- -
- 100%
- +
Что мне там делать? – сказал себе Юрий, облизав пересохшие губы. – Бред…
Странное чувство не покидало его до самого порога квартиры. Юра никогда не верил в знаки судьбы, а счастливые совпадения считал случайностью. Но сейчас просто не мог отделаться от ощущения, что один из меловых рисунков у подъезда, на которые наступил утром, теперь следует за ним по пятам, наточив нож.
Сесть бы в старенький хёндай, любимца дворовых котов (бывало, вернувшись с работы пораньше или забежав на обед, мужчина обнаруживал до пяти особей, греющихся на капоте и крыше), и уехать прочь.
Только сначала проверить масло и подкачать шины, – напомнил себе Юра, благодаря этой простой мысли вернувшись к реальности.
Придя домой (на часах было почти девять), Юра нашёл жену уткнувшейся в подушку. Она даже не переоделась, придя с работы, только распустила пояс блузки да скинула туфли. Из причёски выбилось несколько прядей; они выглядели как струйки крови. Кровать, никем не убранная с утра, похожа на распускающийся бутон белой розы.
– Что случилось? – шепнул он, дотронувшись до плеча.
Молчание. Алёнка дрыхла без задних ног.
Ей просто нужно отдохнуть, – подумал он. Пошёл на кухню, чтобы заварить большой чайник чая – такой, чтобы хватило на всю ночь. Несмотря на пренебрежительное отношение к всякого рода мистическим штукам, Юра будто предвидел, что, проснувшись через час с небольшим, жена усядется за компьютер и будет водить воспалёнными глазами по строчкам до самого утра.
Блог на livejournal.com. 14 апреля, 18:12. О том, где я всё-таки нахожусь.
…Я выспался днём и немного заставил голову работать. Постараюсь сделать этот вечер максимально продуктивным.
Итак, первый и самый насущный вопрос: как долго я смогу протянуть?
У меня есть кое-какие запасы еды… да, звучит странно для человека, который предпочитает вечером спустить в мусоропровод кусок сыра, забытый утром на кухонном столе. Ну, кроме картошки. Её я просто очень люблю. Это, если можно так сказать, запасы на чёрный день. Итак, прямо сейчас у меня в наличии:
– Банка тушёнки говяжьей, 400 грамм, 10 штук.
– Картошка сырая, в кожуре, 12 килограмм.
– Морковь корнеплод, 4 килограмма.
– Крупа гречневая, трёхлетней давности, 5 килограмм.
– Сахар, также 5 килограмм.
– Два мешка удобрений для моих растений. Не уверен, что его можно есть, хотя колумнея, декоративный перец и аглаонема после подкормки прут как на дрожжах.
С водой проблем нет – она течёт из крана. Когда совсем невмоготу, я иду в санузел и включаю везде воду. Просто сажусь на край ванны, положив подбородок на край раковины, смотрю и слушаю. Гул в трубах, звук слива, совершенство форм и кристальная чистота струи позволяет мне на время прийти в себя. Я чувствую, что всё ещё являюсь частью цивилизации.
Покажите мне того, кто сможет принести мне за воду счёт – я его расцелую.
У меня кончились сигареты. Все эти дни я пытался вести себя как мужик и ничего не писал об этом, но я едва сдерживаюсь, чтобы не разбить голову о то же стекло. Выгреб из пепельницы и докурил бычки – зная, что рано или поздно праздник завершится грандиозным похмельем. С некоторых пор стал замечать тут и там, на полу и на мебели, кучки пепла. Я курю исключительно на кухне, но, наверное, он остаётся на рукавах рубашки и на штанах.
Не хочу подводить итоги и что-то подсчитывать. Почему-то кажется, что умру я не от голода… скорее уж это будет тотальное и окончательное безумие.
Наведя шороху на продуктовых полках в чулане, я отправился исследовать квартиру. Представьте себя в моём положении и попробуйте как-нибудь на досуге. Сделаете массу незабываемых открытий. Всё вокруг иллюзорно – не в том смысле, что вы сможете гулять сквозь стены или что-то подобное, а в том, что господин своих вещей, властелин личного пространства может превратиться в скулящий где-нибудь в тенях за диванной спинкой комок ужаса. Нужно лишь проявить немного внимания.
Мне было некуда деваться, нечего делать. Так что это внимание я проявил.
