Тургенев и молодые поэты

Лет пять или шесть назад, в один из своих приездов в Москву, Тургенев рассказал нам следующее (речь шла о современной русской поэзии): «Получаю я однажды в Париже, при письме, толстую тетрадь – вернее, целый рукописный том, русских стихотворений под общим заглавием: „Из-за решетки“. Заглавие уже само давало уразуметь, от какой категории или направления молодых людей был этот том прислан: не то чтоб они все сидели за решеткой, но могли бы сидеть иди, по крайней мере, числили себя в разряде гонимых. Но не в том дело. Письмом пояснено, что стихи принадлежат действительно разным молодым авторам, которым бы желалось знать мое мнение; мне сообщен был и адрес – кому и куда прислать ответ. Один вид этой рукописи уже сильно порадовал меня: я знал антиэстетические тенденции молодого поколения, – ну а ведь тут, очевидно, сказалась в них потребность художественной формы для выражения мысля!.. Можете себе представить, с какою жадностью принялся я за чтение… и вообразите мой ужас: не только никакого проблеска замечательного дарования, но совершенное невежество – в смысле художественном. Точно будто никаких у нас великих мастеров поэтического слова и не бывало, точно мы сызнова начинаем лепетать стихами, проделываем первые робкие опыты в русской поэзии!.. Стихотворения были разного, не одного только гражданского содержания… Я перечел еще раз и пришел к убеждению, что юные авторы, наверное, никогда не читали ни Пушкина, ни Лермонтова, не говоря уже о Баратынском, Тютчеве и других поэтах, кроме разве некоторых пьес Некрасова.

Возвращая рукопись, я написал им письмо, в котором, конечно, постарался не оскорблять юного авторского самолюбия, однако же в самой мягкой форме спросил-таки их, читали ли они такое-то и такое-то стихотворение Пушкина (или же иного поэта)? На подобный вопрос – пояснял я – наводит меня то соображение, что едва ли бы автор, например, вот этой стихотворной пьесы решился коснуться своей темы, если бы знал, что эту тему уже разработал Пушкин, да и как еще разработал! И так далее, я перебрал несколько пьес… И что же? Через несколько времени я получил ответ, что ведь это действительно так! Молодые авторы сознавались сами, что им лично не привелось никогда читать нм Пушкина, ни других поэтов, кроме разве стихов, помещенных в хрестоматиях!..»

Одним словом, оказалось, что целое молодое поколение (а может быть, и несколько их), попав под полосу писаревского влияния, под видом «прогресса» попятилось назад и осталось, по крайней мере в области литературного развития, духовно искалеченным и круглым невеждой. Можно ли было предположить, что журнальные бредни юноши Писарева, который безостановочно тискал все, что, бывало, взбредет ему в голову, и который однажды, на упрек в противоречии собственным же его словам, сказанным за год назад, простодушно отвечал: «Я развиваюсь»[1], – можно ли было думать, что весь этот, казалось бы, невинный бред способен будет отозваться в учащемся юношестве такими печальными явлениями? Стало быть, не встретил он и противодействия со стороны педагогов, или же слишком уже бессильны явились они против всесокрушающего авторитета такой «силы», как Писарев?! Да и как не быть им бессильными, когда они сами воспитывали юношей в суеверном благоговении к «последнему слову науки и жизни», сами веровали твердо, что в «последнем слове» именно и сидит «прогресс»? Молодежь и ловила жадно всякое наипоследнее слово, не желая и знать слов предшествовавших, ни старых образцов, ни исторических опытов. Все это однако ж приводит к заключению, что журнальная болтовня вовсе не остается так, без всякого воздействия на развитие нашего юношества, тем более что журналы почти вытеснили у нас и чтение и даже издание книг, – и что не мешало бы нашим журнальным публицистам подобросовестнее относиться к слову да думать иногда о последствиях, с каким может привести молодых читателей всякая легкомысленная, с плеча написанная и тиснутая речь…

Ввиду необычайной печали, охватившей, по случаю кончины Тургенева, с такою гремучею страстностью русское общество и особенно наши юные поколения, можно бы предположить, что у нас действительно происходит реакция благоприятная для истинного искусства и что волны эстетических вожделений, поднявшись со дна, грозят смыть все то грубое, грязное, противохудожественное, что в последнее время было по принципу напущено в нашу «изящную» литературу. Нельзя же объяснить себе этот хмель, это почти опьянение скорби только тем, что Тургенев, по выражению «Русского курьера», «гений, пред которым преклонилась вся Европа»[2], или же сочувствием к тургеневским тенденциям и героям! К чести нашего знаменитого писателя можно сказать, что тенденциозность его была чрезвычайно бледна, почему именно и не вредила высшим условиям искусства. Что касается до героев, то никто, конечно, лучше его не воспроизвел, в ярких образах, всю духовную бескостность и дряблость или озлобленную несостоятельность российского культурного беспочвенного человека… Если же все эти демонстрации и манифестации в Петербурге в самом деле происходят из свободного, самостоятельного признания нами самими его художественных достоинств, из сочувствия к Тургеневу именно как к художнику, то можно бы только радоваться такому выражению скорби, несмотря на избыток фальши и театральности. Есть чему поучиться у Тургенева нашим молодым писателям, именно – строгому отношению его к искусству, взыскательности автора к своим собственным творениям, его изяществу и также – опрятности: последнему качеству тем более, что нечистоплотность все гуще и гуще завладевает нашей беллетристикой. Сочувствие к Тургеневу-писателю немыслимо без одновременного глубокого презрения и отвращения к так называемой порнографии, которая, изгоняемая законом из Франции, переселяется теперь к нам, грозя совсем захватить литературное поле[3] и, по свойственной нам неудержимой склонности к крайнему пределу прогресса, перерождается, под авторитетным пером автора «Торжествующей свиньи»[4], просто в русское свинство.

1

См. статью Д. И. Писарева «Посмотрим!»

2

Имеются в виду, по-видимому, слова: «…скончался человек, признававшийся величайшим гением поэзии во всей европейской литературе со времени Гете…» – «Русский курьер», 1883, 30 авг., с. 1.

3

И. Аксаков имеет в виду французский натурализм, представленный прежде всего творчеством Э. Золя и его русских последователей (П. Д. Боборыкин и др.).

4

Автором памфлета «Торжествующая свинья, или Разговор свиньи с правдою» был М. Е. Салтыков-Щедрин (включен в гл. 6 его книги «За рубежом»). Выпад И. Аксакова объясняется, с одной стороны, несогласием с той высокой оценкой, какую дал Салтыков-Щедрин творчеству Э. Золя («…я признаю эту деятельность весьма замечательною…». – См. в кн.: Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20-ти т., т. 14, М., 1972, с. 155), а с другой – вызван направленностью памфлета, в частности, против позиции, занятой редактируемой И. Аксаковым газеты «Русь» в первые недели после убийства народовольцами 1 марта 1881 г. Александра II.