Фарбэн

Я почувствовал, что желаю поговорить с ним, — нет, не желание даже, а какая-то животная, неодолимая потребность. Может, он расскажет мне, как там моя Мила, может, обмолвится словом, бросит невзначай: «Ах да, Мила передавала привет» или «Она часто вспоминает вас», — и этого мне будет достаточно, чтобы прожить ещё один серый, бессмысленный день. Я подбежал к нему, перебежав дорогу, даже не посмотрев по сторонам, чудом не попав под какую-то старенькую, дребезжащую машину, и почти налетел на него сзади, держа в одной руке рабочую сумку, а другой придерживая шляпу.

— Доброго вечера, — сказал я. — Как ваша работа, профессор? Как успехи на ботаническом поприще?

Он обернулся, посмотрел на меня поверх очков — очки были старомодные, круглые, в тонкой металлической оправе.

— Доброго вечера, — ответил он не сразу, выдержав паузу, которую я счёл оскорбительной. — А с кем я имею честь говорить, простите? Лицо ваше мне будто бы знакомо, но вот имя… имена, знаете ли, вылетают, особенно когда их много.

— Я мужчина вашей ученицы Милы, — сказал я, и голос мой чуть дрогнул, когда я произнёс её имя. — То есть бывший мужчина, если быть до конца точным. Мы расстались недавно, но я, понимаете, всё ещё переживаю, всё ещё хочу знать, как она. Хотел поинтересоваться, как она, как её дела, как здоровье, как учёба, как вообще жизнь без меня.

Профессор открыл рот, чтобы что-то ответить, но тут я почувствовал на своём плече чужую ладонь — кто-то взял меня за плечо. Я резко развернулся и увидел перед собой мужчину — средних лет, в тёмном пальто.

— У вас всё в порядке? — спросил он.

— Конечно, — ответил я, улыбнувшись. — А что может быть не так? Я разговариваю с человеком, солнце ещё не село, воздух свежий, поводов для беспокойства, мне кажется, нет никаких.

Незнакомец задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем следовало, потом кивнул — и пошёл дальше, и я смотрел ему вслед, пока он не смешался с потоком других таких же серых, безликих фигур, и только тогда снова повернулся к профессору.

— Простите, — сказал я, поправляя шляпу. — Вечно эти добрые люди лезут не в своё дело. Так вот, я хотел спросить о Миле.

Профессор Поспелов — я вспомнил его фамилию, — поправил очки, кашлянул в кулак и заговорил преподавательским тоном, каким читают лекции студентам.

— Мила в полном порядке. Очень способная студентка, между прочим, одна из лучших на моём курсе. Часто занимается практикой, показывает отличные результаты, не жалуется, не отпрашивается, посещает все занятия. А теперь, молодой человек, прошу вас меня отпустить, потому что я должен идти. Отдых, понимаете ли, тоже нужен даже старым профессорам, которые всю жизнь посвятили изучению флоры средней полосы.

— Да-да, конечно, спасибо вам большое, — затараторил я. — Спасибо, что уделили время, извините за беспокойство, я просто, понимаете, очень…

Я протянул руку, чтобы пожать его ладонь. Но профессор Поспелов уже повернулся и пошёл прямо, — его спина, сутулая, в старомодном пиджаке, мелькала между прохожих и становилась всё меньше, всё дальше, пока не исчезла за углом, оставив меня одного на тротуаре с протянутой рукой.

И тогда я обернулся в сторону леса — и в тот же самый миг серый, унылый, дохлый мир начал приобретать краски, да не просто начал, а ударил в глаза такой волной цвета, что я зажмурился на секунду, испугавшись, что ослепну, что мои глаза, отвыкшие от зелёного и синего и жёлтого, просто не выдержат и лопнут. Потому что я увидел её: она шла в сторону леса, — и она была такой яркой, что всё остальное вокруг тоже начало приобретать цвет, будто она красила мир не только для себя, но и для всего, на что падал её свет. Деревья стали зелёными, небо — синим, трава под ногами — изумрудной, а её платье — белым, ослепительно белым, и я чувствовал, как ментально мне становится легче, как моя опухоль, эта пожирающая меня изнутри тварь, ослабевает.

Я побежал в сторону этого леса, сломя голову, не разбирая дороги, не глядя под ноги, не думая ни о каких лужах и корнях, — я просто бежал, и чем ближе я становился к ней, тем невыносимее прекрасными становились краски.

Мила продолжала идти прямиком в лес, не оборачиваясь, и я забежал за ней в лес, — и в тот же миг, как только кроны деревьев сомкнулись над моей головой, я перестал её видеть. Она исчезла. Просто исчезла, будто её и не было, будто весь этот цветной, живой мир был лишь галлюцинацией, кратким помешательством больного мозга, который решил, надо мной подшутить.

Я безнадёжно бросил сумку прямо в грязь. Краски снова стали пропадать, и весь лес, ещё минуту назад такой зелёный, живой, дышащий, снова стал серым. Я оглядывался нервно по сторонам, дёргал головой, всматривался в каждое дерево, в каждый куст, в каждый просвет между ветвями, но не видел ничего, кроме грязи, деревьев и собственного отчаяния.

И тогда, в полном безнадежии, когда я уже был готов лечь на эту холодную землю и закрыть глаза, чтобы больше никогда не видеть этого мира, я достал небольшой кинжал из своей сумки, и подошёл к ближайшему дереву с грубой корой. Я стал выгравировать её черты лица на дереве. Занозы вбивались в ладони, и я чувствовал, как они входят в кожу, но я не останавливался, а наоборот, давил сильнее, вгрызался лезвием в дерево, выцарапывал глаза, губы, линию скул, всё, что помнил, всё, что не мог забыть, и кровь из моих ладоней смешивалась с истекающим соком дерева.

