Верните мужчину

ГЛАВА 3. ПЕРЕКЛАДКА.

ЛЕТО 431 ГОДА. МАЛАЯ АЗИЯ, ГОРОД ЭФЕС.

Запомни место. Эфес — это город Артемиды. Здесь стоял её храм — одно из семи чудес света, центр культа Великой Богини, к которому шли паломники со всего Средиземноморья почти тысячу лет. К 431 году храм уже лежал в развалинах, культ был запрещён, жрицы разогнаны.

И вот именно сюда император созывает Третий Вселенский собор. Вопрос на повестке формально богословский: можно ли называть Марию Теотокос — Богородицей, Матерью Бога.

Собор говорит: можно. Нужно.

И город взрывается ликованием. Документировано: толпы на улицах, факельные шествия, женщины и мужчины провожают епископов с криками радости. Народ Эфеса празднует так, как не празднуют богословскую формулу.

Потому что народ празднует не формулу. Народ празднует возвращение Матери. В городе Артемиды людям вернули — так им показалось — то, что отняли: женское лицо на небе.

Показалось.

КЛАПАН.

Теперь положи рядом две хронологии. По отдельности их видели все. Рядом — почти никто.

Хронология первая — живые женщины. В ранних общинах женщины — диаконисы, рукоположенные, с литургическими функциями; в конце четвёртого века сорок женщин-диаконов служат в Святой Софии — это мы документировали в книге о женщине. Дальше: 441 год, собор в Оранже, — рукополагать диаконис впредь запрещено. Шестой век — чин угасает на Западе. 591 год — проповедь Григория Великого: Марьям из Магдалы, koinonos, превращена в блудницу. Живая женщина выводится из служения — ступень за ступенью.

Хронология вторая — небесная Женщина. 431 год — Мария провозглашена Богородицей. 649 год — закреплено приснодевство: Дева до, во время и после рождения. Дальше — по нарастающей, век за веком: новые праздники, новые титулы, Царица Небесная. И уже в новое время, когда у живой женщины не осталось вообще ничего: 1854 год — догмат о непорочном зачатии самой Марии. 1950 год — догмат о телесном вознесении.

Видишь движение? Чем ниже опускают живую — тем выше поднимают небесную. Это не противоречие. Это система с клапаном.

Потребность в Матери неуничтожима — мы видели в прошлой главе: место под неё встроено в душу глубже грамматики. Запретить эту потребность нельзя — она найдёт выход сама, как нашла в Эфесе. Значит, ей нужно дать выход — но один, узкий и полностью подконтрольный. Не живая женщина рядом с тобой. Не жрица. Не диакониса. Образ. Утверждённый собором, описанный догматом, доступный только через институт.

Клапан — гениальное инженерное решение: давление стравливается, а котёл остаётся в собственности владельца.

НЕДОСТИЖИМАЯ.

Но и образ был сконструирован особым образом. Посмотри, что именно утвердили.

Мать — и дева. Одновременно. Навсегда. Материнство — без женственности. Рождение — без зачатия. Женщина — без женского.

Для живой женщины это означало стандарт, которому невозможно соответствовать по определению: что бы она ни делала, она всегда будет «не то» — либо мать, но не дева, либо дева, но не мать. Эталон, недостижимый анатомически, — это не эталон. Это вечный приговор.

А теперь — второй акт, наше правило. ЧТО ЭТО СДЕЛАЛО С МУЖЧИНОЙ?

Мужчине дали образ Матери, с которым не может совпасть ни одна живая женщина. В то самое пустое тёплое место — туда, где когда-то была Дух-Мать, — поставили икону, у которой нет земного соответствия. И мужчина — пятьдесят поколений подряд — сверяет живую женщину с этим образом. Жена рядом с Приснодевой всегда проигрывает: она устаёт, она сердится, она телесна, она настоящая.

Между мужчиной и живой женщиной вбили эталон, изготовленный так, чтобы живая не прошла сверку никогда. Это и есть разлучение — не запретом, а калибровкой. Его научили искать ту, которой не существует, — чтобы он никогда до конца не встретил ту, которая есть.

МАТЕРИНСТВО КАК ДОЛЖНОСТЬ.

Теперь — главное в этой главе. Куда делись функции убранной женщины.

Посмотри на священника — глазами, не привычкой.

Его называют «отец». Но что он делает? Он рождает: крещение — это рождение, купель веками называли утробой, и формула «родился от воды и Духа» — это формула родов. Он кормит: причащает с ложечки — буквальный жест матери. Он утешает, выслушивает, принимает исповедь — держит то самое пространство безоценочного принятия, которое было пространством Матери. Он носит длинные одежды — в культуре, где мужчина тысячу лет носил короткое. Он не имеет жены — то есть выведен из мужской судьбы продолжения рода.

