- -
- 100%
- +
У Сары руки всегда были серебристыми.
У этой Сары – нет.
– Элрик, – она сказала, и голос был точным – тот же низкий, немного хриплый тембр, который Элрик знал годами. – Мне нужно войти. Сейчас. У нас мало времени.
Он не двинулся. Его рука сжалась на дверной ручке крепче.
– Сара. Я не ждал тебя сегодня.
– Я знаю, как это выглядит. – Она сделала шаг вперёд, и движение было механически плавным, лишённым маленьких несовершенств человеческой походки. – Но это я. Я сбежала. Они совершили ошибку, и у меня был шанс, и я взяла его. Кай здесь? Он пришёл к тебе?
Умно. Использование информации, которую настоящая Сара знала бы. Создание срочности, давление времени.
Элрик изучал её лицо, ища подсказки. Каждый ремесленник знал о симулякрах – конструктах, созданных из пыли и памяти, достаточно совершенных, чтобы обмануть наблюдателей на расстоянии. Но вблизи… вблизи всегда были признаки.
– Почему ты спрашиваешь о Кае?
– Потому что, когда я бежала, я слышала стражников, говорящих о нём. Они знают, что он взял мою записную книжку. Они ищут его. – Она сделала ещё шаг. – Если он здесь, мы должны уходить. Сейчас. У нас, может быть, минуты.
Элрик сделал шаг назад, начиная закрывать дверь.
– Докажи, что ты – это ты.
Сара – или то, что выглядело как Сара – остановилась. Что-то в качестве её неподвижности стало более интенсивным, сфокусированным. Она смотрела на него долгую секунду, и Элрик почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Ощущение наблюдения, оценки, калькуляции.
Затем она улыбнулась. Улыбка Сары – кривая, наполовину насмешливая, наполовину искренняя.
Но только внешне.
Качество было неправильным. Слишком симметричное. Слишком совершенное. Настоящие улыбки асимметричны, потому что мышцы лица работают неравномерно. Эта улыбка была зеркальной.
– Ты всегда был параноиком, – она сказала, и даже голос изменился немного – стал ровнее, лишился микроколебаний человеческой речи. – Это хорошо. Это держало тебя в живых все эти годы. Хорошо. Доказательство.
Она протянула руку, ладонь вверх, показывая пустоту. Затем начала петь – низкая нота, вибрирующая в воздухе и вызывающая резонанс в камне башни.
Пыль в воздухе отреагировала, начиная собираться над её ладонью, формируя паттерн.
Элрик смотрел внимательно.
Паттерн был неправильным.
Настоящие ремесленники, манипулируя пылью, создавали органичные паттерны – изогнутые линии, текущие естественно, следующие законам резонанса и статического заряда, импровизирующие в ответ на микроизменения воздуха. Паттерн над ладонью этой Сары был геометричным, механически точным. Прямые линии и идеальные углы. Каждая частица пыли двигалась по заранее рассчитанной траектории.
Машинная точность, имитирующая человеческое мастерство.
– Ты не Сара, – сказал Элрик, и начал закрывать дверь быстрее.
Но существо было быстрее.
Его рука выстрелила вперёд, схватив край двери с силой, которая не должна была быть возможной для человека такого размера. Дерево треснуло под её хваткой. Элрик услышал, как волокна раскалываются, как гвозди начинают вырываться.
– Умный, – сказало оно, и голос изменился теперь – всё ещё звучал как Сара, но с электронным качеством, будто передавался через неисправный передатчик, с помехами и искажениями. – Более умный, чем мы ожидали от отшельника. Но недостаточно умный, чтобы понять: вам больше некуда бегать.
Элрик толкнул дверь всем своим весом, но существо держало крепко. Он слышал, как дерево стонало, как петли начинали вырываться из камня.
И хуже: воздух вокруг ложной Сары начал мерцать, как жар над горячими камнями. Её форма стала нестабильной – края размывались, детали теряли чёткость. Элрик увидел под человеческой внешностью: структуру из пыли и света, удерживаемую вместе сетью тонких энергетических линий, пульсирующих красным.
Симулякр. Автономная конструкция, созданная для обмана и наблюдения.
И позади неё, на улице, приближались другие фигуры. Человеческие фигуры на этот раз – стражники в чёрной форме, несущие устройства, которые Элрик узнал из описания Кая и из того, что видел утром.
Глушители.
