- -
- 100%
- +
Телки уставились на это зрелище и долго не отрывались. Пастух между тем непонятным образом оказался сидящим на валуне. Он открыл свою сумку, извлек из нее кисет и бумагу и занялся скручиванием козы.
– А почему, Пастух, – спросила Тонька-гадалка, послюнявив протянутую ей сверху козу, – стадо кажется нескончаемым? Ведь число звезд на своде ограничено: я насчитала три тысячи тридцать три звезды…
– Так кажется потому, – ответил Пастух, выпуская облако дыма, – что именно с этой точки, от этого камня вы видите бесконечное и безостановочное движение бесчисленных двойников, к тому же на всех кругах… Таких наблюдательных мест на плоскости не так уж и много, и с каждого можно увидеть подобное.
Постепенно телки отметили, что картина мало меняется, все, что наблюдали они, вроде бы двигалось, но одновременно было застывшим: все те же коровы то медленно шли, то, после окрика, переходили на рысь или даже скакали, пара гуртов по десять или пятнадцать голов обогнали по обочине стадо, потом обогнали снова… – и поэтому телки не совсем понимали, что, собственно, они видят: стадо в движении, или застывшее изображение этого стада, или еще что-то неведомое.
– Почему же, Пастух, – спросила Елена, – мы видим одних и тех же коров, хотя они не стоят на месте и должны удаляться?
– Из своего момента движения, – ответил Пастух, – вы видите именно так, подобно тому как вы видите не отдаляющихся и не приближающихся двойников своего будущего и прошлого, которые на самом деле совсем не стоят… Перед глазами у вас задерживается та часть стада, которую вы наблюдаете.
– А почему, Пастух, – спросила Елена, – мы не видим самих Пастухов, хотя слышим бичи и строгие окрики?
– Каждое стадо, Елена, видит только своего Пастуха, и лишь там, далеко, у подножия большого холма, где скапливается очень много голов в очереди на поклонение бесценной святыне, можно увидеть всех Пастухов, когда они обнажают все свои чувства перед этой святыней и теряют невидимость.
– А что это за святыня, Пастух? – спросила Джума.
Но вопрос ее так и повис в пространстве, поскольку Пастух обратил внимание телок на тракт, воскликнув:
– Вот редкое зрелище даже для Пастухов! Смотрите на этих коров! Они движутся к карнавалу, хотя проекционное это созвучие не выражает сути события… Ида, промычи телкам понятие того движения, которое происходит сейчас на тракте!
Ида промычала понятие, показавшееся телкам веселым и грустным одновременно, и они сосредоточили внимание свое на той части стада, на которую указал Пастух и которая разительно отличалась от того, что они видели до сих пор.
Впереди тут шли все огромные, как на подбор, тучные, разной окраски коровы, видимо, мало дающие молока, поскольку вымя у них не болталось как пузырь между ногами, но выглядело весьма скромным и было хоть и большим, но не раздутым, как у обычных молочных коров. Разъевшиеся эти коровы составляли как бы авангард стада, и взгляды у них, которыми они смотрели перед собой и по сторонам, были какие-то ошалелые, как будто они находились в дурмане. Все они были украшены блестящими золотыми, свисающими цепями на толстых шеях, ожерельями из прозрачных камней или крупного жемчуга, кончики рогов у них были закрыты колпачками из меха, а на ушах болтались висюльки из сверкавших крупных красных, зеленых и синих камней, оправленных сияющим золотом. В хвосты этих коров были вплетены блестящие нити, а у некоторых эти нити были даже раскиданы по тучным телам. Все эти разукрашенные коровы двигались по дороге неторопливо, уверенно, не обращая внимания на окрики и хлопки бичей невидимых Пастухов, и общая скорость стада задавалась именно их независимой от внешних причин поступью, в которой усматривалась даже некая величавость. Нельзя было не заметить, что авангард этот чуть ли не после каждого шага оставляет после себя на тракте огромного размера шлепки, величина которых несказанно удивила телок. Затем телки перенесли внимание свое на многоголовую, среднюю часть этой процессии, составленную коровами с нормальным, раздутым выменем. Это была средней упитанности скотина, в основном черно-белой раскраски, украшенная намного скромнее, чем авангард. На