Я проговаривал свои стихи, что писал ночами, которые рвал и переписывал заново, которые не решался прочитать никому, даже ей, а теперь выкрикивал их в пустоту, и выгравировал их рядом с портретом на дереве, выводя каждую букву, для меня эти стихи были священными, единственной молитвой, которую я ещё умел читать. Я хотел, чтобы она прочитала эти стихи, чтобы она увидела их, вырезанные на коре, чтобы поняла наконец, насколько сильно я в ней нуждаюсь, но никто не читал моих стихов, кроме меня самого.

Ни лес, ни чья рука тебя забрать не сможет,

Навеки ты моя, как шрам на роже.

Я на колени встать готов, как скот,

И руки им целую, чтоб до дрожи

Они запомнили, кому принадлежат,

Чьи пальцы в грязи, чьи глаза незрячи.

Я уничтожу всех, кто рядом смел дышать,

Кто на тебя смотрел — и стану зрячим.

Заставлю головы склонить, как псам,

Без уваженья, мордой в грязь на пол.

Я уничтожу всех, кто смел хотеть

Того, что мне давалось только болью.

Я знаю, ты им нравилась, как тварь,

Которую им хочется до крови,

Но я им дам покой — и этот дар

Не отниму, как не отнял любови.

Я каждый день таскаю на спине

Тот день, когда ты стала просто прошлым.

Они смотрели на тебя, скоты,

Они дышали в сторону святого,

А я скулил у края пустоты

И выгрызал тебя у остального.

Я вырежу из памяти любой

Твой взгляд, что был подарен не по праву,

Я захлебнусь своей большой любовью,

А их захоронить — моя забава.

Я прижался лбом к дереву, к этому вырезанному лицу.

— Эй!

Я резко оторвался, но не обернулся сразу, нет, я просто уставился на портрет, который только что выгравировал, совсем не хотелось оборачиваться на этот мужской голос, который ворвался в моё одиночество.

— Ты что тут делаешь? — продолжил этот мужчина.

Я медленно развернулся, и увидел парня, которого знал уже очень давно, с самой моей учёбы в университете, хотя видел его, пожалуй, в последний раз ещё при Миле. Это был друг моей Милы — Том, так его звали, Том, короткое, глупое, какое-то нерусское имя. Он мне всегда не нравился, с первого дня, когда Мила представила нас друг другу и сказала: «Это мой хороший друг, мы учимся вместе», — а я посмотрел в его глаза и прочитал в них то самое, что читал потом в глазах профессора Поспелова: желание, зависть, тайную, плохо скрываемую надежду на то, что однажды, когда я споткнусь, он будет рядом, чтобы занять моё место.

— Это ты что здесь делаешь? — спросил я. — Неужто Милу мою отыскивал? Не терпится тебе, дружок, покрутиться там, где тебя не просили?

— Мила здесь часто ходит, — ответил он спокойно, — как и я. Мы иногда гуляем вместе, если у неё есть настроение и время. Лес ей нравится, она говорит, что здесь можно думать, что здесь никто не мешает.

— С каких это пор, — перебил я, делая шаг вперёд, — моя девушка шастает по лесу да ещё и с тобой, Том? С каких это пор вы сделались такими близкими, что гуляете вдвоём по таким местам, где ни души, ни одного свидетеля?

— Нравится ей, — ответил Том, не отступая, но и не приближаясь, — и пугает одновременно этот лес. Она так и говорит: «Страшно мне здесь, Том, но почему-то тянет, не могу объяснить, тянет, и всё». Вот я и хожу с ней, чтобы одной не было страшно. Друзья же для чего-то существуют, ты не находишь?

Том посмотрел по сторонам, оценил лес — его взгляд скользнул по деревьям, по грязи, по брошенной сумке, которую я так и не поднял, — а потом он посмотрел мне за спину, где на грубой старой коре еще не успела засохнуть моя кровь, где её лицо смотрело в пустоту израненными глазами.

— Милу выгравировал? — спросил он наконец, и голос его стал тише. — Красивая очень девушка. Ты, я смотрю, талантливый, хоть и грубо вышло, но зато от души.

— Да, красивая, — протараторил я, и язык мой запутался в этих простых словах. — Не думай даже на неё глаз положить, понял меня? Не думай, не засматривайся, не дыши в её сторону. Она моя, была моей, и останется моей, даже если вы все будете ползать вокруг неё на карачках и предлагать луну с неба.

Том поднял две руки — медленно, с улыбкой, которая должна была означать «я безоружен, я свой, не трогай меня», — и сказал тем примирительным тоном:

— Завтра Мила должна быть здесь. Мы договорились встретиться около старого дуба, знаешь, который в глубине леса, где тропинка раздваивается. Если хочешь — приходи.

— Буду, — ответил я твёрдо. — Конечно, буду здесь.

Я не стал пожимать ему руку в знак прощания — я даже не смотрел в его сторону, пока он обходил меня стороной, выбирая путь подальше от моих рук и от моего кинжала. Пусть читает мои мысли — я не умею их прятать, да и не хочу прятать, — пусть делает выводы сам, как поступать нельзя, как нельзя подходить к чужому. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся между деревьями, и думал: «Если ты хоть раз, хоть одним пальцем прикоснёшься к ней, я найду тебя, Том, найду где угодно, хоть в лесу, хоть в городе, хоть на краю земли, и тогда ты пожалеешь, что вообще родился на свет».