Начал я с большой комнаты. Это помещение в пятнадцать квадратных метров, вытянутое, словно его раскатали скалкой. Просторное окно выходит в захламленный внутренний двор, где куцые деревца борются за жизнь с остовами советских автомобилей. Ещё вчера у меня появилась надежда, что кто-то из соседнего дома или просто какой-нибудь прохожий сможет меня увидеть. Поэтому я весь день проторчал у окна, принимаясь отчаянно махать руками, когда в поле зрения попадал кто-то из соседей по двору.
Купив эту квартиру (вместе с мебелью, гаражом-ракушкой и кучей рухляди в кладовой), я оставил всё как есть. Для бедного уборщика обставить с нуля новое жильё – невыполнимая задача, даже если учесть, что у меня осталась сдача после продажи квартиры в крупном городе. Обещаю тебе, читатель, если я не выберусь отсюда, последним постом в этом журнале я поведаю, где именно в квартире припрятаны деньги, чтобы ты, не дай Бог, не попортил мне подушки.
Так что выбор был невелик. Либо всё выбросить и спать на матрасе посреди огромной пустоты, либо довольствоваться тем, что есть.
Хотя…
Почему я оправдываюсь?
Мне просто не хотелось ничего менять. На момент совершения сделки я даже не удосужился выяснить, кто жил здесь до меня.
Риелтор, от которой я получил ключи и все сопутствующие документы, сказала, что здесь обитало какое-то семейство. Известная история: родители умерли, а дочери, должно быть, разъехались кто куда. Кажется, в тот момент она больше всего алкала лекарства от жизненных неурядиц: глаза были отчаянно-мутны, изо рта несло так, словно там скончалась дворняжка. «Вообще-то я работаю в Выборге, – сказала она. – Но профессиональные интересы нашей… э… компании распространяются даже на аренду котлов в аду. Приехала поездом, чтобы встретиться с вами. Через два часа обратный, а мне нужно ещё заскочить в «Горилку». Терпеть не могу поезда».
Я волен был избавиться от всего, начиная с раритетной ванны на львиных лапах и кончая личными фотографиями, письмами и рецептами от терапевта.
Я не был приверженцем «новой жизни с чистого листа». Если в квартире до меня кто-то жил – что ж, пускай, его вещи мне не мешают. Нарушив заповедь о сапожнике без сапог, я вытер везде пыль, выровнял покосившиеся фотографии (обнаружив на стенах под ними тёмные пятна: снимки висели на своих местах целую вечность), подклеил кое-где отставшие обои. Сейчас это ощущение притупилось, но тогда я думал, что люди, которые здесь жили, по меньшей мере… необычны.
Наверное, ничего странного в них не было. Просто я не имел счастья находиться в настоящей семье. Мои родители хоть и жили вместе, но были элементами совершенно разных углов в таблице Менделеева, отказываясь вступать в реакцию даже для того, чтобы выработать ДОМАШНИЙ УЮТ. Здесь же, судя по многочисленным фотографиям, бывшая хозяйка и её муж были отчаянно близки. Почти как сиамские близнецы. Они как будто вышли на минуту, скажем, прогуляться в ближайшем сквере, и уже никогда не вернулись. В шкафах висела одежда: женская и мужская в одной комнате, детская в другой. Через спинку стула небрежно переброшена жилетка с геометрическими узорами, которую, кстати, я теперь надеваю, когда решаю проветриться и сходить по приглашению городского главы вместе с остальными воинами кирпича, цемента и канализационных труб, на какое-нибудь мероприятие.
Собранный на треть пазл на журнальном столике. Пять зубных щёток в ванной – это не считая дюжины более старых в коробочке для всяких мелочей, вроде обмылков и оторвавшихся крючков. Несколько стульев, задвинутых под стол на высоких ножках. Герань, павшая смертью храбрых в борьбе с засухой, в большом горшке на окне. Позже я поменял её на живой экземпляр (с этого и началось моё увлечение домашними растениями). Коробка с недоеденными конфетами, твёрдыми, как речные камешки. Кружка с засохшим кофе. Так не умирают и не переезжают. Так уходят погулять.
Первые несколько дней меня мучили кошмары. Казалось, в замке вот-вот заворочается ключ, прежние хозяева как ни в чём не бывало начнут вытирать ноги о коврик перед дверью. Я привык жить в переносном смысле не снимая с головы шапку, готовый в любой момент покинуть помещение, и только по прошествии первого года струны, натянутые где-то глубоко внутри, начали наконец расслабляться. Со временем я почти сроднился с людьми на фотографиях, не раз ловя себя на том, что называю их про себя мамой и папой, а девочек – просто сёстрами.
