Симеон Полоцкий

Глава V. Дидаскал Симеон

В июле 1655 года война между Речью Посполитой и Московским государством, о невиданном размахе которой говорилось, миновав границы Ливонии, подкатилась под стены Вильно. 28 августа город был взят штурмом русскими войсками, которыми командовал князь Я. К. Черкасский и наказной гетман казачий И. Золотаренко. Как писалось в тогдашних дипломатических бумагах, «Великое княжество Литовское под царскою рукою утвердилось», а относительно положения виленского люда сообщалось, что «государь хочет… держать [его] в своей большой милости и вольностей… нарушить ничем не велит».

Заверения заверениями, но удержать стрельцов и казацкую вольницу от грабежей и насилия удавалось далеко не всегда. Когда в Вильно прибыл Алексей Михайлович с князем Шаховским, назначенным городским воеводой, то, судя по воспоминаниям современников, «Вильна так сильно была разорена войной, что столица Литвы была сравнена почти с землею и не без труда в самой Вильне можно было найти Вильну». Без сомнения, то было явное преувеличение.

Иезуитская академия замерла в томительном ожидании. Занятия на некоторое время прекратились, и у Самуила Ситняновича появился прекрасный повод для того, чтобы прервать учебу. Предположительно, он размышлял так. Ему уже двадцать шесть лет от роду. И не столь большая беда, коли он останется без диплома, задачи, которые он ставил перед собой, поступая в Академию, были решены. К тому же его не оставляли предчувствия о грядущем повороте в судьбе, ведь его родной город Полоцк по воле военного лихолетья оказался в самом эпицентре событий. И, как мы убедились, Самуил Ситнянович оказался провидцем. Распрощавшись с Вильно, он отправился в Полоцк в твердой решимости сбросить с себя чуждые вериги, покаяться, принять святое причастие и совершить монашеский постриг. Мысли о житии мирском, повседневных заботах, о хлебе насущном, женитьбе были отброшены навсегда.

В дни Великого поста 1656 года на 27 году от рождения Самуил был пострижен в монахи в Полоцком Богоявленском монастыре[37] и «егда отрекохся мира, и в ризы черны облекохся» с именем Симеон. Однако само по себе монашество, затворничество, молитвы, укрощение плоти, воздержание в пище, совместные труды с братией – являлись лишь фундаментом, на котором строилось неуемное желание стать «трудником слова Божьего». В идеале монашество видится Симеону Полоцкому таким:

В братской монастырской школе во все времена ощущалась острая нехватка в учителях. Об этом прочитаем в послании патриарха Никона, который повелевал: «Отроков, в Полоцком епископстве пребывающих, учить и направлять, избирая на сие учителей благих, достойных и богобоязненных». Не подлежит сомнению, что монах Симеон отвечал этим требованиям.

…Любой здравомыслящий человек, памятуя о том, что не только на хлебе едином зиждется бытие земное, непременно придет к сознанию необходимости союза с людьми, близкими по помыслам и духу.

Первые православные братства появились в землях Украины и Беларуси во второй половине XVI века в противовес насильно насаждавшимся католичеству и униатству[38]. Трудно, да и невозможно определить структуру братств, однако в их архаике, в ритуалах, в самих названиях[39] был сокрыт незримый протест, который в конечном итоге привел к идее духовного единения православных христиан, необходимости просвещения и образования народов славянских.

Так на слуху мирян появилось словосочетание «братская школа». Устроители братских школ, не мудрствуя лукаво, пошли проторенным путем, благо у тех же иезуитов было чему поучиться. Trivium и quadrium – основы обучения. Тривиум – это грамматика, риторика, диалектика. Квадриум – арифметика, геометрия, музыка (пение), астрономия.

Если внимательно присмотреться к программе преподавания в братских школах, то напрашивается ее сравнение с «семью свободными художествами», которые должны были вывести отроков на путь дальнейшего совершенствования. Прочтем об этом у Симеона Полоцкого[40]:

Такая традиция уходила своими корнями в VI век. Основоположник ее, средневековый эрудит Флавий Кассиодор определил ее как подготовительную к изучению высших предметов – философии и богословия. Это, как говорится, желаемое. В действительности же Полоцкая братская школа, «от латинян сильно притесненная», в начале учительствования монаха Симеона переживала далеко не лучшее время, и все усилия дидаскала сводились к тому, чтобы дать отрокам хотя бы элементарные знания.

