Счетовод
- -
- 100%
- +
В коридоре оказалось тихо. Особняк ещё спал — только где-то вдалеке слышались шаги прислуги, готовящейся к утру. Я шёл быстро, стараясь не думать о том, что скажу дяде.
Потому что то, что я нашёл, было одновременно и победой, и катастрофой.
Малая столовая находилась на первом этаже, рядом с кабинетом канцлера. Это была уютная комната с низким потолком и тяжёлыми дубовыми панелями на стенах. Здесь обычно завтракали только свои — никаких официальных приёмов, никаких посторонних.
Я толкнул дверь и вошёл.
За столом уже сидели четверо.
Дядя — во главе, с чашкой кофе в руке. Вид у него был усталый, под глазами залегли тени. Видимо, вчерашний совет выпил из него не меньше сил, чем из меня — сегодняшняя ночь.
Варгус — справа от дяди, с неизменным боевым жезлом на поясе даже за завтраком. Перед ним стояла тарелка с яичницей и беконом, но он не ел, а просто крутил в пальцах вилку, поглядывая на дверь.
Рихтер — слева. Мой кузен сидел, развалившись на стуле, и с таким остервенением терзал булку, будто это был личный враг рода. При моём появлении он даже не повернул головы.
И Отто — в углу, с чашкой чая и кислой миной. Главенствующая часть рода явно не спала всю ночь, подсчитывая убытки.
— Эмиль, — дядя кивнул на свободное место. — Садись. Ешь.
Я сел. Передо мной тут же появилась тарелка с кашей, тосты и чашка горячего шоколада. Карл знал мои привычки очень хорошо.
— Спасибо, — сказал я, принимаясь за еду. Голод дал о себе знать, и первые несколько минут я только и делал, что жевал, стараясь не думать о папке, которая лежала на коленях.
Тишина за столом была тяжёлой. Даже Рихтер молчал, что само по себе было чудом, сродни явлению императора к нищим. Видимо, вчерашний разговор с дядей всё же дошёл до его варварского сознания.
— Ну? — не выдержал наконец Варгус. — Ты нашёл что-то в этом договоре или так, бумажки перебирал?
Я проглотил кашу, вытер губы салфеткой и положил папку на стол.
— Нашёл.
Все четверо уставились на папку. Рихтер даже булку отложил в сторону.
— Что именно? — дядя отставил кофе и подался вперёд.
Я открыл папку, достал договор и развернул его на нужной странице.
— Пункт семнадцать, подпункт «г». Пролонгация.
— И? — Варгус прищурился. — Что там?
— Там сказано, что договор должен ежегодно подтверждаться магическими подписями сторон в присутствии нотариуса Арбитража.
Рихтер наморщил лоб, пытаясь переварить эту информацию. Отто, напротив, побледнел — кажется, он уже понял, к чему я клоню.
— Ну и что? — спросил Рихтер. — Подписывают же? Демидовы платят, мы получаем. Значит, подписывают.
— В том-то и дело, — я покачал головой, — что нет.
Я достал из папки выписки из реестра Арбитража.
— Вот записи за последние двадцать лет. Здесь перечислены все договоры, которые проходили процедуру подтверждения. Нашего договора среди них нет. Ни разу.
— Но Демидовы платят! — Отто вскочил, чуть не опрокинув чашку. — Я сам видел платёжные ведомости! Каждый месяц, исправно, как часы!
— Платят, — согласился я. — Но платят по договору, который юридически не действителен уже девятнадцать лет.
Тишина повисла такая, что слышно было, Рихтер икнул.
— Это... — дядя медленно подбирал слова, — это значит, что они могут перестать платить?
— Могут, — кивнул я. — В любой момент. И мы ничего не сможем сделать, потому что договор — пустышка.
— Вот дерьмо, — выдохнул Рихтер. Это было, пожалуй, самое интеллектуальное, что я от него слышал за последнее время.
— Но это ещё не всё, — добавил я. — Есть и другая сторона.
— Какая? — Варгус посмотрел на меня с новым интересом. Кажется, он начинал понимать, что «счетовод» может быть полезен не только за письменным столом.
— Они могут потребовать вернуть все деньги, которые платили за эти девятнадцать лет. Как ошибочно перечисленные по недействительному договору.
Отто схватился за сердце. Рихтер побелел. Дядя медленно налил себе ещё кофе — рука его слегка дрожала.