Кто-то из вас сейчас наверняка покрутит пальцем у виска, но до недр комода я добрался только теперь. Сегодня, в 13:12, я вооружился щёточкой от пыли и начал по одной выдвигать полки, начиная с верхней.
Все вещи, которые приехали со мной в двух чемоданах, разместились в стенном шкафу, а под носки и трусы я приспособил картонную коробку из-под микроволновки. Чтобы поместился компьютер, я на восемь сантиметров сдвинул к краю письменного стола пенал с ручками и карандашами, и на пять сантиметров к стене – кипу журналов по практическому садоводству и стоящую на ней медную фигурку барашка, взбирающегося по крутому склону. Да, я и правда жил как в гостях. Я уже писал. Теперь-то поверили?
И уж конечно, как примерный гость, я не рылся в чужих вещах, до поры до времени.
В выдвижном ящике письменного стола лежали фотографии. На нескольких вместе с мужчиной и женщиной были изображены три девчушки, совершенно одинаковые на первый взгляд и различающиеся лишь возрастом, да и то, всего на год-два. Я понял, почему эти фотографии остались лежать в ящике стола, а не висеть на стене. Наверное, освещение фотограф подобрал неудачно, и объектив фотокамеры выжег всю индивидуальность, оставив только белые лица и начисто лишив их носов. Даже рты угадывались едва-едва. Было также несколько фотографий тех же девочек по отдельности в более раннем возрасте, в смешных распашонках, с игрушками-погремушками в руках.
В глубине комода обнаружилась ещё кипа писем и каких-то бумаг, в которых я пообещал себе разобраться потом, не особенно надеясь на то, что в одном из конвертов найдётся ключик, что отомкнёт мой замок.
В углу – продавленная кровать на пружинах, пропитанная за эти годы моим потом. Летом в квартире очень жарко, а зимой холодно, как в склепе. Приходится завешивать окна одеялами, чтобы помочь натужно гудящим батареям.
Что-то жуткое было в копании с чужими вещами. Как будто взрезаешь лезвием податливую оболочку, чтобы изучить внутренности и установить причину смерти их хозяина. Ей-богу, лучше бы риэлтерская компания оставила меня наедине с глухими, голыми стенами!
Очень осторожно я перемещался по комнате, словно опасаясь расколоть её надвое, как стакан. Всё, что раньше казалось эталоном домашнего уюта, теперь пугало. Эти пятна на ковре. Какова их история? Потемневшая от времени репродукция Айвазовского – сколько же лет она здесь висит? При пристальном рассмотрении торшер у изголовья кровати, оказывается, похож на безголовую цаплю, которая прячет одну из своих ног в бахроме. Почему я оставил столь уродливый предмет?
Третий день моего пребывания взаперти клонится к закату. Во рту сухо, как в пустыне. Тени наползают друг на друга, каким-то чудом не смешиваясь. Я подумал, что неплохо было бы сделать перерыв, но взял себя в руки и решил закончить обход.
Я заметил ещё несколько предметов, которые раньше не вызывали у меня никаких вопросов. Сейчас только сухие факты. Оставим аллегории за бортом, хорошо?
Перво-наперво это карниз, на котором висят тяжёлые шторы из плотной ткани. Почему он наполовину выдран из стены – будто кто-то смастерил из штор качели? Похоже, девочки были теми ещё забияками!
Затем, граммофон фирмы «Мелодия» в углу. В том, что он рабочий, я убедился лично, поставив туда единственную оказавшуюся в поле зрения пластинку – «Божественную поэму» Скрябина в исполнении оркестра под руководством Валерия Гергиева. Звук оказался слегка дребезжащим, не из-за техники, а ввиду заезженности пластинки. Почти сразу пришлось выключить, потому как в стену начали колотить с такой силой, словно я перепутал классическое произведение с концертом «Металлики» на стадионе Уэмбли.
Это было странно, но тогда я не придал этому значения. Меня грызла мысль: если я поставлю иглу на пластинку сейчас, обрушится ли на мою стену ГНЕВ СОСЕДСКИЙ? Я тут же попробовал, но ничего не вышло. За стеной было тихо. Я и в самом деле отрезан от мира. Сижу и слушаю, как дурак. Смычковые уже почти неразличимы.