– КАЙ! – он закричал вверх по лестнице, не оборачиваясь, не снимая давления с двери. – БЕГИ! СЕЙЧАС!
Затем он сделал то, чего не делал сорок лет.
Он отпустил дверь и побежал.
Не ходьба. Не старческая торопливость. Настоящий бег – такой, какой его тело едва помнило, такой, который заставлял сердце колотиться в груди как молот, лёгкие гореть, колени кричать от боли.
Позади него дверь наконец поддалась – оглушительный треск дерева, раскалывающегося пополам. Симулякр ворвался внутрь, его форма окончательно дестабилизировалась, превращаясь в облако светящейся пыли.
Шаги на каменном полу. Голоса, кричащие команды.
Элрик достиг лестницы и начал подниматься. Каждая ступень была агонией. Его ноги помнили маршрут, но тело протестовало против скорости. Позвоночник скрипел. Колени угрожали подломиться.
Но страх – прекрасный мотиватор.
– Кай! – он ворвался в мастерскую, оглядываясь. Секретная панель была открыта. – Где ты?
– Здесь! – Голос Кая эхом донёсся из прохода. – Я услышал тебя кричащим!
– Они здесь. Цитадель послала симулякр, и теперь настоящие стражники идут. – Элрик бросился к проходу. – Мы уходим. Сейчас.
Он толкнул Кая глубже в проход, последовал за ним, притянул панель закрытой. Она встала на место с глухим звуком, эхом отразившимся в узком пространстве.
Темнота обняла их. Полная, абсолютная. Элрик двигался на ощупь, руки скользили вдоль грубых стен, ноги нащупывали каждую ступень перед тем, как перенести вес.
– Куда ведёт этот проход? – прошептал Кай впереди.
– К внешней стороне башни. Затем вниз по скобам на стене. – Элрик считал ступени автоматически. Сорок восемь. Сорок девять. – Я построил это двадцать лет назад. Никогда не думал, что использую.
– Ты всегда такой предусмотрительный?
– Не всегда. – Элрик усмехнулся горько в темноте. – Если бы был, я бы никогда не открыл тебе дверь.
– Жалеешь?
Элрик не ответил сразу. Они продолжали спуск. Воздух становился холоднее. Где-то позади, глухо через слои камня, доносились звуки: голоса, крики, что-то тяжёлое, падающее на пол.
Они обыскивали мастерскую. Ломали его полки. Разбивали осколки в поиске улик.
Сорок лет работы, уничтожаемой за минуты.
– Нет, – сказал он наконец. – Не жалею. Я жалел о многих вещах в жизни. Но помощь тебе не будет одной из них.
Проход закончился резко. Элрик нащупал дверь, толкнул. Она сопротивлялась – не заперта, просто не использовалась годами. Он толкнул сильнее. Петли взвизгнули. Дверь распахнулась.
Воздух снаружи был шоком после затхлости прохода. Элрик вдохнул глубоко, его лёгкие расширились, хватая кислород.
Они стояли на небольшой платформе, высунувшейся из внешней стены башни. Не больше двух метров в ширину, с низким парапетом из крошащегося камня. Они были всё ещё высоко – может быть, двадцать метров от земли – но уже не на вершине.
Город раскинулся внизу. Серый, покрытый туманом, медленно просыпающийся к новому дню страданий и выживания.
Кай стоял на краю платформы, глядя вниз. Его лицо было бледным.
– Как мы спускаемся отсюда?
Элрик указал на серию металлических скоб, встроенных в стену башни на неравных интервалах, спускающихся зигзагом к земле. Это была не лестница – это было что-то более примитивное, маршрут, требующий силы, баланса и осторожности.
– Медленно, – он сказал. – Проверяй каждую скобу перед тем, как доверить ей вес. Некоторые заржавели. Некоторые шатаются. Если одна не держит – ищи следующую.
Кай посмотрел на него, потом на скобы, потом снова на него.
– Ты серьёзно? Нам спускаться по этому?
– У тебя есть лучшие идеи? – Элрик подошёл к краю, нащупал первую скобу. – Может, крылья вырастем? Я пробовал в молодости. Не сработало.
– Ты шутишь в такой момент?
– Если не сейчас, то когда? – Элрик перелез через парапет, ноги нащупали первую скобу. Металл был холодным под руками. – Когда упаду и сломаю шею? Тогда шутить будет поздно.
Он начал спуск.