шеях висели уже серебряные тоненькие цепочки или кожаные шнурки с брелками, колпачки на рогах были матерчатые, правда, разных цветов и у некоторых с кисточками-косичками, сплетенными из толстых, видимо шерстяных, ниток, а в ушах болтались неяркие камни блеклых оттенков, оправленные темным металлом. Эта часть стада двигалась энергичнее, чем авангард, и подпирала сзади ленивых мясных коров. В конце же колонны плелась тоже довольно многочисленная скотина, которая, казалось, ни на что не годна. Тела у этих последних коров были тощие, кости бугрились под кожей, вымя было невыдающимся и представляло собою нечто похожее на пустые сморщенные мешки. И все же некоторые из этих доходяг, передвигавшихся, казалось, с трудом, могли бы похвастаться перед зеркалом: кончики рогов у них были замотаны красной, синей, зеленой и черной изолентой, из-под которой торчали косички, сделанные из чего-то похожего на сантехнический лен, а на ушах висели гайки и кольца, скрученные из обыкновенной медной или стальной проволоки. За стадом следовали еще несколько серых коз, про которых Пастух, выпустив дым, выразился с высоты камня довольно презрительно: «Коровьи прихвостни…» – хотя козочки эти были весьма симпатичные, складные, как будто игрушечные.
– А почему первое место занимают мясные коровы и украшены они лучше других? – спросила черно-белая Марта. – Ведь они, кажется, судя по вымени, мало дают самого главного – молока.
– Эти ошалевшие, разъевшиеся коровы, – ответил Пастух, – идут показательно впереди и украшены лучше, потому что дают больше других Божественного навоза, который обогащает поверхность и ценится выше, чем молоко, в силу того что навозом удобряется все, что может произрастать, не говоря уж о насущной траве, без которой существование на плоскости невозможно, да и не будет этого самого молока. Коровы эти очень капризны, вечно всем недовольны и доставляют много хлопот по своему содержанию – к примеру, они не пьют всякую воду и не едят всякого сена, а требуют чего-то особенного, хотя последнее ничем не отличается от обычного… Следующие за ними молочные, добропорядочные коровы не приносят много хлопот, довольствуясь тем, что есть, и поэтому Пастухи, а также высшие среди нас – Гуртоправы больше всего любят и ценят эту скотину, которая должна была бы занимать ведущее место в стаде и украшаться богаче других, если бы не беспримерное обогащение поверхности тупыми, разъевшимися идущими впереди. Истощенные же коровы почти ничего полезного не дают, но рожают много телят – что в Божественном стаде является нежелательным, поскольку численность особей ограничена количеством звезд на своде, и из-за этих коров появляются беззвездные сущности, нарушающие гармонию сфер. Но выход из этого положения давно найден Хозяином: беззвездные сущности остаются бычками и телками навсегда, возникая на разных столбах первого круга и исчезая задолго до последних столбов, то есть бесконечное их движение, их круг по поверхности ограничен лишь отрезком дороги.
– Получается, что наша Мария-Елизавета и есть беззвездная сущность, – предположила хмурая Анна, – ведь она уже не впервые проходит эти столбы?
– Нет, – ответил Пастух, – Мария-Елизавета не относится к беззвездным коровам, которые не имеют имен, но обозначаются кличками, всякий раз, попадая сюда, помнят свод и поверхность, но не помнят себя и сложением своим напоминают более коров, чем телок, за исключением рогов, которые не успевают у них оформляться. Мария-Елизавета – помнящая себя уникальная сущность особого ответвления звездных коров, которым позволено свыше, из недосягаемых сфер, самостоятельно и бесконтрольно использовать на первом кругу из ниоткуда и в никуда, то есть перемещаться мысленно через границу двух сред, и окончательно утверждаться на плоскости по собственному желанию, исходя из величины и степени искренности коровьего ощущения себя. Также коровам этого ответвления, еще будучи телками, уже на первом кругу, разрешено участвовать в карнавальном движении и украшаться не хуже, чем авангард, – и они вправе требовать этого от Пастухов и даже Хозяина в силу того, что сущности их напрямую подчиняются Создателю и Намерению.