Ещё – кресло, обивка на котором покрыта коркой какой-то застывшей грязи. Не знаю, что это было, да и не хочу знать… может, кто-то пролил кувшин киселя, какое мне дело? Странно другое. Когда я первый раз его увидел, кресло стояло на стопках книг, так, что чтобы в него сесть, мне понадобилось бы подтянуться или пододвинуть табурет. Входишь и оказываешься перед парящим под потолком троном, пред которым так и тянет простереться ниц. Только вот король в отпуске. Воспользовавшись этим, я спустил его на пол. На корешках книг остались глубокие следы от ножек. Кресло было безвозвратно испорчено, и я хотел вынести его на помойку, но почему-то не стал этого делать. Я застелил странные следы клеёнкой с кухонного стола, набросал сверху разных ненужных вещей и никогда в него не садился.
Соседняя комната раньше, по-видимому, была детской. Три одинаковых кровати, стоящих одна возле другой, как в больнице. Проход между ними шириной всего в полметра. На стенах какие-то незамысловатые картинки в простых рамках, у двери шкаф для одежды и, наверное, игрушек. Что и говорить, если у тебя есть две сестрички, готовься потесниться! Почему-то едва сюда переехав, я был уверен, что буду спать именно здесь, сдвинув для верности две койки возле окна. А на последней, с робостью незваного гостя, который напросился ночевать, кучками разложу одежду. И даже попробовал, но среди ночи меня что-то разбудило и заставило перебраться в комнату родителей. Если честно, та ночь почти выветрилась у меня из головы.
С тех пор два или три раза мне снилось, как я просыпаюсь в комнате девочек. Поднимаюсь на локтях, пытаясь понять, что меня разбудило, и слышу детские голоса. Что они говорят, понять невозможно. Кручу головой и никого не вижу. В картинных рамках что-то шевелится. Я вскакиваю с кровати, заворачиваясь в простыню, как призрак, беру подушку и бреду в соседнюю комнату. И в тот момент, когда кладу подушку на диван родителей, просыпаюсь. Те дети… почему-то кажется, что прятались под кроватями, опасаясь не ванны на львиных лапах, которая при должной фантазии могла сойти за дракона, и не чего-то по ту сторону картинных рам, а МЕНЯ.
Две комнаты, коридор с мигающей лампочкой (никак не соберусь её заменить), кладовая, кухня. Скрипучие лаги, забившийся по углам мусор. Вот и вся квартира, а ныне – моя тюремная камера.
Ах, да, забыл описать ещё одно явление, которое беспокоит меня с самого заселения. Запах. Сладковатый и не больно-то приятный, будто язык смазали слегка прокисшим джемом. Он был едва слышен все эти годы, но против ожидания не исчезал, а становился всё сильнее. Сегодня перед пробуждением мне снилось что я дрейфую на плоту по волнам этого запаха, что лицо у меня оттенка несвежих огурцов, и каждые пятнадцать минут я добавляю к нему запах собственной блевотины.
По-моему, это уже слишком…
Глава 3. Взгляд в телескоп на самого себя.
1.
«Предчувствие дальней дороги», как Юра его называл, достигло апогея, когда его вызвала на разговор заместитель директора по воспитательной части.
Это женщина в летах со строгим, прямым, как по линейке, ртом. Она присоединилась к нему во время обеда, потрясая огромным блюдом с весенним салатом и квашеной капустой, сказав как ни в чём не бывало:
– Хорь! Как хорошо, что вы ко мне подсели. – Хотя подсела как раз она. Василина Васильевна была из тех людей, которые мгновенно забывают имена и отчества, превращая фамилии в универсальные обращения. Юра привык.
– Рад стараться, – ответил он, окидывая критическим взглядом оставшуюся на тарелке котлету. Очень не хотелось с ней расставаться, но это была действительно большая котлета. И не предвиделось способа переместить её в желудок кроме как методом долгого и вдумчивого пережевывания, во время которого придётся смотреть в глаза Василине Васильевне и соображать, как отвертеться от очередной миссии, что решила возложить на молодого и активного учителя эта неприятная особа.
Что бы там ни было – вряд ли она его обрадует.
И ещё это предчувствие дальней дороги, что преследует его всю неделю; оно должно было потеряться в неясных, беспокойных снах, словно малыш среди сосен, но сумело спастись и обрело небывалую власть над своим носителем, который сегодня не мог сосредоточиться буквально ни на чём.