Первая скоба держала. Вторая тоже. На третьей его пальцы, жёсткие от артрита, едва удержали хватку. Он повис на секунду, дыхание застряло в груди, мир закружился, прежде чем смог стабилизироваться и найти следующую опору.
– Осторожно с третьей! – крикнул он вверх. – Шатается!
Он слышал, как Кай начал спуск – более быстрый, более уверенный, молодые мышцы работали с лёгкостью, которой Элрик уже не помнил.
Они спускались медленно, мучительно. Мышцы Элрика горели. Старые раны на руках открылись снова – белые шрамы разорвались, кровь начала сочиться, делая скобы скользкими.
На полпути его правая рука соскользнула.
Секунда свободного падения – короткая, но достаточная, чтобы вся жизнь промелькнула перед глазами. Затем левая рука схватила скобу, пальцы зацепились с силой, рождённой чистым инстинктом выживания.
Элрик повис на одной руке, ноги болтались в воздухе, ищущие опору. Боль в плече была ослепляющей.
– Элрик! – Кай был уже ниже, смотрел вверх с ужасом.
– Я… в порядке. – Элрик заставил слова выйти сквозь зубы. – Просто… дай мне секунду.
Он качнулся, используя инерцию, чтобы правая нога нашла скобу. Нашла. Вес перенёсся. Он вздохнул с облегчением.
– Не смотри вниз, – сказал Кай снизу.
– Немного поздно для этого совета, – пробормотал Элрик, продолжая спуск. – Я уже видел, как высоко мы. Спасибо за кошмары на всю оставшуюся жизнь.
– Которая может закончиться в любую секунду, если будешь продолжать шутить вместо того, чтобы концентрироваться.
– Юмор – моя концентрация. – Элрик нащупал следующую скобу. – Если я перестану шутить, значит, я действительно напуган. А если я действительно напуган, руки начнут дрожать. А если руки начнут дрожать… ну, ты понял.
Кай фыркнул – звук, который был наполовину смехом, наполовину истерикой.
Они продолжали спуск.
Позади и выше, звуки из башни становились громче. Элрик слышал голоса – не слова, но тон. Ярость. Разочарование. Они обнаружили пустую мастерскую, поняли, что добыча ушла.
Вопрос был: найдут ли они секретный проход?
Элрик ускорил спуск насколько мог, игнорируя боль, игнорируя кровь на руках, игнорируя крики тела.
Наконец – земля.
Его ноги коснулись твёрдой поверхности так внезапно, что он едва не упал. Кай был уже там, ожидая, его руки протянулись, чтобы стабилизировать старшего мужчину.
Они стояли в узком переулке между башней Элрика и соседним зданием – заброшенным складом, его окна разбиты, дверь закрыта на цепи и массивный замок. Переулок был заполнен мусором: сломанные ящики, куски ржавого металла, кучи пыли, собиравшейся в углах, нетронутая ветром.
Запах здесь был особенным: гниющая органика, металл, что-то кислое, что могло быть мочой или могло быть химикатами. Элрик почувствовал, как желудок скрутился.
– Теперь что? – прошептал Кай, его глаза продолжали метаться к входу в переулок, ожидая увидеть стражников, появляющихся в любой момент.
Элрик прислонился к стене башни, дыхание было тяжёлым, сердце колотилось в груди так громко, что он слышал пульс в ушах. Он был слишком стар для этого. Слишком стар, чтобы бежать, чтобы карабкаться по внешней стороне башен.
Но у него больше не было выбора.
Он положил руку в карман фартука, чувствуя форму объектов там. Записная книжка Сары. Его дневник. И что-то ещё – он вспомнил: кольцо. Ритуальное кольцо Сары, которое Кай принёс утром. Медное, с янтарной вставкой.
Три объекта. Три жизни, сплетённые в его ответственность теперь.
– Теперь, – сказал он тихо, выпрямляясь с усилием, – мы идём к единственному месту, где цитадель не будет искать нас немедленно.
– Где?
Элрик посмотрел на юношу.
– Вниз. В подземные мастерские. К ремесленникам, которые никогда не доверяли мне, которые всегда знали, что моя нейтральность была иллюзией. – Он усмехнулся горько. – К людям, которые были правы обо мне всё это время.
Он начал двигаться к концу переулка, каждый шаг был осознанным усилием, каждое движение напоминанием о том, сколько он потерял за последний час.
