пролетарской среде. Большинство добропорядочных граждан с высоким имущественным цензом считало обоих братьев-реформаторов и их сторонников виновными в мятеже против государства.
– Ты, Минуций, может быть, в чем-то и прав, – рассудительным тоном заговорил Клодий, – но среди приверженцев Гракха уж слишком много было всяких негодяев, которые не столько помогали ему, сколько вредили…
– Ну, а как же ты сам уберегся, Клодий? – не без ехидства полюбопытствовал Приск. – Не может быть, чтобы ты держался иных взглядов, чем твой отец, известный своей дружбой с Гракхами?
Клодий не очень ласково покосился на молодого человека.
– Юноша! В то время я действительно держался… за одну красотку, которая жила в Каринах224… там было за что подержаться, – ответил Клодий, вызвав легкий смешок присутствующих этой фривольной игрой слов. – Я проводил у нее все свободное время, а не шатался по Форуму, как другие. Какое мне было дело до каких-то оборванцев с Эсквилина и Авентина или этих спесивых дураков с Палатина! Я был молод и жил в свое удовольствие. Мой отец, хотя он и сочувствовал братьям Гракхам, всегда говорил мне, чтобы я пореже бывал на плебейских сходках, слушая всяких крикунов. Он словно предчувствовал, что все это добром не кончится…
– Это правда, что твой отец пострадал из-за Папирия Карбона225, которого он укрыл в своем доме, спасая его от расправы? – щуря свои маленькие глазки, спросил Габиний Сильван.
– Увы, это так! Но, не думайте, отец мой не был участником мятежа. Это был достойнейший человек, за что и поплатился. Если бы он поступил, как клиент Фульвия Флакка, поначалу спрятавший патрона у себя в мастерской, а потом выдавший его убийцам, то жил бы и здравствовал по сию пору, не умер бы на чужбине в нужде и отчаянии. Отец приютил Карбона как близкого друга, потому что знал, что тот давно уже не был сподвижником Гракха, но враги Карбона, пока шла бойня в Риме, искали его повсюду, чтобы убить. Позднее, когда страсти поутихли, Карбон выставил свою кандидатуру в консулы, и народ его избрал. Оптиматы, скрипя зубами, целый год терпели его, пока он был в должности, а сами готовили против него судебный процесс и, когда он стал честным человеком, обвинили его как соучастника гракхианского мятежа. Отец по этому делу должен был проходить свидетелем, но Карбон неожиданно для всех перед самым судом покончил самоубийством. Он это сделал ради детей, потому что не надеялся на оправдание и боялся конфискации имущества. Отца же моего из свидетеля превратили в обвиняемого – укрывателя мятежника… Бедный отец! В один день он лишился всего, что имел – родины, имущества, семьи. Он удалился в Сицилию. Там я нашел его, уже больного и немощного…
– А что же негодяй Требаций? – спросил Дентикул. – Как ему удалось избежать справедливого возмездия?
– Он спасся, потому что действовал как истый разбойник. Если сравнить с ним беднягу Гракха, то последний, убежав за Тибр, тщетно упрашивал всех встречных дать ему коня, пока его и Эвпора не догнали и не убили преследователи. А Требаций и его дружки пробились на конный двор, что у Раудускуланских ворот, избили трактирщика и его рабов, потом захватили лошадей и умчались в Остию…
– Теперь Требаций и другие римские изгнанники обосновалась на Крите, построили там крепость и принимают к себе бродяг со всего света, – сказал Либон.
– Житья не стало от них, – пробурчал Сильван. – Дорожает зерно. А знаете, почему? Пираты то и дело перехватывают хлебные грузы. Переезды по морю сделались опасными…
– О чем только думают в сенате! – воскликнул Приск. – Неужели могущественный Рим не в состоянии справиться с каким-то разбойничьим отребьем?
– Оратор Марк Антоний226 обещает очистить море от пиратов, если его изберут претором и предоставят особые полномочия, – сообщил Либон.
– Пока Италии угрожают кимвры, ни о какой войне с пиратами не может быть и речи, – возразил Минуций.