Василина Васильевна вряд ли была в душе балериной и тростиночкой, внешний её облик, пышные формы с поразительно белой кожей, идеально вязались с неторопливой, обстоятельной натурой. Её груди напоминали хлебный мякиш, а живот над широким поясом под тёмно-синей блузкой колыхался как бурдюк с вином. Василине Васильевне было уже глубоко за сорок, и те к кому она проявляла благосклонность, обыкновенно страдали больше, чем счастливчики, которые не удостоились высшей милости. Словно подозревая о том, как воздействует на людей чёрная табличка с золочёными буквами на двери, она стремилась вести все важные разговоры в столовой. Неизвестно, как Василина Васильевна увязывала поглощение пищи с деловой беседой, но от одного её появления у многих вставал поперёк горла ком; бедняги переглядывались, гадая, чья сегодня очередь выслушивать: «Как мило, что мы с вами оказались за одним столом»…
Юрий чувствовал себя омаром, разделываемом на большом блюде. Он поймал несколько сочувственных взглядов, но вдруг понял – дело не в Василине Васильевне, и даже не в том, что она хочет сказать. Потрепать по холке, как верного пса, или наградить ударом по носу, это не важно. Важно то, куда может завести его этот разговор. Перед его глазами проносилась дорожная разметка, будто нарисованная мелом на доске.
– Что скажете о математической олимпиаде? – миролюбиво спросила заместитель директора. Она тряхнула кокетливо окрашенной в светло-русый чёлкой. Юрий считал, что эта стрижка делает её похожей на полноватого, глупого пони. – Это же надо было нашим остолопам занять последнее место! Я буду не я, если Сергей Сергеевич получит в этом месяце свою зарплату, а не жалкий огрызок от неё.
– Без вас, адмирал, наш флот, конечно, пойдёт ко дну.
– Не паясничайте, пожалуйста. Я понимаю, что если принимать во внимание разницу в возрасте, вы ближе к своим ученикам, чем ко мне, но стоит всё-таки знать меру.
– Простите великодушно.
Юра без аппетита водил по тарелке вилкой. Он не завидовал своему коллеге Сергею Сергеевичу, мягкому старичку с солидным преподавательским стажем: он был очень неплох в своём деле, но не мог найти подход к современным детям. Мог разглядеть в подопечных потенциал, но разглядеть – это только полдела. Вытащить его наружу, отбить, почистить и ткнуть маленького злодея носом – смотри, мол, какая красота! – куда сложнее. Здесь не нужна и даже вредна тактичность.
Юра задумался о качествах, которыми должен обладать учитель (по большей части эти качества оставались не признаны преподавательским составом), а потом обратил внимание на глаза Василины Васильевны, змеиные глаза, внимательно наблюдающие за ним. Нет, мигера, ты не проведёшь меня этим обманным манёвром. Ты…
Она скорчила гримасу, словно прочитав мысли Юрия, насадила на вилку огурец и, обмакнув его в соль, обратилась к нему по имени-отчеству:
– Послушайте, Юрий Фёдорович. Я знаю, что у вас есть машина. И вы, конечно, слышали о несчастье, что постигло одного из наших ребят.
Она изучила лицо Хоря, куда тот водрузил соответствующую случаю скорбь, и продолжила:
– Паша Савельев потерял мать с отцом в автокатастрофе. У него остались родственники в другом городе, но из-за трудного финансового положения и физического состояния они не в состоянии приехать. Похороны возьмёт на себя администрация города, а наша с вами задача несравненно легче: будет правильно, – она выразительно постучала ногтем по столу, – если мы доставим паренька к бабушке.
«Вот оно!», – сказал себе Юрий, подавив желание зажмуриться. Городок с трудноперевариваемым для русского человека названием Кунгельв, осколок бутылочного стекла, неминуемо приближается к твоей голой ступне.
– А тела… – промямлил он, – их с собой захватить не нужно?
Василина Васильевна восприняла вопрос серьёзно.
– Радует ваш альтруизм, но о телах позаботится компания, в которой работал Савельев-старший. Не знаю, обещают ли они доставить их на историческую родину или привести бабушку и внука сюда, на похороны – скорее, второе – но вам об этом беспокоиться не нужно. Павел – наш подопечный («Не мой! – сказал про себя Юрий. – Господи, я никогда у него ничего не вёл! И я не хочу ехать в Кунгельв! Это будет СЛИШКОМ странно! Алёна буквально слетит с катушек!»), и будет правильно, если школа будет нести за него ответственность до конца.