— Сколько? — спросил Варгус спокойно. — Если считать с процентами?
Я достал из папки ещё один лист — тот самый, который начал заполнять ещё ночью.
— Около двухсот тысяч золотом. Плюс неустойка. Плюс возможные штрафы за использование средств, полученных по недействительному договору. Итого — до трёхсот тысяч.
— Мы не потянем, — прошептал Отто. — Это больше, чем весь наш годовой бюджет. Это больше, чем стоит особняк.
— Я знаю, — сказал я.
Рихтер вскочил, опрокинув стул.
— Так что мы сидим?! Надо готовиться к бою! Если эти твари Демидовы сунутся, мы их встретим! У меня есть план — ночная атака с трёх сторон...
— Сядь, — оборвал его Варгус. Голос у него был тихий, но Рихтер тут же испуганно сел. — Не шуми. Дай парню договорить.
Все снова посмотрели на меня.
— Я не всё сказал, — продолжил я, чувствуя, как под их взглядами начинает гореть лицо. — То, что мы нашли, — это проблема. Но это и возможность.
— Возможность? — дядя поднял бровь.
— Да. Договор не действителен. Но Демидовы об этом не знают. Они платят по привычке, не проверяя. А раз они платят — значит, признают договор действительным. Это называется «конклюдентные действия».
Варгус усмехнулся.
— Ты хочешь сказать, что они сами себя подставили?
— Именно. Если они попробуют оспорить договор, мы можем подать встречный иск. Признание договора действительным через фактические платежи. Это сложно, но прецеденты подобного уже были.
— Были? — оживился дядя.
— Были. Дело купца Вольдемара, двадцать три года назад. Он платил по устной договорённости десять лет, а когда поставщик попытался разорвать отношения, суд обязал его продолжать поставки, потому что «длительные фактические отношения создают взаимные обязательства».
— И ты думаешь, у нас получится? — Варгус прищурился.
— Не знаю, — честно сказал я. — Для этого нужно изучить судебную практику. Но если получится, мы не только сохраним рудники, но и получим рычаг давления на Демидовых. Они платили девятнадцать лет — значит, они сами признавали договор. Пусть попробуют доказать обратное. А вместе с тем можно будет и надавить на них за несоблюдение Имперского Устава и отказ от ежегодного пересмотра суммы выплат в сторону увеличения по причине инфляции.
Дядя молчал долго. Потом повернулся к Варгусу.
— Что скажешь?
Варгус пожал плечами.
— Я в законах не силён. Но парень дело говорит. Демидовы сильны, но они не любят шума. Если мы создадим им проблемы в Арбитраже, они могут пойти на мировую. Лишь бы не светиться.
— А если не пойдут? — Глупым голосом спросил Рихтер.
— Тогда будем воевать, — спокойно ответил Варгус. — Но сначала — пусть парень попробует.
Дядя кивнул.
— Эмиль, сколько тебе нужно времени?
— Неделя. Мне нужно съездить в столицу, поработать в архиве Академии. Там есть старые дела, которых нет в городском реестре.
— Хорошо. — Дядя достал из кармана ключ и протянул мне. — Возьми из казны сколько нужно. И вот это.
Он снял с мизинца перстень с родовым гербом и положил на стол передо мной.
Я замер.
— Дядя...
— Это не то, что ты думаешь, — сказал он устало. — Это не признание. Это просто пропуск. С этим перстнем тебя пустят в любой архив Империи. Он всё ещё что-то значит.
Я взял перстень. Металл был тёплым, нагретым от пальцев дяди. Герб Канцлеров — боевой жезл, перекрещённый с пером — тускло блеснул в утреннем свете.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что. — Дядя поднялся. — Иди. Времени у нас мало.
Я встал, убрал перстень в карман, собрал бумаги.
— Эмиль, — окликнул меня Варгус.
Я обернулся.
— Если понадобится помощь — скажи. Я приставлю к тебе людей.
— Пока не надо. Но спасибо.
Я вышел из столовой и направился к себе. В коридоре меня догнал Рихтер.
— Эй, — окликнул он. — Погоди.
Я остановился. Кузен подошёл, помялся, явно не зная, с чего начать.
— Слушай, — сказал он наконец. — Я это... вчера наговорил лишнего. Про отца твоего. Ты это... не бери в голову.
Я посмотрел на него. Рихтер переминался с ноги на ногу, как нашкодивший пёс, который понимает, что провинился, но не знает, как извиняться.