– О, ради всех бессмертных богов! – протестующе поднял руки Волкаций. – Ни слова больше о кимврах! Только настроение себе испортим, а заодно и аппетит…
Волкаций щелкнул пальцами и прикрикнул на рабов:
– Эй, лентяи! Забыли о своих обязанностях? Почему в кубках пусто?
В то же время он сделал знак сидевшему в дальнем углу флейтисту, и вскоре по триклинию разлились нежные звуки флейты.
Гости повеселели и в очередной раз осушили свои кубки.
Немного погодя в комнату вошли три молоденькие прислужницы в коротких до неприличия греческих хитонах с многочисленными мелко заглаженными складками. В руках девушки держали подносы, на которых дымились горячие блюда.
Девушки были прехорошенькие. Сотрапезники разом прекратили свои разговоры и впились взорами в полуодетых красавиц, в то время как они легко и проворно расставляли на столе блюда с кушаньями. Всем собравшимся хорошо известно было пристрастие хозяина дома к красивым рабыням, которых он охотно скупал, не жалея денег. И это было неудивительно. Волкаций особенно не скрывал, что занимается сводничеством, не видя в этом ничего предосудительного. В числе нескольких принадлежавших ему доходных домов один был известен на весь город как перворазрядный лупанар227, где развлекались очень богатые люди.
Самой старшей из трех девушек не было и двадцати лет. Особенно бросалась в глаза необычная красота одной из них, белокурой и светлокожей. Ростом она была чуть повыше остальных и сложена безупречно. Короткий голубой хитон, скрепленный на ее левом плече серебряной фибулой, оставлял почти открытой молодую прелестную грудь и едва прикрывал стройные бедра. Золотистый цвет волос и нежная белизна кожи выдавали ее кельтское или германское происхождение, но в мягких и правильных чертах юной красавицы больше было, пожалуй, от галлогречанки, чем от уроженки суровых заальпийских лесов. Ее большие темно-серые глаза, опушенные стрелами длинных ресниц, таили в себе тот особенный родниковый холодок, который так присущ был малоазийским галаткам. На нее чаще, чем на других девушек, тоже очень привлекательных, обращались чувственные взгляды большинства гостей.
– Откуда у тебя такая? – спросил Клодий, повернувшись к Волкацию.
– Ты имеешь в виду вон ту, золотоволосую? – кивнул Волкаций в сторону девушек. – Правда, хороша? Досталась мне почти что даром… И знаешь, от кого? От Аврелия, гладиаторского ланисты. Ты с ним знаком. Он сам предложил мне ее взамен своего проигрыша.
– Она доморожденная? – осведомился Клодий.
– Аврелий рассказал мне, что мать ее родом была из Галлогреции228 и поначалу принадлежала сенатору Ювентию Тальне, ныне покойному. Видимо, мать в его честь назвала дочку Ювентиной…
– Ты хочешь сказать, что сенатор больше всех постарался, чтобы эта красотка появилась на свет?
– Вполне возможно.
– Она говорит по-латыни?
– Не хуже, чем законнорожденная дочь сенатора. Кстати, греческий она знает тоже благодаря матери, которая, видимо, была более гречанка, чем галатка. Не хочешь ли послушать, как она декламирует греческие стихи?
– Ну, если голос у нее такой же красивый, как и она сама.
Волкаций поднял вверх руку и щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание молодых рабынь, которые, сделав свое дело, уже собирались покинуть триклиний.
– Вы обе можете идти, – махнул он рукой двум темноволосым девушкам. – А ты, Ювентина, отдай им свой поднос и подойди сюда.
Глава шестая
НЕВОЛЬНИЦА
– Ну-ка, Ювентина, прочти нам что-нибудь по-гречески, – обратился к девушке Волкаций, когда она подошла к нему. – В прошлый раз ты читала гостям стихи этой поэтессы… как ее…
– Сапфо229, – напомнила Ювентина, с усмешкой взглянув на господина.
– Ну да, Сапфо… конечно, Сапфо. Надо признать, это греческое имя нелегко выговорить… Итак, прочти нам… немного, всего несколько строк, чтобы вот этот господин мог оценить твой голос и твое греческое произношение.