– Я, Пастух, – смущенно произнесла Мария-Елизавета, – этого о себе не знаю, но я пока не хочу участвовать в карнавальном движении и требовать от Хозяина украсить меня, я не хочу отличаться на вид от своих подруг по гурту, но я хочу в этот раз окончательно утвердиться на плоскости, миновать нулевой столб и ощущать себя полноценной коровой.
– А откуда, кстати, берутся все эти украшения? – поинтересовалась рыжая Сонька.
– Частью все эти финтифлюшки передает нам Хозяин, обязывая украшать карнавальное – другого проекционного созвучия не подберешь – стадо по строго установленному порядку, в зависимости от той пользы, которую приносит корова, другую же часть сущности похищают у собственных же проекций, перемещая все это из ирреального мира через границу двух сред, – проекционные тени нередко сталкиваются с загадочным, необъяснимым исчезновением того или иного ценного украшения, которое как раз и забирает себе сюда их же сущность…
– А что делать на карнавале этим худым коровам, которые ничего не дают, кроме лишних забот хозяину? Чем похвалиться и что показать? – спросила одна из телок.
– Не Пастухи или даже Хозяин назначают коров в это движение, но свободные сущности по собственной воле собираются и идут… Мы, Пастухи, лишь формируем из желающих стадо и следим за тем, чтобы стадо это следовало определенным порядком, не мешая на тракте другим стадам и гуртам, поскольку карнавальное стадо не очень-то и спешит – бывает, танцует или поет посередине дороги, останавливая движение… Также мы, Пастухи, жалея коров, идущих в стаде последними, которые не удостаиваются внимания Хозяина и у проекций которых в мертворожденном мире нечего похищать, сами как можем стараемся их украшать, добывая для них в проекционной иллюзии то малое, что можем добыть: проволоку, изоленты, гайки и сантехнический лен. Последний имеет особую ценность – он нарасхват, и мы уже давно послали запрос Хозяину о возможности завести плантацию льна, на который положили свой глаз мясные коровы и даже капризничают от зависти, что у них нет такого простокоровного украшения. Ответа от Хозяина пока еще нет, но семя льняное, занесенное из другой плоскости, уже готово к посадке.
– А где празднуют карнавал? Куда коровы идут? – спросила Роза.
– И участвуют ли в этом деле быки, так же ли они разодеты? – спросила Танька-красава.
– Стадо, – ответил Пастух, – лишь движется к карнавалу, но это не значит, что оно придет на него. Как такового карнавала не существует, но есть движение к нему, и все карнавальные чувства сущности испытывают именно на дороге – собственно, движение по Тракту для них и есть карнавал, после которого скотина разбредается по своим лугам и полям. В головах же быков карнавала не существует, и поэтому нет разодетых быков, движущихся к нему. Но есть места для быков, куда они направляются как на праздник, – например, знаменитые скотобойни, назначение даже в движение к которым для коров является мучительным наказанием, не говоря уж о прямом попадании туда, для быков же – наоборот, наградой, хотя эти самые скотобойни предназначены именно для наказания скотины, нарушившей великий закон, установленный в Божественном стаде из недосягаемых, непостижимых для нашего обычного пастуховского разума сфер. Но все это пока что находится за гранью вашего понимания, поскольку включает в себя те знания поверхности и законов нашего великого стада, которые ждут вас на дальнейших столбах.