— Забудь, — просто сказал я.
— Ну... — он вздохнул с облегчением. — Ты это, если что надо — скажи. Я помогу. Не бумагами, так мечом.
— Спасибо, Рихтер.
Он кивнул и ушёл, громко топая сапогами по паркету. Я смотрел ему вслед и думал о том, что, кажется, впервые за много лет разговаривал с кузеном не как с врагом.
Весь день я провёл за сборами. Выписал нужные дела, составил список вопросов, на которые нужно найти ответы, прикинул, сколько денег взять с собой. К вечеру голова гудела, глаза слипались, но спать было нельзя — завтра с утра мне уже выезжать в столицу.
Я сидел за столом, когда в дверь постучали.
— Войдите.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла Лиза с подносом в руках.
— Господин Эмиль, — сказала она тихо. — Вы совсем не ели сегодня. Я принесла вам ужин.
Она вошла, поставила поднос на край стола и замерла, ожидая распоряжений.
Сегодня на ней было другое платье — выходное, что ли? Тёмно-синее, с глубоким вырезом, открывающим ложбинку на груди. Передник был кружевным, а не простым, и завязан так, что подчёркивал талию. Волосы убраны под чепец, но пара локонов выбилась и лежала на шее, маняще изгибаясь...
— Спасибо, Лиза, — сказал я, стараясь не смотреть на неё слишком откровенно.
— Господин, — она не уходила, теребя край передника. — Я слышала, вы завтра уезжаете?
— Да. В столицу. По делам рода.
— Надолго?
— Не знаю. Может, на неделю. Может, дольше.
Она кивнула, помолчала, потом подняла на меня глаза. В них было что-то такое... Я не сразу понял что. А когда понял — внутри что-то ёкнуло.
— Будьте осторожны, господин, — сказала она тихо. — Столица — опасное место.
— Я знаю, Лиза. Спасибо за заботу.
Она сделала шаг вперёд, будто хотела что-то добавить, но в последний момент передумала. Поправила поднос, хотя он и так стоял ровно.
— Если что-то понадобится... — начала она и осеклась.
— Да?
— Ничего, господин. Простите.
Она развернулась и пошла к двери. Я смотрел на то, как колышется её юбка при ходьбе, как туго обтянута тканью её фигура, в том числе в особо аппетитных местах, как она на мгновение задерживается у порога, будто надеясь, что я её окликну.
Но я молчал.
Дверь закрылась.
Я остался один. Передо мной — поднос с ужином. В голове — мысли о завтрашней поездке. А перед глазами — её взгляд в последнюю секунду.
О чём она хотела спросить? И почему не спросила?
Я отодвинул мысли о Лизе в самый дальний угол сознания и принялся за ужин. Завтра — тяжёлый день. Мне нужно выспаться.
Но спалось в эту ночь плохо.
Снились какие-то обрывки — архивы, судебные залы, лица судей. И среди них — Лиза, которая шла по коридору суда, а за ней тянулся шлейф из гербовых бумаг. Она оборачивалась, улыбалась, и бумаги взлетали в воздух, кружась, как снег...
Я проснулся в холодном поту.
За окном светало. Пора было ехать.
Я встал, умылся, оделся. Папка с документами лежала на столе — я перепроверил её трижды. Всё на месте.
В коридоре меня ждал Карл.
— Экипаж подан, господин Эмиль. Ваш багаж уже погрузили.
— Спасибо, Карл.
Я спустился вниз. У входа стоял дядя.
— Удачи, Эмиль, — сказал он, пожимая мне руку. — Мы надеемся на тебя.
— Я сделаю всё, что смогу, ваша светлость.
Я сел в экипаж. Кучер тронул поводья, лошади рванули с места.
Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Впереди была столица. Архивы. Прецеденты. И битва, которую нельзя выиграть мечом.
Только пером.
Дорога в столицу
Экипаж трясло немилосердно.
Я сидел, прижимая к груди папку с документами, и думал о том, что создатели имперских трактов, вероятно, никогда не пользовались собственными творениями. Каждый камень, каждая выбоина на этой древней дороге словно ставили своей целью вытрясти из пассажира не только содержимое желудка, но и все мысли, включая самые сокровенные.
За окном проплывали однообразные пейзажи — поля, перелески, изредка деревеньки с покосившимися заборами и любопытными крестьянами, провожавшими экипаж долгими взглядами. Где-то там, за горизонтом, лежала столица. Имперский центр, средоточие власти, богатства и — как я надеялся — ответов на мои вопросы.