Ювентина вздохнула и прочла нараспев, стараясь четко озвучивать окончания слов:
Я негу люблю,Юность люблю,Радость люблюИ солнце.Жребий мой – бытьВ солнечный светИ в красотуВлюбленной.Я роскошь люблю;Блеск, красота,Словно сияние солнца,Чаруют меня…Кроме Минуция, почти в совершенстве изучившего греческий язык еще в ту пору, когда он со всем жаром юности был влюблен в гречанку Никтимену, а также Клодия, который много лет занимался откупными делами в Сицилии230 и кое-как мог изъясняться на языке эллинов, больше никто из присутствующих не понял и нескольких слов, произнесенных девушкой. Зато, пока она декламировала строки великой уроженки Лесбоса, все имели возможность разглядеть, что зубы у нее один к одному – ровные и белые, как жемчужины.
– Если ты не против, – сказал Клодий, обратившись к Волкацию, – я поупражняюсь с ней по-гречески.
– О, сколько угодно!
И Клодий заговорил с девушкой, нещадно коверкая каждое греческое слово.
– Твоя мать была галаткой? – спросил публикан, бесцеремонным взглядом ощупывая всю ее фигуру.
– Да, господин, – коротко ответила Ювентина, тоже переходя на греческий язык.
– Ты умеешь читать, писать?
– Могу читать, но писать не пробовала… разве что палочкой на песке.
– Но ты девушка способная. Если умеешь читать, то и писать научишься. Главное, ты свободно говоришь на латыни и греческом. Это как раз то, что мне нужно.
Девушка взглянула на публикана с беспокойством.
– Ты… собираешься купить меня? – с запинкой спросила она.
– А что тебя смущает? Разве я хуже твоего плешивого господина? Или ты его так любишь, что тебе не хочется с ним расставаться?
Ювентина потупилась.
– Я слышала, что жена твоя очень дурно обращается с рабынями, – произнесла она сквозь зубы.
– Откуда тебе это известно? – нахмурился Клодий.
– Мне рассказала об этом одна из служанок твоей жены. Я случайно познакомилась с ней в Паллацинских банях и обратила внимание на то, что грудь девушки исколота булавками – это твоя жена истязала ее за ничтожную провинность. Девушка также рассказывала, что госпожа то и дело приказывает сечь рабынь розгами и даже подвешивать на ночь к кресту…
– Меня это не касается, – прервал публикан Ювентину. – Я давно уже не вмешиваюсь в дела своей жены, а ее не интересуют мои. Можешь быть спокойна, жена и знать о тебе ничего не будет. Я отправлю тебя в Сицилию. Не пожалеешь. Там прекрасный климат, море. Тепло даже зимой. Не то, что в Риме с его наводнениями и лихорадкой…
– Ну, что? – спросил Волкаций, прервав свой разговор с Сильваном и поворачиваясь к Клодию. – Как ты ее находишь?
– Ты прав, она почти настоящая гречанка.
– Что за грудь! Что за ножки! – со вздохом сказал Сильван, не спуская с девушки пожирающего взгляда.
Волкаций жестом руки разрешил Ювентине удалиться, и та поспешила к дверям триклиния.
Клодий проводил ее стройную фигуру глазами коршуна, упустившего добычу.
– Бедный Клодий, – язвительно произнес Сильван. – Эта девчонка, кажется, лишила тебя покоя. А ты попроси хозяина – он уступит ее тебе на нынешнюю ночь, – подмигнул он Волкацию. Но тот строго его осек:
– Не говори лишнего, Сильван. Сам-то ты прекрасно знаешь, что Ювентина у меня на особом счету – и ни тебе, сколько бы ты ни клянчил, ни кому-либо другому я ее не отдам… Эта девушка очень тонкая штучка, – продолжал он, обращаясь к Клодию. – С виду она скромна и послушна, но вполне способна закатить скандал, подобный тому, каким ославила в прошлом году прежнего хозяина…
– Это верно, – подтвердил Сильван, отхлебывая вино из своего кубка. – Ланиста Аврелий готов был растерзать ее на части…
– А в чем, собственно, дело? – с интересом спросил Клодий.
