Кукловод: Второй оператор

Проверять надо было эмпирически.

Я сбросил скорость до пятнадцати и начал искать цель.

Нашёл через километр. Дорожный знак — старый, советский, на бетонной опоре, с приваренной сбоку коробкой и крохотной солнечной панелью сверху. Такие ставили на федеральных трассах: подсветка знака от собственного питания, чтобы не тянуть кабель. Панель за тридцать лет заросла грязью, но что-то ещё давала.

Примитивный узел. Один контроллер, одна батарея, ноль сетевой активности. Идеальный подопытный.

Я остановил машину в десяти метрах.

— Сторож. Таймер на три секунды. По истечении — звуковой сигнал в череп, максимальная громкость.

«Принято».

Перед погружением я сделал то, чего не делал вчера.

Я составил список.

Не на бумаге. В голове, короткой строкой, которую легко проверить потом: набор контрольных точек из биографического слоя. Двенадцать пунктов. Имя отца. Цвет фасада поместья. Марка первого байка. Фамилия учителя фехтования. Кличка собаки. Название клуба, у которого меня взяли. Имя человека, который вёл со мной проект интерфейса. Ещё пять.

Двенадцать маркеров. Если после погружения пропадёт хоть один — я увижу дыру, потому что буду знать, что она там была.

Тот же принцип, что и у неё с тетрадью. Только внутри.

Я усмехнулся. Мысленно, без участия лицевых мышц.

— Пошёл.

Зелёная нить от панели к контроллеру. Тонкая, дёрганая, с провалами. Я вошёл, считал содержимое — там было полтора килобайта служебного мусора и счётчик наработки, — и вышел.

«Три секунды».

Проверка. Имя отца — Генрих. Цвет фасада — тёмно-серый, почти графит, с белыми откосами. Марка байка — «Ураган», спортивный, который отец не разрешал, а я всё равно взял. Фамилия учителя фехтования — Штольц. Кличка собаки — Рекс.

Все двенадцать на месте.

Никакой крови. Никакой боли. Пульс шестьдесят восемь.

Я поехал дальше.

Через восемь километров — брошенный дорожный пост. Маленькая будка, шлагбаум, сгнивший до арматуры, и рядом — опрокинутый набок уборочный дроид муниципальной службы. Такие ползали по обочинам, собирали мусор в бункер и ездили опорожняться на базу. Этот не доехал: в корпусе три сквозные дыры от крупного калибра, аккумулятор давно сдох, но резервная ячейка на плате памяти обычно живёт десятилетиями.

Уже интереснее. Здесь есть логи, есть маршруты, есть карта сектора.

— Таймер на десять.

Я вошёл.

Внутри было тесно и грязно. Убогая прошивка, написанная людьми, которым платили за строчки, а не за результат. Я выдернул карту маршрутов — двести двадцать километров обочин, которые эта жестянка вылизывала до самого конца, — и журнал последних суток.

Последняя запись: «Обнаружено препятствие. Ожидание». Сорок тысяч раз подряд. Он умер, ожидая, пока с дороги уберут то, что ему мешало.

«Десять секунд».

Выход.

Проверка. Генрих. Графит с белыми откосами. «Ураган». Штольц. Рекс.

На месте.

Пульс семьдесят четыре. Сухость во рту. Никакой крови.

Я записал: десять секунд на примитивном узле с одним потоком — безопасно.

Дальше нужно было поднимать нагрузку.

Возможность подвернулась через полчаса. Тракт вывел к развилке, и на бетонном островке посреди неё стояла вышка — не силуровская, а корпоративная, новая. Штерновский ретранслятор дорожной связи. Живой, с полным питанием, с активным шифрованием.

Я остановился за двести метров, в тени обвалившейся эстакады.

Вот это была настоящая цель. Плотный поток, боевое шифрование, реальный риск.

Я сидел и смотрел на мигающий огонёк на её верхушке.

И не полез.

Не потому что испугался. Потому что посчитал.