Я откинулся на жёсткое сиденье и попытался устроиться поудобнее. Бесполезно... Экипажи рода Канцлеров проектировали явно не для длительных путешествий — короткие переезды между поместьями, не более. Для дальних дорог полагалось брать специальные дормезы с рессорами и мягкими подушками, но наш парк таких экипажей распродали ещё при отце, когда деньги стали утекать сквозь пальцы быстрее, чем магическая энергия через дырявый кристалл.
Впрочем, жаловаться было грех. Экипаж хотя бы был. И лошади — сытые, крепкие, с хорошей тягой — тоже были. Карл, провожая меня, заверил, что до столицы доберёмся за полтора дня, если не случится ничего непредвиденного.
Я надеялся, что ничего непредвиденного не случится. В последнее время подобного и так хватало.
За окном замелькали берёзы — стройные, белоствольные, с уже начинающими желтеть листьями. Ранняя осень в этом году выдалась тёплой, даже слишком. Крестьяне ворчали, что урожай может не успеть вызреть до заморозков, а маги-погодники из Гильдии Природы драли три шкуры за каждый дождь по заказу.
Я снова подумал об отце.
Странное дело — чем дальше я уезжал от родового гнезда, тем чаще всплывали в памяти его лицо, его голос, его привычка постукивать пальцами по столу, когда он о чём-то задумывался. Магия памяти — штука коварная. Она не спрашивает разрешения, не предупреждает о вторжении. Просто накатывает волной, и ты снова видишь, слышишь, чувствуешь то, что, казалось, давно похоронил.
Вот отец любил эту дорогу.
Я вспомнил, как мы ехали в столицу, когда мне было лет десять. Он брал меня с собой в Архивное управление, показывал, как работать с документами, объяснял, почему в одном договоре важна каждая запятая, а в другом — даже не запятая, а расстояние между буквами. Я тогда не понимал и половины, но слушал раскрыв рот. Потому что отец умел рассказывать. Его истории о магических контрактах, проклятых подписях и судебных процессах, длившихся десятилетиями, были увлекательнее любых сказок про героев и драконов.
— Магия, Эмиль, — говорил он, поправляя очки на носу, — она не только в снарядах и щитах. Самая сильная магия — та, что связывает людей. Контракты, клятвы, обещания. Их нарушить сложнее, чем убить дракона. Потому что дракон — он один, и его всегда можно завалить грудой тел. А слово, данное под магическую печать, — оно с тобой навсегда. И с твоими детьми. И с детьми твоих детей, если потребуется.
Я тогда спросил:
— И что, никак его не снять?
Отец улыбнулся своей грустной улыбкой и ответил:
— Можно. Если найдёшь ошибку в том, как это слово давали. Люди ошибаются, Эмиль. Всегда. И даже самые великие маги. И ошибки эти остаются в документах. Надо только уметь их видеть.
Вот я и учусь видеть, папа.
Экипаж подпрыгнул на особо крупном камне, и я больно приложился головой о стенку. Выругался сквозь зубы, потирая ушибленное место. Интересно, отец тоже так мучился в дороге или у него была какая-то особая магия для смягчения тряски?
Вряд ли... Отец не любил магию для быта. Считал, что настоящий аристократ должен уметь обходиться без волшебства в мелочах. Иначе, говорил он, разучишься ценить простые вещи. Тёплую постель, горячий ужин, удобное кресло у камина.
Я тогда не понимал, что он имел в виду. Сейчас, кажется, начинаю понимать. Сидя в трясущемся экипаже на жёсткой скамье, начинаешь ценить даже самый неудобный стул в собственном кабинете.
За окном стемнело. Кучер зажёг магические фонари — слабенькие, экономные, дающие ровно столько света, чтобы видеть дорогу в десяти шагах. Я достал из саквояжа свою дорожную чернильницу — непроливайку, купленную ещё отцом на столичном рынке, — и попытался работать.
Первая же попытка провалилась с треском.
Буквы прыгали перед глазами, строчки плясали, а при каждом толчке перо норовило оставить такую кляксу, что хоть картины пиши. Я чертыхнулся, убрал письменные принадлежности и просто закрыл глаза.