– Видишь ли, Ювентина с самого рождения росла в его деревне, – начал рассказывать Волкаций. – У Аврелия есть небольшая вилла близ Альбанского озера. Говорят, доход от нее ничтожный. Аврелий туда редко наведывается, да и то лишь для того, чтобы подросших молодых рабов брать с собой в Рим – обучать гладиаторскому искусству. О, теперь его школа на Квиринале лучше любой другой во всей Италии!.. И вот как-то в один из своих приездов в имение, увидев Ювентину в полном цвету, Аврелий рассудил, что зрелой девице нечего пропадать в деревне, и привез ее в город. Надо сказать, он не только своих рабов, но и рабынь держит, как говорится, в гончей форме, используя их в виде наград своим ученикам, отличившимся на арене. Для Ювентины он тоже решил не делать исключения, хотя на таких красотках, как она, умные люди делают немалые деньги. И вот он приказывает девушке идти в школу, с тем чтобы та отдалась там какому-то гладиатору, который провел удачный бой. Но не тут-то было! Ювентина заупрямилась. Аврелий приказал высечь ее розгами. Но она и после этого не смирилась, бросилась на Форум и припала к ногам народных трибунов…
– Вот глупая!231 – усмехнулся Клодий.
– Ты прав. Она добилась лишь того, что трибуны, пожалев девушку, вызвали Аврелия к себе, попеняли ему на то, что он принуждает рабыню к разврату, а тот вне себя от ярости, вернувшись домой, приказал подвергнуть жалобщицу бесчеловечным пыткам…
В это время остальные сотрапезники были заняты беседой о новом преторе Сицилии.
– Лучше спросите у меня! Уж я-то знаю всю подноготную о любом из отцов-сенаторов! – хвастливым тоном заявил Вибий Либон. – Что же касается Публия Лициния Нервы232, то я не раз проворачивал с ним дела, правда, через его отпущенников…
– Я о нем всякого наслушался, пока был в Нумидии… Что он за человек? – хриплым голосом спросил Марк Тициний, лицо которого побагровело от выпитого вина.
– Мерзавец, каких мало! – изрек Дентикул.
– Он, говорят, здорово поистратился, чтобы добиться городской претуры, – заметил Приск.
– Только не думайте, он не из тех, кто расточает свое состояние в надежде, что ему поставят бронзовый памятник, – продолжал Либон. – О нет! Теперь, когда он заполучил в свои руки этот лакомый кусок – прощай, Тринакрия233! Провинция богата, а Нерва отличается неимоверной алчностью и пойдет на любые злоупотребления, лишь бы вернуться в Рим богачом… А ты, мой милый, – обратился он к центуриону, – если хочешь получить место в его преторской когорте, проси совета и помощи у нашего уважаемого Клодия, он с ним лично знаком… Послушай, Клодий! – окликнул Либон публикана. – Прости за беспокойство, но вот у нашего друга Тициния возникли кое-какие трудности, и ты бы мог ему помочь…
– Помочь? Я? – Клодий уставил на Либона непонимающий взор.
– Речь идет об этой злополучной истории с капитуляцией легионов Авла Постумия под Сутулом и о том, что брат Тициния…
– А, знаю, слышал…
– Так вот, хотя Тициний совершенно непричастен к преступлению брата, его преследуют родственники Спурия и Авла Постумиев, строят ему всякие козни…
– Положение мое усугубилось тем, что в пятый легион, где я служу, назначили военным трибуном старшего сына Спурия Постумия, – мрачно сообщил центурион и, помолчав, добавил: – Он уже пообещал мне веселую жизнь на весь оставшийся срок службы.
– И чем же, по-вашему, я мог бы помочь? – произнес Клодий, вопросительно глядя то на Тициния, то на Либона.
– Ты ведь, я знаю, в близких отношениях с Нервой, – сказал Либон. – Тебе ничего не стоит замолвить перед ним словечко… ну, чтобы он взял Тициния с собой в провинцию.