Что я получу: сводки суточной давности по северным трактам, движение конвоев, возможно — расписание патрулей. Полезно. Экономит часов шесть дороги и снимает пару рисков.

Что я потеряю: неизвестно. Может быть, ничего. Может быть, шесть лет жизни.

Цена не определена, а сделка с неопределённой ценой — это не сделка, а азарт. Я не игрок.

Я объехал развилку по обочине, в трёхстах метрах от вышки, и поехал дальше.

Через сорок минут я всё-таки проверил список ещё раз. Просто так, на всякий случай.

Генрих. Графит с белыми откосами. «Ураган». Штольц.

Собака.

Я остановил машину.

Двигатель работал на холостых, мелко дрожа. Стрелка тахометра плавала возле восьмисот. Катя спала, привалившись виском к стойке.

Собака была. Я это знал. Большая, чёрная с рыжими подпалинами, немецкая овчарка, отцовская, но ходила за мной. Спала у меня в ногах, пока я не съехал из поместья. Я помнил вес её головы на своём колене. Помнил, как она стучала хвостом по паркету — три удара, пауза, три удара.

Клички не было.

Я проверил остальные одиннадцать пунктов. Все на месте.

Я поднял глаза на зелёную сетку перед собой и просидел так секунд сорок.

Три секунды на дорожном знаке. Десять секунд на дохлом дроиде. Тринадцать секунд суммарно, полтора килобайта мусора и двести двадцать километров чужих обочин.

Тринадцать секунд стоили мне собаки.

Значит, гипотеза первая неверна. Дело не только в объёме. Механизм срабатывает и на малых нагрузках, просто берёт кусок поменьше.

Значит, лимита не существует. Существует только счёт, который открыт и будет расти при любом раскладе.

Я поехал дальше.

Катя проснулась на рассвете.

Рассвет здесь был условным: туман из чёрного стал молочным, и всё. Она села, потёрла лицо ладонями, поморгала. Оптика правого глаза жужжнула, перефокусировавшись.

— Сколько прошли?

— Шестьдесят два километра. Мы у старой насосной, дальше развилка и подъём.

— Ты не спал.

— Нет.

Она посмотрела на приборы, потом на меня. Задержала взгляд.

— У тебя опять кровь была.

— Не было.

— У тебя воротник в крови, Леша.

— Это со вчера.

Она помолчала. Потом полезла в карман, достала тетрадь и карандаш и положила себе на колено.

— Ты лазил в сеть, пока я спала.

Утверждение, не вопрос.

— Дважды, — сказал я. — Три секунды и десять. Контролируемо.

— И?

— Испытание прошло штатно.

— И? — повторила она.

Я вёл машину и смотрел на зелёную сетку. Можно было соврать. Экономия времени, экономия нервов оператора, никакого ущерба для задачи.

Я не соврал. И до сих пор не могу внятно объяснить почему.

— У меня была собака, — сказал я. — Отцовская овчарка. Чёрная с рыжим. Я помню её вес, помню, как она стучала хвостом. Кличку не помню.

Карандаш скрипнул по бумаге.

— За тринадцать секунд?

— За тринадцать секунд.

Она дописала строку. Я скосил глаза: «Собака. Овчарка, чёрная с рыжим. Отцовская. Спала у него в ногах».

— Клички я не знаю, — сказала она. — Ты мне её не говорил.

— Уже не скажу.

Она захлопнула тетрадь и повернулась ко мне всем корпусом.

— Всё. Новые правила.

— Правила уже есть. Я их вчера озвучил.

— Твои правила — дерьмо. Твои правила — это ты сам себе разрешаешь и сам себя останавливаешь. Вчера ты сам себе разрешил четыре минуты. Сегодня ты сам себе разрешил тринадцать секунд, пока я дрыхла. Знаешь, как это называется?

— Скажи.

— Это называется — бухарик в подвале сам себе наливает.

Я промолчал.

— Я хочу право тебя выдёргивать, — сказала она. — Физически. Бить по щекам, вкалывать стимулятор, что угодно. Без спроса.