В рукописях Симеона Полоцкого сохранился вопросник, составленный им для «малых учней». «Что есть псалтырь?» – вопрошал наставник. Ответ: «Разум». «Что – гусли?» – «Мысли», «Что – струны?» – «Персты», «Что – орган?» – «Гортань», «Что – трубный глас?» – «Пение к Богу» и т. д.

Вот стержень Симеоновой педагогики! Развить у отроков воображение, просветлить их души необходимостью познания слова Божьего, отбросить леность праздную и избавиться от неуверенности в собственных силах. Способ воспитания таких качеств – публичные выступления, орации и декламации виршей, автором которых, как правило, выступал сам Симеон. Отроки старались на славу и вскоре ни одно из церковных или общественных торжеств не обходилось без декламаций, которые глаголили братчики.

Мы обращаемся к теме, которая воочию убеждает, что в своем поэтическом творчестве Симеон Полоцкий не замыкался только на белорусском языке. Скорее всего, его литературная речь – это целый ряд заимствований, слов, форм, оборотов из церковнославянского, польского и латинского языков.

Уже упоминалось, что небезызвестная «Грамматика» Мелетия Смотрицкого стала сущим путеводителем в познании русского языка для братчиков, студентов учебных заведений Малороссии и Белоруссии. Учебник во многом помог Симеону освободиться не только от приземленности и провинциализма наречия, бытовавшего на родине, но и от засилья языковых варваризмов, сплошь и рядом употребляемых в Малой Руси. Научился сам – научи других, «малых» братчиков: этому педагогическому правилу Симеон Полоцкий будет следовать неизменно.

…Год 1656-й оказался знаковым не только в судьбе Симеона, но и в его творчестве. Прибытие русского царя в Полоцк позволило дидаскалу Богоявленского монастыря проявить во всем блеске свои ораторские, поэтические и философские способности. Он отчетливо стал сознавать, что ему тесны стены монастыря, а в родном городе, хоть и горячо любимом, он не в состоянии был реализовать ни приобретенные знания, ни свои задумки.

Он мог встретиться с Алексеем Михайловичем в поверженном Вильно – Всевышний отложил эту встречу. Но в том, что Провидение сопутствовало ей, сомнений не имеется. Как мы помним, 15 июля царь во главе войска выступил против шведов и на пути к Риге разгромил гарнизоны неприятеля в Динабурге и Кукейносе, заложив в первом церковь св. Бориса и Глеба, а последний переименовав в «Царевичев Дмитриев город». Неудачная осада Риги продолжалась до начала октября. Царь, огорченный таким непредвиденным ходом событий, вернулся в Полоцк, исходный пункт похода, где намеревался дожидаться результатов переговоров с поляками.

Конечно, монаху Симеону был неведом ход этих переговоров, но слухами, как говорится, земля полнится, и неким образом стало известно, что польская шляхта сватает «на Корону Польскую московского государя и его царское величество». А возможно, об этом обмолвился и сам Алексей Михайлович. Так появилось «Приветствие…».

В редкий день многомесячного пребывания в Полоцке царь не заглядывал в келью монаха Симеона, где велись душеполезные беседы, в которых прозвучали «Стихи на счастливое возвращение его милости царя из-под Риги».

Побывал Алексей Михайлович и на одной из декламаций, устроенной в его честь учениками братской школы. Отроки и на сей раз не оплошали.

Твердо можно сказать, что Симеон был в курсе событий Ливонской войны, об этом говорит и его стихотворение «Приветствие на взятие Дерпта[42]». Тонкий психолог, монах Симеон остро чувствовал, что неудачный военный поход терзает ум и душу российского самодержца, для которого взятие Дерпта являлось слабым утешением. Но Симеон выстроил декламацию и стихотворение таким образом, чтобы избавить Алексея Михайловича от пораженческого настроения. И следует признать, что это ему удалось. Царь-полководец, представленный в виршах Симеона, вовсе не неудачник, а боец, готовый к новым ратным подвигам. И не только к ним. Симеон зрел в российском самодержце подлинного освободителя, истинного радетеля Православия и поборника справедливости и добра.

Симеон напишет еще целый ряд панегирических стихотворений в честь Алексея Михайловича, в которых библейские сюжеты будут соседствовать с заимствованиями из древнегреческой и древнеримской истории. Не резало слух и смешение персонажей из различных эпох и сказаний – напротив, царь дивился обширности познаний монаха Симеона и возможно уже тогда у него зародилась мысль пригласить того в Москву.