Думать на ходу тоже оказалось сложно. Мысли скакали вместе с экипажем — от договора к Рихтеру, от Рихтера к Лизе, от Лизы к отцу, от отца к дяде, от дяди к Варгусу, от Варгуса снова к договору. Замкнутый круг, из которого не было выхода, кроме одного — доехать уже до столицы и начать работать.
В какой-то момент я задремал под мерный стук колёс.
А проснулся от того, что экипаж остановился. За окном было темно, но где-то вдалеке виднелись огни — деревня или небольшой городок. Кучер спрыгнул с козел, подошёл к дверце.
— Господин Эмиль, — сказал он, — тут постоялый двор. Лошадей сменить надо, да и вам отдохнуть не помешает. До столицы ещё полдня пути.
Я кивнул, растирая затёкшую шею.
— Хорошо, Ефрем. Останавливаемся.
Постоялый двор назывался «Три весёлых гнома» и вполне соответствовал своему названию — настолько, насколько вообще может ему соответствовать придорожная забегаловка в глуши. Вывеска скрипела на ветру, изображая трёх бородатых коротышек, обнимающихся над кружкой пива. Сами гномы были нарисованы настолько криво, что, скорее всего, художник никогда в жизни не видел настоящих представителей этой почтенной расы.
Внутри оказалось шумно, накурено и довольно грязно. За длинными столами сидели мужики в простой одежде — крестьяне, возчики, пара подозрительных личностей в плащах с капюшонами. На меня, едва я переступил порог, уставились десятки глаз.
Я вздохнул. Одежда моя, хоть и дорожная, явно выдавала аристократа. Сюртук, пусть и не самый новый, сапоги из хорошей кожи, перстень дяди на пальце — всё это кричало: «Я чужой здесь, я не свой».
Хозяин — толстый мужик с красной рожей и таким же фартуком, на котором пятна самых разных цветов и происхождений создавали абстрактную картину, — вышел из-за стойки и поклонился. Кланяться он умел... Видимо, навык, наработанный годами.
— Ваша милость, — прогудел он. — Чем могу служить? Комнату? Ужин? Девушек? Или...
Последнее предложение меня несколько смутило.
— Комнату, — сказал я сухо. — Чистую. И ужин. Без девушек и... остального.
Хозяин понимающе ухмыльнулся — явно подумал что-то своё, — и махнул рукой в сторону лестницы.
— Прошу, ваша милость. Второй этаж, комната три. Самая лучшая. Там и поужинать можете, я к вам пришлю.
Я поднялся по скрипучей лестнице, стараясь не касаться перил — они выглядели так, будто их последний раз мыли при прошлом императоре. Комната три оказалась маленькой, но действительно чистой. Узкая кровать, стол, стул, умывальник. На окне — занавески в цветочек, заштопанные в нескольких местах, но чистые. Пол мытый.
Я поставил саквояж, повесил сюртук на спинку стула и сел на кровать. Пружины жалобно скрипнули подо мной, но выдержали.
В дверь постучали.
Я ожидал увидеть служанку с подносом, но на пороге стоял молодой парень, почти мальчишка, с тарелкой в руках. На тарелке дымилась миска с супом, лежал ломоть хлеба и кружка с чем-то тёмным.
— Ужин, ваша милость, — сказал он, старательно выговаривая слова. — Суп гороховый, хлеб свежий, квас домашний. Хозяин сказал — лучшего просили.
— Спасибо, — я взял поднос. — Как тебя зовут?
— Ганс, ваша милость.
— Спасибо, Ганс.
Он поклонился и убежал. Я закрыл дверь, поставил поднос на стол и принялся за еду.
Суп оказался на удивление хорош. Густой, наваристый, с мясом и зеленью. Хлеб — тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой. Квас — кисловатый, но приятный, хорошо утоляющий жажду после тряски в экипаже.
Я ел и думал о том, что жизнь, в общем-то, штука простая. Есть ты, есть дорога, есть цель. А всё остальное — суета.
После ужина я достал документы и разложил их на столе. Договор с Демидовыми, выписки из реестра, свои заметки. При свете масляной лампы буквы казались особенно чёткими, почти зловещими.
Пункт семнадцатый, подпункт «г». Пролонгация.
Я перечитал его в десятый раз. Нет, никакой ошибки. Всё верно. Ежегодное подтверждение. Подписи сторон. Нотариус Арбитража.
За девятнадцать лет — ни одной записи.
Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Там, в темноте, плясали тени от лампы, складываясь в причудливые фигуры. Вот дракон, вот рыцарь с мечом, вот женщина в длинном платье.