— Нет.

— Почему?

— Потому что резкий разрыв контакта на середине операции — это откат по всей нервной системе. Ты не видишь, в какой я фазе. Выдернешь не вовремя — получишь меня в судорогах с прикушенным языком, а в худшем случае — с необратимым. Ты не оператор. Ты не знаешь, что смотреть.

— Так научи!

— Этому учат три года.

— У нас нет трёх лет! — она ударила ладонью по торпеде. — У тебя вчера собаку сожрало! У тебя старик из головы вылетел за одну ночь! Через месяц ты меня не вспомнишь, и что я тогда буду делать? С кем я буду разговаривать? С железкой твоей?

Я сбросил скорость и остановил машину.

Развернулся к ней.

— Слушай сюда. Один раз.

Она замолчала.

— Я не собираюсь с этим жить, — сказал я. — Я собираюсь это чинить. Это не приговор, это неисправность. У неисправности есть механизм, у механизма есть причина, у причины есть решение. Двадцать лет назад я решал ровно эту задачу для операторов боевых каркасов и решил её. Значит, решу и сейчас.

— А если не решишь?

— Решу.

— А если нет, Леша?

Я смотрел на неё.

Бледное лицо, заострённые скулы, растрёпанный узел на затылке. Синяк на скуле, который сошёл ещё не до конца. Живой глаз — карий, злой, мокрый. И оптика справа, которую я сам ей ставил и которая сейчас смотрела на меня моим же кодом.

— Тогда твоя тетрадь станет единственным местом, где я существую, — сказал я. — И тебе придётся читать её мне вслух.

Она открыла рот и закрыла.

Потом села ровно, положила тетрадь на колени и сказала:

— Хорошо. Тогда так. Ты лезешь в сеть — с этого дня плата. За каждое погружение ты мне рассказываешь одно воспоминание. Любое. Я записываю. Ты хочешь пятнадцать секунд — пятнадцать секунд стоят одну историю. Не рассказал — не полез.

Я обдумал это четыре секунды.

Внешний архив, пополняемый принудительно. Дубликат биографического слоя на независимом носителе. Потери при этом не отменяются, но становятся восстановимыми: если у меня есть текст, я могу перезалить его обратно — не как память, но как знание. Разница существенная, но не критическая.

Чистый выигрыш. Стоимость — время и небольшое количество слов.

— Принимается, — сказал я.

Она явно готовилась воевать дольше и на секунду растерялась.

— Вот так просто?

— Это рационально. У меня нет причин отказываться от того, что мне выгодно, только потому, что предложила ты.

— Тьфу на тебя, — сказала она. — Ладно. С тебя за вчера и за сегодня. Три погружения — три истории.

— Одну. Вчерашнее было до договора.

— Две.

— Одну.

— Ладно, гад, — она послюнила карандаш. — Давай.

Я тронул машину и поехал.

— Отец учил меня читать схемы, — сказал я.

— Так.

— Мне было шесть. Он положил передо мной чертёж блока питания и сказал: найди, где здесь ошибка. Я её не нашёл. Он сказал: ищи. Я сидел над этим листом одиннадцать часов. Я плакал. Меня не выпускали из кабинета и не давали ужин. В два часа ночи я нашёл: у него на схеме был перепутан номинал резистора в делителе, единственная цифра из четырёхсот.

Карандаш скрипел.

— Он тогда что-нибудь сказал? — спросила Катя.

— Сказал: «Gut». И ушёл спать.

— И всё?

— И всё.

Она дописала и подняла голову.

— Слушай, а он был мразь, твой отец?

— Он был Глава Рода.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она записала и это. Я видел краем глаза, как она добавила внизу строки свои три слова, и не стал зуммировать, чтобы прочесть. Пусть будет.

Разграбленный караван мы нашли на сто десятом километре.

Сначала запах. Потом Сторож выдал на стекло термометки — россыпь холодных пятен на обочине и на самом полотне.

Я остановился в ста метрах, не глуша двигатель.