18. Собчаки
Все это телки спрашивали и выслушивали ответы, не отрывая взглядов от карнавального стада, а вернее, от разнообразия украшений, которые, разумеется, привлекали внимание их более всего, как вдруг на обочине тракта возникли как будто из ниоткуда две пегие телки странного телосложения: поджарые, мускулистые, с короткими хвостиками, с выпуклыми, окатистыми лбами, не характерными для коров, и, как два быстрых хищных животных, движениями своими совсем не напоминающих медлительную скотину, пробежали вдоль рядов молочных коров, не обращая на них никакого внимания, и вклинились в авангард, ударив своими лбами двух здоровенных, мясных коров. Одна из этих коров сразу пала на задние ноги и, силясь подняться, взревела, другая же, лишь потрясенная от удара, сначала остановилась, как будто остолбенев, но молодая поджарая телка, атаковавшая ее, разбежалась и ударила снова, чего корова уже не выдержала и свалилась на бок, ревя и плача, мотая копытами. Стадо застопорилось, задние сущности подпирали передних, возникла давка. Недовольные замычали и заревели. Дальнейшее произошло очень быстро. «Э-эх, скопытились!..» – услышали телки возглас своего Пастуха и с удивлением увидели, как все до единого украшения с падших коров оказались на агрессивных, выпуклоголовых созданиях, которые тут же заняли место в богато украшенном авангарде, причем загарцевав впереди всех, как будто были лошадками, хотя на самом-то деле оставались всего лишь необычно поджарыми телками… Две же пострадавшие сущности на глазах стали худеть, как будто сдуваясь, словно внутри у них что-то проваливалось, и, едва поднявшись на ноги, пристроились к группе коров-доходяг, являя теперь собой на вид самых истощенных из них. Тут неожиданно проявили себя серые козочки, гарцующие в конце стада, они сорвались с места и, обежав по обочине основную массу красочного движения, с ходу налетели на авангард, тоже стараясь ударить пышных коров своими маленькими рогами. Но все эти козочки были отброшены самым серьезным образом и шлепнулись на поверхность по ту сторону стада. Одна из них, правда, успела вцепиться козлиными своими зубами в ожерелье из прозрачных камней, нить порвалась, и камни рассыпались на дорогу, украсив яркими искрами Божественные шлепки, которые оставляло после себя карнавальное стадо.
– Козы, как я говорил, непредсказуемые и наглые существа, – прокомментировал это событие Пастух. – Я лично видел козу с синим камушком в козьем ухе, а у другой на ноге, чуть выше копытца, было что-то вроде браслета… Но вам, телки, разумеется, интересно, что все это означает и откуда берется. Явление это возникло недавно, и мы, Пастухи, называем его обратным и искаженным отображением проекционных событий на плоскость – что в принципе говорит о недопустимом проникновении потустороннего в реальный, истинный мир и нарушает закон несовместимости плоскостей. Но ничего в Божественном стаде не возникает без воли Создателя и желания Намерения, и мы, Пастухи, да и Хозяин в первую очередь обязаны учитывать происходящие изменения и понимать или хотя бы угадывать смысл новых явлений, исходящих из недосягаемых сфер, и их влияние на плоскость. Вид этих крутолобых и агрессивных телок, поведению которых вы, наверное, изумились, появился совсем недавно, они возникают из ниоткуда по воле Создателя и желанию Намерения, которые посылают их в стадо для каких-то особых целей, и, однажды возникнув, не исчезают в никуда, но начинают бегать по плоскости, своим поведением, как видите, напоминая проекционных диких собак. Мы, Пастухи, так и прозвали их: собчаки, род же этих полукоров – собчаковским. Поголовье их вроде бы не растет – они редки, и функции их пока что ограничиваются вышибанием зажравшихся, но, думаю, этим не ограничится, поскольку их стайки в две-три головы уже появляются возле лугов и полей, где умиротворенно пасется Божественная скотина, и присматриваются – правда, не вступая в контакт – к обыкновенным молочным коровам и даже к быкам, которые свирепеют при их появлении. Мой друг, проекционный пастух Николай, с которым я поделился в беседе этим новым явлением, предположил, что, возможно, эти полукоровы имеют даже проекционные тени, которые называются кипчаки… Правда, понятие это из мертворожденного мира он объяснил не очень доходчиво, сбиваясь и заплетаясь, поскольку к моменту нашей беседы был поглощен огромным количеством напитка опилочного происхождения, который обычно приводит Николая в состояние наивысшего проекционного словоблудия, и я, кроме схожести проекционных звучаний, мало что уловил. Тем более в конце нашей беседы Николай и сам себя назвал кипчаком и меня тоже причислил к этому роду. Загадка. Но великий Хозяин, как только появились эти первые полукоровы, сразу же объявил, что хоть и не рожденные здесь, но неразрывно связанные с реальной средой, существующие на поверхности и под сводом, они будут обладать всеми правами сущностей, хотя не будут иметь имен. Поэтому мы, Пастухи, и назвали их сами. Мычанием их прозвище выразить невозможно, и обычно коровы обозначают эту разновидность скотины тревожным подергиванием ушей, быки же – неистовым ревом.