Известно, сколь трепетно и нежно Алексей Михайлович относился к своей родне, особенно к сестрам, которым почти регулярно посылал весточки с театра военных действий. Но царица Мария Ильинична, вне всяких сомнений, его самая прочная сердечная привязанность. Алексей Михайлович бесконечно обожал супругу, которая одарила его многими детушками, и неизменно посылал ей гостинцы и подарки. Кто из придворных первым озвучил Марии Ильиничне стихотворение, посвященное ей Симеоном, покрыто тайной. Да и была ли в том надобность? Дело-то сугубо интимное, личное! Вероятно, первым чтецом-декламатором был все-таки сам Алексей Михайлович.

Разве кому-нибудь из окружения российского самодержца такое было дано! Образный стих пиита Симеона из Полоцка действовал словно бальзам на душу венценосных супругов и, без сомнения, стихи проторили дорогу не только к их сердцам, но и в саму Первопрестольную. Не остался без внимания и наследник престола царевич Алексей Алексеевич, в котором «надежду все мы полагаем». Симеон умел угождать, и его поэтический дар задолго до прибытия в Москву подготовил благодатную почву.

Алексей Михайлович был наделен от природы завидной наблюдательностью и «встретил в Полоцке формы жизни более утонченные и развитые, чем в Москве».

В беседах до первых петухов, в которых частенько принимал участие настоятель Богоявленского монастыря Игнатий Иевлиевич, выяснилось удручающее положение монастыря и братской школы. Назвать Алексея Михайловича прижимистым не поворачивается язык. От назойливых просьб прихлебателей он либо отмахивался, либо отделывался небольшими подачками. Но на дело святое, христианское царь жертвовал со всей широтой души.

Почти сразу же по возвращению в Москву после длительного похода Алексей Михайлович распорядился: чудотворную икону Богородицы, которая находилась в Богоявленском соборе, доставить в Первопрестольную. По сему случаю Симеон сочинил вирши «Априль 27. Взенто образ Насвентшэй Богородзицы з Полоцка до Москвы». В поэтических строфах – и боль расставания с иконой, и опасения за драгоценную реликвию, намоленную веками. «Воскую град сей ы его гражданы оставляешь в сиротве, без обраны?» – вопрошает монах Симеон. Но царь был предусмотрителен, и драгоценный для града Полоцка святой образ Богородицы был благополучно доставлен в Москву.

«Собрание грамот относительно Полоцка» свидетельствует, что с этого времени в особенности начинают изливаться многочисленные милости его царского величества на жителей Полоцка и, преимущественно, на братию Богоявленского монастыря.

Прочтем одно из многих писем игумена Игнатия Иевлиевича.

«…В Полоцком уезде над рекой Улою, небольшая отчина никому не отдана… а теми сельцами двоими, да тремя деревеньками ныне владеют Твои государевы окольничий и воевода князь Дмитрий Алексеевич Долгоруков, с товарищи. Смилосердствуйся Государь Царь… пожалуй нас нищих своих богомольцев… вели Государь теми сельцами да деревеньками нам владеть… со всякими угодьями». Резолюция Алексея Михайловича от 15 июля 1656 года гласила: «Повелеваю пожаловать те села и деревеньки и отдать в Полоцкий Богоявленский монастырь в отчину».

31 марта 1659 года древний Полоцк, изрядно истосковавшийся по своей реликвии, торжественно встречал икону Богородицы Полоцкой. Изумлению полочан, вышедших навстречу посланцам Москвы, не было предела, когда светлый образ предстал перед их очами. Мартовское солнце заиграло на драгоценных каменьях, которыми была усыпана икона. Небесный лик Богоматери излучал благолепие и безмерную радость. Монах Симеон, не сдерживая чувств, молвил слово, за которым восемь отроков произнесли хвалу.

На следующий день в Софийском соборе состоялась торжественная литургия и те же самые отрочата продекламировали вирши дидаскала Симеона, которые были пронизаны молитвенным обращением к Богоматери и неземной радостью о возвращении «в жилище свое».

Торжества прошли, рассеялся аромат ладана, которым, казалось, был окутан весь Полоцк, и жизнь братчиков возвратилась в свое прежнее русло. Нежданно-негаданно после Рождества Христова 1660 года в Богоявленский монастырь нагрянул посланец из Москвы с царским указом, смысл которого был краток: «не мешкая, архимандриту с братией отправиться в дорогу». Царская воля ни в кои веки обжалованию не подлежала.