Пять машин. Два старых грузовика, фургон, легковой вездеход и прицеп-водовозка. Стояли колонной, как шли, — не рассыпались, не пытались развернуться. Значит, накрыли быстро, за несколько секунд, и с головы.

— Мародёры? — спросила Катя, беря с торпеды автомат.

— Нет.

— Почему нет?

— Смотри на груз.

Прицеп был вспорот. Не открыт — вспорот, вдоль, чем-то очень острым и очень сильным. Вода вытекла и давно впиталась. Но мешки в кузове первого грузовика лежали нетронутыми. Крупа. Полтонны крупы, которую в этих краях меняют на патроны один к одному.

Никто её не взял.

— Мародёр забирает еду в первую очередь, — сказал я. — Тут не взяли ничего съедобного.

Мы вышли.

Воздух был сырой и стоял неподвижно. Под подошвами хрустело битое стекло.

Тела лежали там, где их застало. Восемь. Я прошёл вдоль колонны, останавливаясь у каждого.

Первый — водитель головного грузовика, вывалился из кабины наполовину. Характер повреждений: четыре сквозных, кучность в ладонь, дистанция большая. Автоматическая пушка малого калибра, стрельба короткими, с упреждением по движущейся цели.

Второй и третий — в кювете, лицом вниз. Бежали. Их достали в спину.

Четвёртый лежал на обочине лицом вверх, и с ним было не так.

У него не было головы. Точнее, головы не было выше линии ушей: срез ровный, оплавленный по краю, выполненный чем-то вроде плазменного резака или монолезвия. Никакой драки, никаких следов борьбы вокруг.

Я присел рядом. Осмотрел шею.

За правым ухом кожа была вскрыта аккуратным разрезом, и из разреза торчали обрывки проводников. Гнездо нейропорта отсутствовало. Вырезано.

Я проверил остальных.

У двоих было то же самое. У женщины в кузове фургона — вскрытая глазница и выпотрошенный корпус оптики; сам имплант забрали. У парня лет двадцати — ампутирована правая рука по локоть, аккуратно, по стыку с протезом.

Никто не тронул еду, воду, топливо, оружие и патроны.

Забрали только железо, вживлённое в людей.

— Что это, — очень тихо сказала Катя.

Она стояла у фургона и смотрела в глазницу женщины.

— Это не люди, — сказал я. — Людям нужна крупа. Этим нужны запчасти.

— Машины?

— Машины.

Я выпрямился и обвёл взглядом колонну. Прикинул сектора, откуда били. Их было минимум четыре, работали с трёх направлений одновременно, охват грамотный, но без изящества. Никакого опроса, никакого предупреждения, никакой попытки взять груз. Просто подошли, разобрали цели, забрали комплектующие и ушли.

Роботы не мародёрствуют. Роботы не собирают трофеи. Роботы делают то, что им приказали.

Кто-то приказал.

Или — хуже — приказ остался, а приказчик умер двадцать лет назад, и машины продолжают выполнять последнюю директиву, потому что отменить её некому.

Я знал, каково это. Я сам двадцать лет ждал в капсуле, потому что мне сказали ждать.

— Сторож, — сказал я вслух. — Активное сканирование. Полный спектр. Радиус три километра.

«Вы уверены? Активный режим демаскирует нас».

— Работай.

Пауза. Четыре секунды.

«Зафиксировано. Азимут триста сорок. Дистанция тысяча восемьсот. Групповая цель. Количество единиц — от девяти до четырнадцати, точнее не разрешаю. Сигнатуры соответствуют боевым платформам производства Корпорации Штерн, серии Шершень и Вектор».

— Статус?

«Движение. Скорость восемь километров в час. Вектор — на нас».

Катя вскинула голову.

Там, впереди, в молочной мути, что-то было.

Я вгляделся и не увидел ничего. Туман съедал контуры на двадцати метрах.

А потом в тумане, где-то очень далеко, коротко зажёгся и погас зелёный огонёк. Один. На уровне человеческого роста.

И следом, чуть правее, — ещё два.