В какой-то момент, слушая Пастуха, телки все же отвлеклись от дороги, а когда вновь обратили свое внимание на тракт, карнавальное стадо уже удалилось вперед и бесконечный поток разнохарактерных, не разукрашенных сущностей двигался из одной части свода в другую.
– Пастух, – спросила Джума, – а где носятся кони и кобылицы? Есть ли у них свой великий тракт? Я иногда слышу топот табуна лошадей – то в одной, то в другой стороне, и слух не обманывает меня, поскольку я часто слышала этот звук в проекционной иллюзии, на границе степей и гор…
– У лошадей, Джума, – ответил Пастух, – нет на плоскости конкретных дорог, но есть великие петли, похожие на восьмерки, которые пролегают в основном по ковыльным степям, отчасти захватывая поля и луга. Восьмерки эти пересекаются с кругами коров, а также с узкоколейками и тупиковыми ветками, которые вам еще предстоит увидеть, и табуны лошадей, топот которых ты иногда слышишь, Джума, выписывают по поверхности непредсказуемые, свободные петли, исходя из своего безумного, свободолюбивого лошадиного разума. Мы, Пастухи-погонщики, даже не приближаемся к табунам, говоря иллюзорно: затопчут, – и только следим за их передвижением по плоскости, не в силах упорядочить их безостановочный, сумасшедший бег.
– А мне, Пастух, почему-то кажется, что я вижу не один только тракт, а много дорог, которые расположены то ли одна над другой, то ли идут параллельно и даже пересекаются, – сказала Елена. – Но все это не отчетливо и как-то колеблется, дороги заползают одна на другую, стада ползут по этим дорогам, каждое – по своей, но с другой стороны я вижу единое стадо, которое, может быть, разделяется моим телячьим воображением…
– На самом-то деле, Елена, ты видишь более правильно, чем остальные: под трактом и понимается многообразие дорог, которое для простоты восприятия телкам первого круга открывается как единый, всеобщий тракт, с единым стадом, следующим по нему, иначе в неразвитых головах, не готовых воспринимать многообразие каждого элемента, составляющего реальный мир, возникнет зрительный хаос и молодые коровы вообще ничего не поймут… Твое же мышление в который раз опережает столбы, а воображение лишь дорисовывает картину.
– Но я, Пастух, сознаюсь, что в этом многообразии движения и вижу какой-то хаос: беспорядочное нагромождение дорог, стад и гуртов…
– Это и есть дефект твоего телячьего пока что воображения: дорисовывать хаос… На самом-то деле движение, которое ты наблюдаешь, заключает в себе строгий порядок, и управляет этим порядком Хозяин – великий Стрелочник, выражаясь проекционно, всех направлений и поворотов Божественной плоскости. Мы, Пастухи, лишь помогаем ему, погоняя стада.
– А почему, Пастух, вы обозначаете иногда эти самые элементы созвучиями потусторонних понятий? К примеру: стрелочник, узкоколейка, полустанок, ветка, скоростные гурты… Ведь здесь, на великой плоскости, кажется, не существует железных дорог… – спросила Елена.