Мы, однако, не обнаружим в повелении российского самодержца имени монаха Симеона. Скорее всего, гонец, пожаловавший из Москвы, передал на словах личную просьбу Алексея Михайловича, памятливого на людей неординарных.

В своих записках И. Иевлиевич вспоминал об отъезде из Полоцка: «Выехал… с братией и сослужебниками на девяти подводах». Дидаскал Симеон вез с собой двенадцать отроков, которым предстояло выступить с декламациями перед царем и московской знатью.

Глава VI. Столичные смотрины

Оставив аз отечество, сродных удалихся Вашей царской милости волею вручися.

Как водится на Руси, полочане, помолясь, тронулись в путь. От Полоцка до Москвы верст шестьсот с гаком. Да еще и в январский мороз, а порой и в слякоть. Только вот на непогоду и холода братчики внимания не обращали. С первыми звуками наддужных колокольчиков каждый из них оказался в небывалом водовороте чувств. Ведь ехали не на масляную неделю в Витебск или Лепель, отстоявших в нескольких часах езды от Полоцка, а надолго в Москву, где, сказывали, сорок сороков церквей и где на троне восседает самодержец российский, сердечной доброте которого монастырь был несказанно обязан.

Дорога на Москву была далеко не безопасной. На ней попеременке хозяйничали волки, чье завывание вводило в страх отроков, и разбойники, которых не смущали ни боярские шапки, ни монашеские рясы. С молитвою «Боже, сохрани и обереги!» Игнатий Иевлиевич и монах Симеон с братчиками благополучно добрались до Первопрестольной.

Какой же Москва предстала перед их взорами?

Государев город или Город-государь земли Русской – так величали Москву в описываемое время. Изрядно настрадавшаяся от вражеских набегов, которые не оставляли порой камня на камне, испепеленная огненными стихиями, которые со зловредным постоянством бушевали на улицах и площадях, вдосталь испившая горечь потерь от моровых поветрий, Москва, словно легендарная птица Феникс, восставала из руин и открещивалась от напастей.

Вот они, знаменитые семь холмов, на которых раскинулся столичный град. Им Москва была обязана образным сравнением с Римом. Вот Иван Великий, величественная колокольня и одновременно наблюдательная вышка, вот маковки восьмого чуда света – собора Василия Блаженного. Взгляд скользит по мощным крепостным стенам Кремля. В них бойницы с торчащими жерлами пушек, укрытия – деревянный навес.

Сам Кремль подобен острову. Он – город в городе, в который вели пять ворот. За ними смешение архитектурных стилей, а попросту исконно русский самострой. Рядом с великолепным царским дворцом, Грановитой палатой, патриаршей резиденцией, соборами, приказами – деревянные боярские дворы с живностью и непролазной грязью, приходские и домовые церкви, монастыри.

Когда Симеон Полоцкий уже прочно обосновался в Москве, то даже по прошествии многих лет с трудом ориентировался в этом хитросплетении улиц и переулков.

Москва это огромный людской муравейник. Ударили звучным боем часы на Спасской башне – и город ожил, пришел в движение с неимоверным ритмом очередного дня. Вот гулко прошествовал по бревенчатым мостовым отряд дворцовой стражи. Захлопали ставни в Гостином дворе, где иноземцы-купцы наперебой предлагали товары со всего света. Китай-город – московский торговый и богомольный центр. Двадцать церквей мирно соседствовали друг с другом, а на улицах и площадях шел бойкий торг.

Москву в те времена называли и средоточием народной жизни. К этому следует прибавить – и интеллектуальной. Но об этом еще предстоит сказать.

…В феврале 1660 года царь Алексей Михайлович, изрядно утомленный нескончаемой распрей с патриархом Никоном, решился расставить все точки над «i». Собор, созванный по инициативе государя[43], должен был избрать нового патриарха Московского и всея Руси, а самого Никона признать порушителем чести, лишить не только патриаршего сана, но и возможности священнослужения, поскольку Никон оставил патриарший престол «своею волею».

На тот знаменитый собор, который положил начало низложению всесильного пастыря, царь пригласил и многих настоятелей монастырей, близких и дальних. Царскую цидулу и подорожные деньги получил и архимандрит Полоцкого Богоявленского монастыря Игнатий Иевлиевич, в острой проницательности ума и широких познаниях которого Алексей Михайлович убедился лично.

О взаимоотношениях российского монарха и патриарха Никона исписаны тысячи страниц, изломано немало перьев. Отгремело эхо жарких споров, в которых пришлось принимать участие и Симеону Полоцкому. И потому поведаем вкратце предысторию разлада между людьми, близкими по духу, по многим мыслям, но не схожими ни в темпераменте, ни в выборе конечной цели.

Когда в Москве восторжествовало самодержавие и укрепилась великокняжеская власть, кафедра русского митрополита, назначаемого константинопольским патриархом, была перенесена в Москву и русского митрополита стали величать Московским. Избирался верховный пастырь на соборе иерархов православной церкви, независимо от патриарха Константинопольского. К сожалению, за многими владыками закрепилось нелестное прозвище «потаковники», то есть раболепные слуги правителя Руси.

Духовная и светская власть с учреждением патриаршества[44], как показали печальные события Смутного времени, к обоюдному согласию о первостепенстве так и не могли прийти. Один из проклятых русских вопросов об отношении церкви и государства патриархом Никоном был решен однозначно. «Великим государем» величал себя на письме патриарх Московский и всея Руси Никон. Но Великим государем с перечислением всех титулов назывался и царь Алексей Михайлович, твердо убежденный, что не царь для патриарха, а патриарх для царя и Отечества. Инициатива созыва собора исходила, как правило, от царя, который избирал по собственному хотению и церковнослужителей. Случаев, когда на соборе кто-либо присутствовал без особого приглашения, попросту не могло быть. Вот почему монах Симеон на диспуте и процедуре отрешения Никона от патриаршества отсутствовал и обо всем, что происходило в патриарших палатах, узнавал от архимандрита Богоявленского монастыря Игнатия Иевлиевича. Однако мы не обнаружим ни в творениях Симеона Полоцкого, ни в его заметках сожаления по сему. В хоромах Алексея Михайловича в Кремле и дворцах столичной знати он и его воспитанники являлись главными действующими лицами. 19 января 1660 года полоцкая братия была представлена Алексею Михайловичу. Вновь, как и в Полоцке, звучали приветствия, глаголил которые Симеон, а затем отроки стали декламировать его вирши.

Лесть, панегиричность – несомненно. Но отроки глаголили метры своего учителя бойко, вдохновенно. Такого действа в прежние времена в кремлевских палатах не бывало. В ту пору аплодисменты еще не вошли в моду. Одобрительные похлопывания и рукопожатия московской знати были столь несдержанны и сильны, что у Симеона еще долго побаливали плечи и руки. Успех пиита из Полоцка у женской половины был полный. Симеон не обошел вниманием ни дочерей, ни сестер Алексея Михайловича.

За первым представлением последовало другое, третье… Сомнительно, чтобы Симеон запасся стихами загодя, написав их еще в Полоцке. Его острый ум с невиданной быстротой реагировал на события, и стихи «по случаю» он сочинил непосредственно в Москве. Так перед Алексеем Михайловичем Симеон выступил с «Диалогом кратким», в котором в вопросах и ответах лесть била фонтаном, превознося до небес правителя России и его близких родственников. Названия стихотворений: «Приветство о новорожденной царевне Марии» и «Диалог краткий о государе царевиче и великом князе Алексее Алексеевиче» говорят сами за себя. Восторг и восхищение переполняли царственную родню. Так было положено начало признания поэтического дарования монаха Симеона из Полоцка в Первопрестольной.

В среде доморощенных московских пиитов отношение к Симеону Полочанину и Игнатию Иевлиевичу было менее восторженным. Справщик Печатного двора Савватий, который пробовал свои силы в сочинительстве, называл «киевских старцев» «заезжими нехаями», поскольку многие их вирши начинались с восклицания «Нехай!» («Пусть!»).

Между тем приближалось время, назначенное для собора, на котором должна была решиться судьба патриарха Никона. Но некогда всесильный иерарх наотрез отказался от присутствия на соборе и после своего добровольного отречения отгородился от церковного мира глухой стеной Воскресенского монастыря. Алексей Михайлович, поначалу настроенный решительно, все же не позволил архиереям «рубануть сплеча» и прислушался к мнению Епифания Славинецкого, который сумел убедить государя, что по каноническим правилам без следствия и суда над добровольно отрекшимся патриархом не обойтись. Степень его вины перед Православной церковью была не выяснена. Так на деле оказалось, что вопрос, поднятый собором, остался повисшим в воздухе.