Лиза…
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время. Сейчас не время думать о женщинах. Сейчас время думать о договорах, о лазейках, о прецедентах.
Но мысли упрямо возвращались к ней.
К тому, как она стояла на пороге вчера вечером в этом своём тёмно-синем платье. К тому, как кусала губу, ожидая ответа. К тому, как вздрогнула, когда я назвал её по имени.
О чём она хотела спросить?
Почему не спросила?
Я вздохнул и полез в саквояж за чистой бумагой. Работа — лучшее лекарство от лишних мыслей. Если я не могу спать, значит буду работать.
До утра я исписал десять листов мелким убористым почерком. План действий в столице, список архивов, которые нужно посетить, перечень вопросов к хранителям, примерные формулировки запросов. К утру голова гудела, глаза слипались, но в груди поселилось странное удовлетворение — я был готов.
Ефрем постучал в дверь, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом.
— Господин Эмиль, лошади готовы. Выезжаем?
Я умылся ледяной водой из кувшина — бодрит лучше любого магического зелья, — оделся, собрал бумаги. На прощание оставил на столе пару медяков для Ганса. Мальчишка старался, заслужил.
Выехали, когда первые лучи солнца окрасили небо в розовый цвет.
Дорога до столицы заняла ещё полдня. Пейзажи за окном постепенно менялись — леса редели, поля становились больше и ухоженнее, деревни встречались чаще. По тракту потянулись другие путешественники — купеческие обозы, одинокие всадники, крестьянские телеги. Мир просыпался и спешил по своим делам.
Я смотрел в окно и думал о столице.
Бывал ли я здесь после смерти отца? Один раз, лет пять назад, когда дядя посылал меня с каким-то поручением в Торговую палату. Тогда я пробыл в городе всего два дня, забегая по инстанциям и ночуя в родовом городском особняке. Особняк, кстати, давно сдали в аренду какому-то богатому купцу — дядя решил, что содержать пустой дом в столице накладно.
В этот раз особняка у меня не будет. Будут трактиры, архивы и, возможно, приёмные высоких чиновников, если повезёт.
Если повезёт.
К полудню на горизонте показались стены.
Имперская столица — город огромный. Даже с расстояния в несколько лиг было видно, как она раскинулась на холмах, укрываясь за мощными крепостными стенами. Над городом поднимались шпили башен, купола храмов, и — самое главное — сияние магических куполов, защищавших столицу от любых неприятностей.
Я смотрел и не мог оторваться. Каждый раз, когда я видел столицу, у меня перехватывало дыхание. Это был город, где решались судьбы Империи. Где писались законы, заключались сделки, вершилась история. И туда, в это сердце мира, я вез нашу семейную тайну.
Или нашу семейную катастрофу.
К стенам подъехали к часу дня. У Западных ворот выстроилась очередь — стража проверяла въезжающих, маги-дознаватели сканировали повозки на предмет запрещённых артефактов. Мы встали в хвост, и я с интересом наблюдал за процедурой.
Стража работала чётко, без лишних разговоров. Быстро проверяли документы, задавали пару вопросов, пропускали. Тех, кто вызывал подозрение, отводили в сторону — там уже ждали люди в тёмных плащах, явно не простые солдаты.
Очередь двигалась быстро. Минут через двадцать мы подъехали к воротам.
Стражник — молодой парень с усталым лицом и боевым жезлом на поясе — заглянул в экипаж, окинул меня быстрым взглядом.
— Документы.
Я протянул ему подорожную, выписанную канцелярией рода. Стражник изучил её, сравнил с какой-то своей бумажкой, кивнул.
— Эмиль фон Канцлер? Цель визита?
— Личная, — сказал я. — Посещение архивов Академии. Научная работа.
Стражник хмыкнул — видимо, «научная работа» в его понимании звучало как «скучная работа», — и махнул рукой.
— Проезжайте. Стойте, а это что?
Он ткнул пальцем в мою папку с документами.
— Материалы для работы, — ответил я спокойно. — Бумаги. Хотите проверить?
Стражник помялся, но подошедший маг-дознаватель — худой мужчина в синей мантии — уже сканировал повозку. Сканер прошёлся по мне, по багажу, по кучеру, по лошадям и погас.
— Чисто, — сказал маг. — Обычные бумаги, никакой магии.
— Проезжайте, — повторил стражник.