Его башня. Его мастерская. Его изоляция. Его иллюзия того, что он может оставаться в стороне.
Всё ушло.
Но, странным образом, он чувствовал себя легче. Как будто груз, который он нёс сорок лет, наконец был снят. Груз притворства, что нейтральность возможна. Что он может сохранять память, не участвуя в настоящем.
Кай следовал за ним молча, понимающий, что что-то фундаментальное изменилось. Что человек, открывший дверь утром – отшельник, прятавшийся за ремеслом – был не тем же человеком, который вышел из башни.
Они выскользнули из переулка на более широкую улицу, заполненную утренней толпой.
Улица встретила их потоком людей, запахов и звуков.
Рабочие в грязных комбинезонах, пахнущих металлом и маслом, спешили на смены. Торговцы раскладывали товар на импровизированных прилавках – консервы времён до Сбоя (вздутые, с выцветшими этикетками), самодельные инструменты (грубые, но функциональные), ткани из переработанной одежды (заплатка на заплатке, но всё ещё держащиеся вместе).
Никто не улыбался. Никто не разговаривал громко. Люди двигались с усталой решимостью тех, кто давно перестал надеяться на лучшее и просто выживал день за днём.
Элрик тянул капюшон своего фартука вверх, скрывая лицо. Кай сделал то же самое с рваной рубашкой.
Они шли на запад, к старому промышленному кварталу, стараясь не выделяться, смешиваясь с толпой.
Женщина у фонтана набирала воду в старые бутылки – любые ёмкости, какие могла найти. Централизованное водоснабжение работало два часа в день – с шести до восьми утра. Опоздаешь – жди до завтра. Её лицо было усталым, покрытым морщинами, которые казались слишком глубокими для её возраста.
Ребёнок лет восьми тянул за собой тележку с углём – самодельную, из досок и колёс от старой детской коляски. Тележка была слишком тяжёлой для его размера, но он тянул упрямо, склонившись вперёд, маленькие ноги шаркали по мостовой.
Дети здесь взрослели быстро. Или не взрослели вообще.
Над всем этим висела пыль. Серебристая, вездесущая. Она оседала на одежду, волосы, кожу, смешивалась с потом и грязью. Люди перестали пытаться смывать её – бесполезно. Пыль была частью жизни. Частью города. Частью того, что осталось после Сбоя.
Они шли молча, пока западный квартал не начал раскрываться перед ними.
Западный квартал был скелетом прошлого.
Огромные фабрики, когда-то производившие передатчики, резонаторы, эхо-камни для всего региона, теперь торчали из тумана как сломанные зубы. Красный кирпич, почерневший от десятилетий дыма. Окна разбиты или закрыты досками. Крыши обрушились местами, создавая зияющие дыры, через которые видно небо.
Некоторые здания всё ещё работали. Частично. От случая к случаю. Элрик слышал лязг штамповочных машин где-то вдали – нерегулярный, прерывистый. Машина работает, пока не сломается. Чинят, пока есть детали. Потом бросают и переходят к следующей.
Запах здесь был особенным: металл, дым, что-то химическое, что въедалось в лёгкие и оставляло металлический привкус на языке. Элрик кашлянул, прикрывая рот рукавом.
– Как люди живут здесь? – пробормотал Кай, оглядываясь.
– Живут, потому что выбора нет. – Элрик указал на одно из зданий. Через разбитые окна виднелись перегородки из фанеры и ткани, отделяющие «квартиры» друг от друга. – Они живут прямо в цехах. Разделяют пространство, как могут. Конфиденциальности нет. Все слышат всё. Дети плачут, соседи ругаются, кто-то кашляет кровью – симптом пылевой болезни.
– Цитадель знает об этом?
– Конечно знает. – Элрик усмехнулся горько. – Они называют это «оптимизацией жилого пространства». Мы называем это выживанием.
Мимо прошёл человек, несущий миску с чем-то водянистым – суп, если это можно было назвать супом. Рабочий паёк. Раз в день. Недостаточно, чтобы жить хорошо. Достаточно, чтобы не умереть от голода немедленно.
– Смотри под ноги, – предупредил Элрик, огибая лужу чёрной жидкости. – Отходы от производства. Сливают прямо на улицу. Попадёт на кожу – ожог.
Кай поморщился, но последовал осторожно.
Они шли дальше, углубляясь в лабиринт узких улиц между фабриками. Свет едва проникал сюда – здания стояли слишком близко, создавая каньоны тени и серости.