– Вчера я виделся с ним на Форуме, – раздумчиво сказал Клодий. – Он сказал мне, что отправится в Сицилию не раньше, чем закончатся общественные зрелища…
– Это на него похоже, – рассмеялся Либон. – Нерва никогда не бывает настолько занят делами, чтобы забыть об удовольствиях…
– Да, клянусь Юпитером Статором! – с неистовой радостью вскричал Дентикул. – Завтра мы вдоволь насладимся и конными скачками, и колесничными бегами, и гладиаторскими играми!..
– Хорошо, я поговорю с Нервой, – немного помедлив, сказал Клодий, обращаясь к Тицинию. – Обещаю тебе.
– О, я буду так тебе признателен! – обрадованно воскликнул центурион.
Между тем рабы убрали со стола грязную посуду, подготовив его к третьей перемене блюд.
В триклинии снова появились девушки с подносами в руках, а двое рабов поставили на середину стола огромное серебряное блюдо с семью жареными молочными поросятами – ровно по числу гостей.
Самому хозяину подали отдельное блюдо с мелкорублеными овощами – Волкаций страдал болями в печени и избегал жирной пищи.
Гости принялись за еду, воздавая хвалу искусству повара и щедрости хозяина,
– Ты говорил, что она обошлась тебе недорого… И во сколько, если это не секрет? – спросил Волкация Клодий, искоса поглядывая на Ювентину, которая в это время по указанию домоправителя помогала мальчикам прислуживать за столом, подавая гостям кушанья и кубки, наполненные вином.
– Кто? Ювентина? – переспросил Волкаций. – О, этот мясник Аврелий явно продешевил! Он проиграл мне около четырнадцати тысяч сестерциев. Но что понимает в женщинах гладиаторский ланиста, грубая душа, погрязшая в мерзких казармах своей школы? – с презрением воскликнул он.
– Уступи мне ее. Я заплачу тебе вдвое больше.
– Продать Ювентину? Это невозможно.
– Подумай, Волкаций, это же больше, чем талант. Никто теперь не дает столько за женщину…
– Не проси, Клодий, Ювентину я не продам…
– Хорошо, даю два таланта, – терпеливо произнес Клодий.
– Клянусь Кастором, неплохая цена за девчонку! – не удержался от возгласа Сильван и подмигнул хозяину дома.
Но лицо Волкация приняло непроницаемое выражение.
– Ювентина слишком дорога мне, не скрою, – сказал он твердо и, сделав паузу, продолжил: – Впрочем, если я и решусь расстаться с нею, то не менее чем за семь аттических талантов.
– Семь талантов! – изумленно вытаращил глаза Клодий. – Семь талантов за женщину?
– Кто это там говорит о талантах? – обернулся на голос публикана уже порядком захмелевший Либон. – Неужели сегодня ставки будут такими высокими?
– Если я не ослышался, – сказал Минуций, небрежно облокотясь на подушку, – наш добрейший Волкаций оценил эту девушку с чудесными золотыми волосами ровно в семь аттических талантов.
– Да это же более ста восьмидесяти тысяч сестерциев! Целое состояние! – воскликнул Тициний, алчно заблестев глазами.
– Он просто шутит, – сказал Клодий, пожимая плечами.
– Я не шучу, – спокойно произнес Волкаций. – Ювентина красивая и образованная девушка, свободно говорит на двух языках. Попробуй-ка найди еще такую…
– Семь талантов за девицу, которой еще вчера забавлялись ученики Аврелия! – в сердцах бросил Клодий.
– Вот беда! – насмешливо отозвался Волкаций. – Разве от этого у нее поубавилось красоты и грации? Вы только посмотрите, как легко, как изящно она ступает, какая у нее упругая грудь, какие стройные ноги. Не девушка, а медовый пряник! Она еще ни разу не забеременела и еще долго будет пленять своими юными прелестями, – не хуже, чем работорговец на рынке, расхваливал Волкаций прислужницу, которая то краснея, то бледнея от стыда под устремленными на нее со всех сторон беззастенчивыми взорами, застыла на месте и ждала решения своей дальнейшей участи.