– Вы знаете, – сказал Юрий, потрогав языком уголок рта, и потянулся за водой. – Я рассмотрю варианты и приложу все силы, чтобы…
– Сосновый водохлёб, – рявкнула Василина Васильевна, безжалостно вперясь в Юрия своим лягушачьим взглядом.
Хорь подумал и аккуратно поставил кувшин с водой на место.
– Нет, что вы, я…
– «Сосновый водохлёб» – деревенька под Рязанью, – на губах Василины Васильевны обозначилась улыбка, и Юрий уставился на неё как на восьмое чудо света. – Ну как, справитесь? Зайдите в бухгалтерию за деньгами на бензин. Выезжать надо будет уже завтра. Ваши уроки возьмут на себя другие преподаватели. Полещук согласился провести дополнительные занятия по физкультуре. Ну, что скажете? Где бы мы были, если бы не жесты доброй воли и сострадание… Я остановила свой выбор на вас потому, что вы – молодой способный преподаватель – как никто способны проникнуть в душу подростка, понять его горе.
– Вы знаете, женщины – более чуткие натуры… – сказал Юрий, тем не менее чувствуя колоссальное облегчение. Дорожная разметка всё ещё мелькала перед его глазами, как и громады придорожных кафе, похожие на врытые в землю надгробные камни, но теперь они освещались тёплым, почти южным солнцем – хотя до настоящего юга было ещё далеко. Под насмешливым взглядом завуча он всё-таки налил себе воды.
Василина Васильевна махнула рукой.
– Наших женщин вы прекрасно знаете. Эти курицы черствы, как прошлогодний хлеб. Если бы кто-то из них мог вести машину, они, наверное, скорее направили бы её в ближайший фонарный столб, чем сказали бы хоть слово, чтобы успокоить малыша. Но никто не запрещает вам взять с собой жену.
А вот это действительно хорошая идея, – решил Юра. Может, вытащить Алёнку на небольшую прогулку по «Сосновому водохлёбу» будет полезно. Может, сосны и вода, которая наверняка славится в тех краях отменным качеством, простые, добрые деревенские жители и невзрачные, душевные формы их жилищ (по роду занятий Алёна интересовалась всякого рода народным зодчеством, будь то простая, без изысков, затерянная в югославских холмах «куча», в которой держат скот, или русский срубовой дом с печью) смогут немного навести порядок в её голове.
– Спасибо, – не отдавая себе отчёта в том, что говорит, сказал Юрий.
– Отправляйтесь, Хорь, – коротко сказала Василина Васильевна.
Блог на livejournal.com. 14 апреля, 21:42. Кухня, её страхи, опасности и ложные надежды (кажется, с заголовками начинает получаться).
…Добрых полчаса провёл на кухне, пялясь в вентиляционное отверстие. Туда с лёгкостью пролезала бы моя рука. Как минимум по локоть, а если постараться, то по самое плечо. Я залез на плиту, снял решётку и заглянул в обвешанное паутиной нутро. Теоретически я мог бы постучать в стену своих соседей сверху. Какие бы спокойные люди там ни жили, я стучал бы и стучал, пусть даже ночи напролёт, пока они не вызвали бы полицию…
Меня так захватил этот план, что мысль: «Ты же живёшь на последнем этаже, придурок!» сначала осталась в стороне. Осознав свой промах, я громко расхохотался. В крышке плиты я видел собственное отражение, разглядывал его, как преподаватель – нерадивого ученика, который вдруг спас ему жизнь. У человека в зазеркалье были налитые кровью щёки, трясущийся подбородок и крошечные, похожие на иголки, глазки. Господи, ну и урод!
Я прекратил смеяться. Я мог бы взять что-нибудь тяжёлое и попробовать расколотить кладку, чтобы добраться до воздуховода снизу… обрадовать милых людей из квартиры номер шесть. Как бы то ни было, нужно выяснить, какой толщины эта переборка.
То, что случилось потом, я вряд ли могу сейчас объяснить. Даже себе. Я смотрел в темноту вентиляции и даже, кажется, ощущал лицом лёгкое движение воздуха. Но не мог заставить себя засунуть туда руку. Просто не мог.