Наконец Элрик остановился перед особенно узким проходом между двумя складами.
– Здесь.
Проход закончился тупиком – кирпичная стена без видимого выхода. Элрик подошёл к определённому кирпичу внизу слева – отличающемуся от других только небольшой трещиной в углу – и нажал.
Щелчок, едва слышный.
Секция стены отодвинулась внутрь, открывая лестницу, ведущую вниз в темноту.
– Подземные мастерские, – сказал Элрик. – Сеть туннелей и камер под старыми фабриками. Ремесленники работают здесь с самого Великого Сбоя. Цитадель знает о существовании, но никогда не находила все входы.
Он начал спускаться. Кай последовал, и стена закрылась за ними с глухим звуком, отрезая последний свет.
Лестница была крутой, ступени неровные, вырезанные в камне десятилетия назад неумелыми руками. Воздух становился холоднее, влажнее с каждым шагом вниз. Элрик считал ступени автоматически – старая привычка, выработанная во времена, когда он ещё спускался сюда. Сорок три. Сорок четыре.
Статический заряд усиливался. Туннели были вырезаны вдоль старых энергетических линий – места, где остаточное напряжение накапливалось естественно, создавая поле, которое ремесленники могли использовать.
На дне лестницы – туннель, освещённый тусклыми кристаллами, встроенными в стены на неравных интервалах. Не электрический свет – резонансное свечение, создаваемое пылью, запертой в кварце. Бледное, холодное, но достаточное.
Элрик пошёл влево, память направляла стопы по маршруту, который он не проходил пятнадцать лет. Туннель разветвлялся множество раз, но он знал путь.
Стены были влажными от конденсата – капли воды стекали по камню, создавая тихое, постоянное эхо. Пол был неровным. Где-то лужи стоячей воды. Где-то корни деревьев пробивались сквозь своды – город сверху давил вниз, природа тянулась вверх, и в местах их встречи рождались странные гибриды.
– Как глубоко мы? – прошептал Кай.
– Достаточно. – Элрик не оглядывался. – Тридцать, может быть, сорок метров под землёй.
– И как люди дышат здесь?
– Воздушные шахты. Вентиляция естественная – старые туннели соединяются с поверхностью в десятках мест. – Он указал вверх, где едва заметная трещина в своде пропускала тонкую струю свежего воздуха. – Не комфортно, но функционально.
Они шли ещё минут пятнадцать. Туннель расширялся, сужался, поворачивал. Наконец Элрик остановился перед большим проходом, из которого исходил более яркий свет.
– Здесь.
Он вошёл. Кай последовал.
Мастерская.
Камера была огромной – может быть, двадцать метров в диаметре, с высоким сводчатым потолком, исчезающим в темноте выше света кристаллов. Стены были покрыты грубыми полками, заполненными инструментами, осколками, незаконченными резонаторами.
Верстаки выстроились вдоль стен – массивные, сколоченные из старых дверей и балок, использованные как столешницы. На одном верстаке – паяльник, работающий от резонансной энергии. На другом – микроскоп времён до Сбоя, треснувший, но функциональный. На третьем – осколки кристаллов, аккуратно разложенные, каждый со своим назначением.
Запах здесь был смесью: озон от статического заряда, металл от инструментов, что-то органическое – может быть, плесень, может быть, пыль мёртвой памяти, которую кто-то использовал для экспериментов.
И в центре, склонившись над большим верстаком, заваленным картами и чертежами, стоял Варен.
Одноглазый старик поднял голову, когда они вошли. Его единственный глаз – правый, левый скрыт за чёрной повязкой – сузился, затем расширился в узнавании.
– Элрик, – он сказал, и голос нёс смесь удивления и чего-то похожего на удовлетворение. – Я не думал, что доживу до дня, когда ты спустишься со своей башни.
– Варен. – Элрик остановился у края мастерской, вдруг неуверенный. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он не был здесь, не говорил с этим человеком. – Я слышал, тебя арестовали.
– Ты слышал то, что я хотел, чтобы цитадель слышала. – Варен выпрямился, протирая руки тряпкой. Его руки были покрыты серебристой пылью – живой пылью, не мёртвой. – Инсценировал арест. Оставил достаточно доказательств в мастерской на поверхности. Пока они искали меня в тюремных блоках цитадели, я работал здесь, готовя то, что нужно.
Он посмотрел на Кая, затем обратно на Элрика.
– Я предполагаю, ты не пришёл в социальный визит. Не после пятнадцати лет молчания.
– Сара арестована, – сказал Элрик без предисловий. – Настоящая. Этим утром. Шесть стражников, глушитель, наручники. Я видел из окна.
Варен кивнул медленно.
– Я знаю. Узнал час назад. Один из контактов видел. – Он положил тряпку, лицо стало серьёзным. – И ты здесь, с учеником Сары, что значит, у тебя есть что-то важное.
Элрик достал записную книжку из кармана, протянул Варену.
– План Сары. Саботаж Концентратора.
Варен взял книжку осторожно, как будто она могла взорваться. Открыл, начал листать. Его единственный глаз сканировал страницы быстро – годы опыта научили читать технические чертежи с той же лёгкостью, с какой другие читали романы.
Он остановился на диаграмме, обведённой красным. Пальцы дрожали, когда касались страницы.
– Она нашла её, – прошептал он. – Уязвимость. Я подозревал, что она существует. Знал, что должна существовать – ничто не может быть идеально защищено. Но никогда не мог подтвердить.
Он закрыл книжку, посмотрел на Элрика.
– Ты понимаешь, что это значит? Если мы используем это, если саботируем Концентратор до активации…
– Мы спасём город, – закончил Кай. – И мою сестру.
Варен медленно закрыл записную книжку, положил её на верстак рядом с картами.
– Вы оба понимаете, против чего мы идём? – Его единственный глаз смотрел между ними. – Не просто машина. Не просто технология. Это… – он искал слова, – это переписывание реальности.
Он провёл пальцем по краю карты цитадели.
– Концентратор работает в три этапа. Первый: сбор. Он всасывает всю пыль в радиусе действия – сейчас это восемьсот метров, после активации будет весь город. Каждая частица памяти, каждое воспоминание, хранящееся в воздухе. Второй этап: деконструкция. Машина разбирает паттерны на составляющие – эмоции, образы, ощущения, факты. Всё разделяется, сортируется, каталогизируется.
Его голос стал тише, мрачнее:
– И третий этап: реконструкция. Машина собирает паттерны обратно. Но не как они были. Как цитадель хочет, чтобы они были. Неудобные воспоминания стираются. Неправильные эмоции заменяются. История переписывается в реальном времени.
Кай побледнел.
– Ты имеешь в виду… они могут заставить людей забыть?
– Хуже. – Варен покачал головой. – Они могут заставить людей помнить то, чего не было. Представь: весь город просыпается и помнит, что цитадель всегда была доброжелательной. Что Великий Сбой был естественной катастрофой, не результатом их экспериментов. Что каждая смерть, каждый арест, каждое исчезновение были оправданы и необходимы.
Он посмотрел на Элрика.
– Вот почему они строили это. Не для контроля над настоящим. Для контроля над прошлым. А кто контролирует прошлое…
–…контролирует будущее, – закончил Элрик тихо. – Потому что люди без памяти – это люди без идентичности. Без сопротивления. Без надежды на что-то лучшее.
– Именно. – Варен кивнул. – Поэтому мы должны остановить активацию. Не ради абстрактной свободы. Ради права помнить, кто мы есть.
Варен повернулся к юноше. Что-то в его лице смягчилось – редкое выражение для человека, потратившего десятилетия, ожесточаясь против мира.
– Лира. Я слышал, что её взяли. – Он вздохнул. – Мне жаль, мальчик. Двенадцать лет. Ещё ребёнок. – Он покачал головой. – У тебя есть дедлайн?
– Три дня, – сказал Кай, голос дрожал. – До растворения.
Варен посмотрел на Элрика.
– И ты готов к этому? Готов оставить башню, рискнуть всем, помочь этому мальчику?
Элрик встретил взгляд старика.
– Неделю назад ты называл меня трусом. Ты был прав. Я прятался сорок лет за нейтральностью и ремеслом. Но сегодня… – он остановился, ища слова. – Сегодня я видел, как Сару забирают. Сегодня я держал эхо-камень двенадцатилетней девочки, поющей песни пыли. И я понял: некоторые вещи важнее выживания. Важнее безопасности.
Он сделал шаг вперёд.
– Память. Память важнее. Если мы позволим цитадели переписать её, контролировать, превратить в инструмент… тогда мы уже мертвы. Всё, что делает нас людьми, будет стёрто.