– Созвучия эти я позаимствовал из языка Николая, который до своего пастуховства был стрелочником как раз на железной дороге потустороннего мира и перенес оттуда кое-какие слова для употребления в пастьбе коров. Общаясь со своим другом на его территории, я постепенно заметил, что не сущностные коровы, которых пасет Николай, охотно, весело и даже с каким-то рвением отзываются на эти слова, и, в свою очередь попробовав применить их здесь, я обнаружил, что сущностные коровы реагируют так же. Услышав, предположим, что я призываю собраться на «полустанке», чтобы построиться и тронуться в путь, коровы намного быстрее стекаются с поля к обозначенному полустанком столбу, чем если бы я обычно позвал их просто к столбу. Или при повороте на ответвление дороги, я объявляю: «Тихим ходом на второстепенную ветку…» – и коровы тогда, соблюдая надлежащую скорость, плавно, стройной колонной поворачивают на это самое ответвление, на которое без подобной команды повернули бы лишь некоторые из них, другие же тупо продолжали бы двигаться по прямой, пока не свернешь эту скотину окриком или ударом бича. «Приближается скорый, безостановочный гурт, освободите центральный путь!» – и коровы все, как одна, чуть ли не прыгают на обочину, замирают и ждут, когда гурт пронесется мимо. Сами же по себе сущности уступают дорогу весьма неохотно, и спешащим гуртам приходится просачиваться сквозь стадо, замедляя движение, или сворачивать и двигаться по обочине. Вообще, порядок на железных дорогах проекционной иллюзии, о котором мне рассказывал Николай, вызывает у меня удивление, и я не совсем понимаю, как бесплотным теням, не обладающим Божественным разумом, удается собираться в гурты и так правильно передвигаться по паутине этих дорог, не мешая друг другу. Гурты эти к тому же не нуждаются в пастухах, но подчиняются семафорам и тем направлениям, куда направляют их стрелки потусторонних путей. От семафоров же я просто в восторге, хотя не видел их никогда и знаю о них лишь со слов Николая. Вернее, много раз видел, но только один: Николай частенько пасет свое стадо на заброшенной, поросшей чахлой травой узкоколейной тупиковой дороге, и тьмой там горит единственный семафор – синий. Я подолгу смотрю, когда представляется такая возможность, на этот синий огонь и испытываю при виде него какое-то не пастуховское чувство, щемящее мой эфир… Маневры запрещены! – вот что означает этот синий огонь, и, надо сказать, я поражаюсь этой неповторимой, загадочной выдумке проекционных теней, которую я хотел бы видеть и здесь, но, к сожалению, изобретения мертворожденного мира проникают сюда лишь по высшей воле Создателя и желанию Намерения, которые, очевидно, ничего не знают про синий огонь. Единственное, что требуется на этих проекционных железных дорогах, – стрелочник, который разводит гурты, чтобы они не мешали друг другу. Правда, когда все зависит только от стрелочника, может случиться сбой… Так, например, Николай, еще до своего пастуховства, заполнив себя однажды опилочными напитками, перевел стрелки не в том направлении, и два пассажирских мертворожденных гурта на полном ходу столкнулись лоб в лоб, но этого не случилось бы, если бы стрелочнику помогали, как в Божественной плоскости, мы, Пастухи, подправляя движение…
– Наверное, это было ужасно… – сказала рыжая Сонька.
– Если бы это были сущностные быки и коровы – было бы не ужасно, но глупо и хлопотно, пришлось бы кричать и щелкать бичом, разводя столкнувшуюся скотину, которая упиралась бы, отстаивая свое право движения, а так – улетучились потусторонние тени, большая часть которых наверняка была бессущностным порождением тех же проекций, другая же, малая часть, возможно, имела неопределенные сущности, и вполне допустимо, что там было несколько призраков-отражений определенной скотины разных кругов, – такое обычно соотношение возникает при скоплении мертворожденных теней. Так что никакого ужаса не было, и с другой стороны, на проекционных железных дорогах и не нужны Пастухи – мало ли что происходит в иллюзии, не имеющее отношения к реальности.
– А разве, Пастух, есть тени бессущностные? – спросила Джума.
– Да, и таких большинство, но разговор об этих тенях еще впереди.
– А что после этого случая было с пастухом Николаем? – спросила Танька-красава.
– Пастух Николай нырнул в проекционное никуда – есть в иллюзорном мире такое понятие, отчасти соответствующее понятию реальному, – а потом появился из ниоткуда и стал пастухом. Одежду стрелочника он сохранил и однажды подарил ее мне… Вообще, все, что касается самого Николая, которого я упоминаю уже не впервые, то личность его достойна внимания только для вашего момента движения. Впереди и позади идущие двойники ничего не знают о нем, и мои имитации в вашем прошлом и будущем телкам о нем не сообщают.
– А разве у вас, Пастух, есть имитации? – спросила Елена.
– По существу, и я – имитация, то есть на каждом моменте движения телки общаются с имитациями, множество которых и составляет меня.
19. Неопределенные и беззвездные
Пастух непонятным образом – не спрыгивая с серого валуна – оказался уже стоящим среди коров и, подбодрив их хлопаньем по спине и тереблением ушей, подправил у себя на плечах сумку и кнут и сказал: