- -
- 100%
- +
В особенности характера недостаточный учёт и понимание людей, недостаточная чёткость (в основном в сфере контактов и отношений). В силу особенностей характера способности в этом направлении уменьшены по сравнению с возможностями интеллекта.
Иногда проявляет некоторый отлёт от реальности и фантазирование. Но это не характерно.
Немного преувеличенная способность преувеличивать значение ошибки, срыва деятельности. Неудачи бывают редко, но, если это случается, стремится искать причины не в стечении внешних обстоятельств, а в самом себе (некоторое самокопание). В такие минуты начинаются скованность, тревога.
Иногда разбросанность в мыслях и не совсем ровная работа мысли (сочетаются периоды активной работы мозга с минутами пассивного мышления). Бывают периоды повышенной раздражительности (подвижный порог раздражительности). В такие минуты раздражителен, брюзглив, навязчив. Раздражают порой самые несущественные мелочи окружения. Выход – проверка на интеллект, все свои функции контролировать разумом. Хотя в общем сильная натура, способен работать долго и напряженно, но в связи с последствиями перенесённого в детстве, иногда порог сопротивляемости понижается. Это бывает редко, этому не следует уделять слишком много внимания, но об этом нужно помнить. В такие минуты перенапряжения необходима приостановка, смена деятельности, отдых. Необходим ритмичный распорядок (сон, приём пищи, отдых, работа – всё вовремя).
Сексуально очень чувствительная натура. Отношение к женщине чётко определено сознанием и чувствами. Существуют притягательные женские образы, созданные сознанием и чувствами.
Неравнодушен при контактах с женщинами вообще и в любой обстановке. Чувствителен в этом направлении во всём: от сферы сознания, чувств, до поверхности тела.
Я самоуверенно не принял некоторые её характеристики, ибо они не соответствовали моим представлениям о себе и о своих жизненных задачах. Был уверен, что успешен в общественной работе, ибо всегда был активистом, и не имею шансов в теоретических областях, в науке, ибо всегда учился так себе. Майя Захаровна объясняла, что до сих пор я ещё не сталкивался с областями, которые мне могут быть подлинно интересны, а учился слабо потому, что изучаемые предметы мало интересовали. Жизнь впоследствии подтвердила правоту мудрого психолога.
Мы подружились, и милая Майя Захаровна деликатно повела меня по жизни. Она не спорила с коммунистическими завиральнями и ненавязчиво правила моё искорёженное идеологией мировоззрение. Знакомила с московскими домами, музеями, художественными мастерскими, невзначай давала книги. Московский человеческий тип оказался для меня родным, и много добрых людей помогло мне в тот светлый период. На одном из гостеваний я сидел в углу букой, закомплексованный слишком умными для меня разговорами, но выглядел, будто думаю о чём-то важном. Её подруга спросила: что за молодой человек с тобой? Услышал: звезда приёма в МГУ этого года. Но не поверил, ибо рот не мог открыть и мало что понимал. В общем, с большинством из сказанного Майей Захаровной не соглашался, но двигался, как оказывалось, по её направлениям. Первый мой Новый год в Москве встречали вдвоём в её квартирке. Майечка много балагурила, шутливо и смешно поздравляла по случайно набранному телефону незнакомых людей – все отвечали удивительно по-доброму. Конечно же, мы с ней говорили о главном, позже я осознал, насколько судьбоносной была для меня та новогодняя ночь.
Майя Захаровна первой подвергла сомнению мои коммунистические убеждения: «Не кажется ли тебе, что коммунизм – это горизонт, который отдаляется по мере попыток приблизиться к нему?» Мне, конечно, не казалось, а казалось, что психолог ничего не понимает в философии. Но в результате размышлений после второго курса я поступил не на отделение научного коммунизма, куда собирался, а на отделение философии. Её добрые советы несколько раз помогали разрешить важные жизненные проблемы. Когда у меня был мучительный выбор: остаться или уйти от любимого человека, она направила к решению: представь, сможешь ли ты прожить жизнь без или всю жизнь с этим человеком… Когда совершил непотребное, она мягко задала категорический императив: тебе это нельзя…
Учился у Майечки не только уму-разуму – она являла живой лик праведницы. Её отца – заместителя Орджоникидзе – расстреляли в 1937 году. Мать умерла через полгода. Воспитанная тремя боннами, говорящими на трёх языках, Майечка внезапно оказалась круглой сиротой на воспитании у дальних родственников. Окончила филологический факультет МГУ. Знала многие европейские языки, в пятидесятые годы перевела по заказу несколько работ зарубежных психологов, заинтересовалась, стала запоем читать, превратилась в единственного в стране специалиста по направлениям психологии, которые у нас числились лженаукой (наряду с кибернетикой и генетикой): Фрейд, Юнг, психоанализ, прожективные тесты Роршаха… Стала выдающимся психологом и психотерапевтом. Читала много лекций, воспитала плеяду успешных профессионалов, писала множество статей, которые публиковались под фамилиями её учеников или начальников, лечила множество больных, без конца консультировала по телефону нуждающихся, пестовала бедствующих старушек и заблудших молодых людей. Ни за что платы не брала принципиально. Была разработчиком концепции и одним из организаторов первого в стране суицидологического центра, оставаясь при этом на должности лаборанта. Жила добровольно на грани нищеты: только самое необходимое, из еды – варёная в мундирах картошка, макароны, майонез, любимая ливерная колбаса, что подороже – для неё несъедобно. В маленькой квартирке, забитой книгами и игрушками-медведями, постоянно жил кто-то из спасаемых ею. Спасаемых в буквальном смысле: жили у неё и те, кого она выхаживала после попытки самоубийства. Всех выправляла, поддерживала в творчестве, как-то пристраивала в жизни, используя бесконечный ресурс своей доброты и привлекая, когда надо, кого-либо из множества её друзей. Во всём – неповторимая атмосфера подлинных ценностей, истинных отношений. Для меня были бесценны импровизированные семинары в её квартирке: маленькая Майя Захаровна выглядела величественной в алюминиевом раскладном кресле с протёртым пледом.
Как и предвидела Майя Захаровна, я естественным ходом внутренних событий уходил от функционерства в философствование.
14.09.73
Прекратить действовать. Наука, наука и ещё раз наука. Только здесь я имею шанс найти себя. Зачем лезть туда, где можно добиться конкретных результатов и нельзя добиться результатов в итоге. Каждая победа потребует колоссально много энергии, времени, а результат окажется промелькнувшим явлением. Я не согласен с официальным мнением, т. к. где начинается это согласие (соглашательство), кончается наука. Вооружиться знаниями, разобраться в действительности, и только затем попытка решения стоящих задач на совершенно ином уровне. Но практика и теория неразделимы. Одно из другого, одно дополняет другое. Нужно стремиться не скатываться к голому практицизму. Но это не значит, что из-за боязни крайностей нужно отречься вовсе от практической деятельности. Главное – подчинить каждодневную деятельность высшему обобщению, познанию, научению.
К третьему курсу занятий философией я пришёл к вере. Естественно, в первую очередь поделился заветным с Майей Захаровной. С этого начался драматический период наших отношений. Майя Захаровна заявила: «Слово “Бог” – самое кровавое в истории, что это всё – предрассудки и самообман». В религиозной теме ей отказывало её здравомыслие. Никогда ни до, ни после мы так яростно не спорили, с ором с обеих сторон, с киданием стульев об пол. Никакие мои аргументы не действовали. До оскорблений не доходило, но душа болела: как же так, она меня вывела на путь, который привёл к Богу, а сама находится в таком ослеплении.
Но невозможное человеку – возможно Богу. Однажды она позвонила и попросила срочно приехать для важного разговора. В своём «троне» умиротворённая Майя Захаровна сказала: «Со мной произошло очень важное событие». Близкая подруга попросила срочно встретиться с её сыном, у которого обнаружила записку с рассуждениями о самоубийстве: мальчик в подростковом возрасте с недоразвитой от рождения правой рукой столкнулся с подростковой жестокостью. Несколько бесед с Майей Захаровной вывели его из депрессии и переориентировали его приоритеты. Молодой человек понял, что его физический недостаток компенсирован присущими ему талантами, которые он и стал развивать. Много читал, раздумывал о главных вопросах жизни и… пришёл к логическому итогу глубоких размышлений – к вере в Бога. Естественно, он захотел поделиться приобретённым с Майей Захаровной и предложил ей послушать его первую религиозную проповедь. Майя Захаровна рассказывала: «Я начала слушать профессионально – только для того, чтобы определить диагноз психической болезни. Вскоре я поняла, что он совершенно здоров. Когда я это поняла, то стала слушать содержание его проповеди. Когда же вслушалась, то многое произвело на меня сильнейшее впечатление, и о многом я задумалась впервые. Когда же после его отъезда я долго размышляла об услышанном, поняла, что давно верю в Бога, хотя и не сознавала этого. Я хочу креститься». Вот так: явился мальчик и мановением руки разрушил стены, которые я не мог преодолеть долгое время. Майю Захаровну крестил мой дядя протоиерей Аркадий Станько под именем Мария, крестным отцом стал спасённый ею и спасший её молодой человек, а крестной матерью – моя жена Ляля.
Когда началась эпоха перемен и моя общественно-политическая деятельность, мы встречались редко, но всякий раз очень значимо для меня. Я видел её бесконечные хлопоты с пациентами, она с энтузиазмом рассказывала о своём клубе для одиноких людей «Свеча». Жалею о том, что не помог ей побольше в тогдашних её инициативах. Последние годы её угасания было тяжко видеть страдания, вместе с тем при встречах она умела радовать неизбывной своей добротой и мудростью. До последних дней, даже лёжа в больнице под капельницей, она консультировала и утешала людей, которые попадались ей – и врачей, и соседок. Поэтому было такое ощущение, что она не уходит, что мы ещё долго будем вместе. Но теперь уже не здесь.
Ляля о Майе
«Майя и Виктор» – так я назвал бы раздел из новой книги Ляли Андреевой, ныне замечательно талантливого писателя. Удивительная магия художественного слова: с одной стороны, ничем не отличается от действительности, с другой же – захватывает.
Майя была психологом и общалась в основном с теми, кто нуждался в её помощи. В лице молодого студента философского факультета Виктора она нашла друга. Он не нуждался в её помощи, но нуждался в её восхищении, в напутствии, в любовании. Майе нравилось видеть его цветение, его жажду жизни, талантливость. Он вселял в неё оптимизм, поддерживал в ней ощущение большого смысла. Чем только не готовы пожертвовать за это женщины. Молодостью, детьми, собственным талантом, счастьем. Рядом с любым поэтом (можно подставить любую профессию или даже неопределенные обещания) находится не только преданная подруга, но и несколько соискательниц.
Виктора она выловила, апробируя обойму тестов на студентах философского факультета МГУ. Студентам интересно, а психологической науке – польза. Тесты показали, что у Виктора «тип мышления гения» и что «в обществе его сильная позиция – неформальный лидер». В то время он был и формальным лидером – парторгом своего курса на философском факультете. Он планировал изменить социалистический строй изнутри.
По убеждению Майи, лидер нуждался в некотором перевоспитании и корректировке жизненных целей, и Майя дала ему «Архипелаг ГУЛАГ». Вопрос о человеческом лице коммунизма был решён раз и навсегда. Подопечный изменил свой вектор и стал стремительно и разносторонне развиваться.
Целый год Майя наслаждалась своим сокровищем, планируя его будущее. Но однажды Виктор привёл в крохотную квартирку на одиннадцатом этаже невообразимого дома «гостиничного типа» девицу. Девице было восемнадцать лет, образование у неё было аж десять классов обычной московской школы. Она была близорука, косолапа, в белых гольфах и с сигаретой в руке. Нервно куря, девица вела себя застенчиво до бравады. Ещё бы – ведь она шла к самой умной и проницательной Кассандре в Москве. К той, кто при помощи тестов и редкой интуиции прозревает прошлое и будущее. А вы бы не испугались? Тем более что коротенькое прошлое у девицы было запутанным, а будущее – туманным.
Конечно, Майя знала, что будущий лидер проявляет повышенный интерес к девицам. На этот случай у неё было много утешительных терминов – гормоны – либидо – фертильность. Но не такую девицу Майечка желала видеть на постоянном месте около своего красавца. Она так огорчилась, что даже нарушила свои психотерапевтические принципы и позвонила потом Виктору: «Зачем тебе эта истеричка?»
В университете было два факультета первоклассных невест – филологический и искусствоведческий. Вообще, было полно образованных, вменяемых и обеспеченных девиц со всей страны. Выбор Виктора выглядел случайным, нелогичным в плане его победоносной судьбы. Конечно, лучше было бы для Майи, если бы она сама нашла единственную и правильную. Так она чувствовала бы меньше ревности. Да, ревность – чувство иррациональное. Несмотря на двадцатичетырехлетнюю разницу в возрасте и другие непреодолимые преграды, между ней и учеником были особые отношения, и ни одно слово русского языка их не назовёт точно.
Между тем неподходящая девица не исчезала. Мало того, через короткое время Виктор на ней женился. Но Майя была великим человеком и поступила как великий человек. Она решила поверить Виктору и полюбить его жену. Больше никаких тестов она ей не предлагала и оценок не давала. Ценила каждое появление пары и щедро, как всегда, учила. Давала книги. И не только самиздат.
Майю утешило то, что семейная жизнь не стала обычным пленом для молодого философа. Его мысли находили отклик. Его планы – поддержку. Жена стала слушателем, союзником, редактором. Диссидентски настроенная тёща тоже поддержала, когда нависла угроза посадки: «Борись, я детей не брошу». Конечно, Майю огорчало, что блестящая официальная карьера не состоялась, но кто в конце концов давал «Архипелаг»?
Подряд появилось на свет двое детей. Майя была бездетна и жила в царстве разума. Поэтому бессловесные дети вызывали у неё оторопь. Она нелепо, на вытянутых руках держала мальчика над письменным столом, пока молодая мать бегала на кухню за пелёнкой и кашей. Гордость новенького отца была ей не очень понятна. Майечкины представления о детях и советы, которые она давала, были фантастическими. Когда подросшие дети начали драться, как две обезьяны, Майечка настаивала на том, что на них нужно действовать только убеждением, взывать, так сказать, к их разуму. Да, но сначала пришлось бы их разнять, и связать, что ли…
Появившиеся у малышей проблески рассудка позволили Майе наладить с ними хоть какую-то связь. Это было нелегко. Они не были еврейскими вундеркиндами и не были подростками, нуждающимися в психологической помощи, к каким она привыкла. Это были здоровые, шумные дети, предпочитающие улицу всякому виду теоретического знания. Словом, они были очень далеки от Майечкиных понятий о детях. Но она не была бы собой, если бы не увеличила для них ковчег своей души и не приняла их на борт. Она полюбила их, каждого в отдельности. Полюбила, любя их отца, полюбила по убеждению, приложив усилия, но настоящей любовью. Как это возможно? Для неё – возможно.
Может сложиться впечатление, что Майя заполняла этими отношениями какую-то пустоту. Нет, она была всегда наполнена… Майя не была одинока, вернее, не бывала никогда одна. У неё в единственной комнате, как в кризисном стационаре, жили люди, пережившие разные драмы. Сама она спала на кухне в продавленном кресле-кровати. Денег она ни с кого не брала, за дорогой подарок поссорилась с друзьями. Сама же дарила самое драгоценное и любимое. На работе Майя числилась лаборанткой, хотя другим написала несколько диссертаций.
Майя получила причудливое, но крепко склеенное мировоззрение. Дочь могущественного заместителя министра воспитывалась гувернантками и читала романы и стихи, те же самые, что и гимназистки предыдущих поколений – например, её мать. Христианский аскетизм она впитала от папы-коммуниста, не бывшего ни христианином, ни аскетом. Веру в улучшение рода человеческого путём просвещения она впитала из русского воздуха, пропитанного флюидами энциклопедистов. Веру в человеческую свободу как в святыню дал ей страшный опыт детства и опыт её поколения. Безусловная решимость служить другому до последнего вздоха – её собственный выбор. И она служила буквально до последнего вздоха – утешала старуху на соседней каталке в больничном коридоре. Убеждение, что любовь – не только чувство, но и долг человека, созидало её, склеило такие разнородные части её души в нерасторжимое целое.
Как ухватить её внутренний нерв, как обозначить её главное, её глубинное побуждение? Пожалуй, прежде всего Майя была борец с отчаянием и безысходностью, которых было слишком много в её жизни. Виктор, наверное, появился тогда, когда силы её были на исходе. Он был для неё подарком, источником сил и жизни.
Виктор не порадовал Майю ровной научной карьерой. Траектория его жизни скорее напоминала путь шаровой молнии. Ну что же, она сама открыла ему глаза на происходящее в стране… Да и вся её жизнь показала, что она ценила не официальную карьеру, а внутренний рост.
Не природа создала Майю такой, какой она стала, она сама, её молодые друзья и не могли знать, какой она была от природы – может быть, у неё был мягкий характер и доверчивое сердце, крушения не оставили и атома от неё прежней. Но гуманистических убеждений, даже аксиом бедствия не вышибли из её головы, наоборот, они засели в ней ещё крепче. Поступая по убеждению, она разворачивала и душу.
Я прочла однажды, что любовь библейская отличается от всех, скажем, шести видов любви в греческом понимании своим деятельным характером, активным принятием… «Исаак ввёл Ревекку в шатер Сарры, своей матери, и Ревекка стала его женой. Он полюбил её. Так Исаак нашёл утешение после смерти матери». Это совсем другое «полюбил», чем то, к которому мы привыкли. Это не «солнечный удар», это труд принятия. Принял одну и утешился в потере другой. Как плотно эти библейские люди прижаты друг к другу. Как плодовиты и как плодотворны были они.
Майина любовь была библейской любовью – деятельной, устремлённой в будущее. Тот, кто однажды входил в чертог её благородного сердца, навсегда там оставался. Можно было пропасть на год, потом появиться ночью и встретить её карие глаза, полные безраздельного внимания. Когда она говорила с тобой, для неё существовал только ты.
Виктора же она приняла в свою душу безо всяких усилий, как подарок. Но хранить ему верность на всех поворотах его судьбы – тут потребовался весь её человеческий гений. Он же влил в неё силы, укрепил в ней смысл и остался для неё по большому счёту единственным.
Ляля о нас
Вся жизнь впередиПосле трудной сессии я попала в больницу «на сохранение» за месяц до родов. В больнице всё было нельзя. Нельзя вязать, нельзя надевать шерстяные носки (в шерсти полно микробов). Нельзя читать книги (их трогали заразные). Нельзя встречаться с родными (на них – сплошная инфекция!). Нельзя разговаривать с соседками (они вам такого понарасскажут, кровотечение начнётся). Можно было есть и лежать. Еды давали много, да ещё контрабандные передачи через окно. Со всех окон четвёртого этажа свисали бинты для поднятия сеток с едой. Очередь за компотом была единственным развлечением в этом пузатом царстве: «Пропустите меня, я беременная!» Можно было позвонить по телефону из автомата на лестничной клетке. В очереди было что послушать. «Птиц, ты ел? А что ел? Птиц, ты сосиски ел? Птиц, ты по мне скучаешь? Ты что, не один? А кто это там у тебя разговаривает?»
Я мечтала, как у меня родится мальчик, крупный, сильный, как уверяли акушерки. Я мечтала, как муж будет его любить, как он будет играть в солдатики на ковре, а я буду читать книжечку, сидя в кресле-качалке. Братьев у меня не было, и сведения о мальчиках я почерпнула из книжки «Приключения маленького лорда Фаунтлероя».
Меня навещали, я высовывалась в окно, завернувшись в одеяло, и смотрела вниз близорукими глазами. И вот, ко мне пришла бабушка. Она привязала к марлевой ленте пакетик с едой и письмецом, потом долго смотрела на меня молча, потом махнула мне варежкой и пошла. Она обогнула больничный корпус, и я побежала к другому окну, чтобы подольше видеть её. Окно не открывалось, и я, прижав лоб к стеклу, смотрела, как она медленно идёт к остановке.
Вдруг я пронзительно ощутила, что она умрёт. Может быть, умрёт скоро, не дождавшись моего ребёнка. Я была очень молодой, очень счастливой эгоисткой. Я верила, что все, кто мне необходим, всегда будут со мной. Бабушка была мне необходима. Любящая, мудрая, единственная. Я плакала неделю, никому не признаваясь, почему.
Соседки решили, что у меня проблемы с мужем. У них у всех были проблемы с мужьями. Ещё бы! Некоторые четвёртый раз лежали неподвижно на сохранении по шесть месяцев с подвешенными ногами, и всё равно рождали мёртвых детей.
Нет, у меня не было проблем с мужем. С моим мужем – красивым, как изваянный Давид, тёплым, как печка, пахнущим, как сноп пшеницы. С моим мужем, который утром, не успев открыть глаза, говорил: «У меня идея!». С моим мужем, нежным, влюблённым, честолюбивым. С весёлым молодым отцом в недалёком будущем.
Он приходил очень часто. Мы перекрикивались, махая друг другу руками. Он нетерпеливо жестикулировал, спрашивая: «Ну, когда, когда?» Он вообще был нетерпелив и желал управлять всеми процессами. А роды – дело стихийное. Однажды, через несколько дней после бабушки, он пришёл не один. С ним была наша общая подруга с незнакомой девушкой. Я плохо разглядела её с четвёртого этажа. Вдруг я почувствовала, как меня кто-то явственно толкнул в спину. Я повернула голову. Никого не было. Мне стало тошно, плохо…
Весенним днём, за три года до этого происшествия, мы со школьной подругой стояли в фойе кинотеатра. К нам подходили два молодых человека, которых я не знала. Увидев своего будущего мужа, я ощутила явственный толчок в спину. За моей спиной было огромное глухое окно.
Кроме этих двух толчков, радостного и болезненного, я за всю жизнь ничего подобного не переживала. Это было физическое ощущение, к тому же, абсолютно внезапное.
Нет, в этот раз я ничего не подумала, не успела подумать. Я купалась в счастье, в доверии, в веселии. Наша жизнь переливалась через край. К нам тянулись лучшие на свете друзья. У нас были огромные планы. Нас учили самые умные люди в стране.
Этот месяц и этот день и разделили мою жизнь на две неравные части. Здание, хоть и дало трещину, но разрушилось не сразу.
Вместо крупного, подвижного мальчика, которого мне пророчили акушерки, я родила малюсенькую девочку.
Бабушка умерла через полтора года, дождавшись ещё и мальчика.
Неформальный лидерМой муж Виктор готовился стать человеком большой судьбы. И стал им. Но в то время, когда произошло то микроскопическое событие, о котором я собираюсь рассказать, в его подчинении были только две единицы – я и моя младшая сестра Катя. Нами-то он и командовал.
Дело было в самом болотистом году застоя – даже воздух казался густым и неподвижным. По этой эпохе скучают сейчас те, кто в это время не жил или был слишком мал. А мы-то жили. Люди путают советские фильмы, прошедшие сто цензурных сетей, и жизнь. Застойность, конечно, выражалась не только в том, что «всё пропало», но всё пропало. То есть необходимые «товары народного потребления». (У всякой эпохи – своя административная поэзия.)
Символом эпохи был отец семейства с двумя полными сетками в руках и гирляндой из рулонов туалетной бумаги на шее. Его провожали только одобрительные взгляды. Добытчик! Это было ключевое слово эпохи.
Покупка была последним звеном в длинной цепочке добычи. Методы, конечно, не первобытные (исключая натуральный обмен), а азарт вполне первобытный. Здесь как раз какой-нибудь фильм типа «Прохиндиады» очень даже правдив.
Билеты в знаменитые театры ходили в качестве валюты наряду с чешскими унитазами и румынскими «стенками». Востребованная маникюрша высиживала целого «Князя Игоря» в Большом не потому, что уж очень любила оперу, а потому что была звеном в цепочке взаимных услуг.