Поставь рядом жрицу Исиды, диаконису четвёртого века и приходского священника — и посмотри на функционал, а не на пол. Функционал женский. Исполнитель — мужчина.

Это не обвинение священникам — среди них были и есть люди настоящего служения. Это констатация инженерного факта: когда в 441 году в Оранже запретили рукополагать диаконис, их работа не исчезла. Утешать, рождать в веру, кормить, держать дом Божий — всё это осталось в ежедневном спросе. И всё это было переложено на мужчину — как должность.

Кузнец встал к прялке. Официально. С уставом и облачением.

И заметь, чем он за это заплатил: целибатом, то есть собственной мужской линией. Окончательно закреплено на Западе в 1139 году, Вторым Латеранским собором: брак клирика недействителен. Подумай об этой селекции на масштабе тысячелетия: из каждого поколения изымались десятки тысяч мужчин — зачастую самых тонких, самых способных к смыслу — и выводились из отцовства. Род человеческий тысячу лет лишали потомства именно тех мужчин, в которых тяга к смыслу была сильнее всего. Это не метафора. Это демография.

МУЖЧИНА У ОСТЫВШЕГО АЛТАРЯ.

А что же обычный мужчина — тот, который не священник?

У него отняли его собственное священство. И это, возможно, самая забытая потеря из всех.

В Риме отец семейства — paterfamilias — был жрецом своего дома. У домашнего алтаря, перед ларами, он сам — без посредника — совершал обряды, благословлял, держал связь рода с тем, что выше рода. В Греции — то же у домашнего очага. На Руси — красный угол, дед как держатель родовой памяти, отец, благословляющий хлебом. Огонь очага хранила она — Веста, Гестия, берегиня. Но предстоял у домашнего алтаря — он. Это и было его дело: прямое отцовство смысла. Не выпрашивать благословение — давать его.

Церковь забрала это полностью. Таинства — только через рукоположенного. Благословение — только из его руки. Связь с небом — только через приход. Домашний алтарь погас, красный угол превратился в полку для покупных икон, отцовское благословение — в этнографию.

Вот теперь сведи баланс этой главы — по обе стороны.

У женщины забрали служение — и выдали ей недостижимый эталон. У мужчины-священника забрали мужскую судьбу — и нагрузили женским функционалом. У мужчины-мирянина забрали его домашнее священство — и сделали его клиентом у собственного очага.

Три фигуры — три потери. Выиграл — один. Тот, кто отныне стоял между каждым из них и небом.

Запись вместо реальности — приём из прошлой главы — здесь сделала следующий шаг: посредничество вместо встречи. И у этого посредничества уже есть адрес, устав, казна и расписание.

Осталось спросить то, ради чего пишется эта книга.

Кому шли проценты. Кто подписывал решения. И какова была финишная цель.

Следующая глава — про деньги, имена и даты.

ГЛАВА 4. CUI BONO.

В римском праве есть вопрос, с которого начинается всякое настоящее расследование. Его приписывают консулу Луцию Кассию, судье, которого боялись за неподкупность.

CUI BONO? КОМУ ВЫГОДНО?

Не «кто плохой». Не «кто виноват». Кому — выгодно. Кассий знал: мотив прячется, выгода — нет. Выгоду можно посчитать. У выгоды есть адрес.

Три главы мы смотрели, что было сделано: стёрта половина неба, перекроен Бог, перекроен мужчина. Пора задать вопрос Кассия. И отвечать на него мы будем не подозрениями — балансовой ведомостью.

ЧТО БЫЛО НА КОНУ.

Сначала зафиксируем предмет сделки. Что именно теряет система, в которой женский канал открыт, а мужчина стоит у собственного алтаря?

Всё.

Если женщина знает напрямую — посредник не нужен ей. Если отец семейства сам благословляет свой дом — посредник не нужен ему. А если эти двое встречаются — встречаются по-настоящему, два разных канала, рождающие третье, — то вырастает человек, который вообще не приходит за разрешением. Гарги не спрашивала разрешения. Порете не спрашивала. Радомир — мы писали об этом весь цикл — говорил: Царство внутри вас. Внутри. Не в кассе у входа.

Посредничество — это монополия. А монополия существует, пока перекрыт прямой путь. Вот предмет. Теперь — покупатель.

325 ГОД. ИНВЕСТОР ВХОДИТ В ДЕЛО.

Никею мы разбирали в книге «Легитимность» с точки зрения Константина и в книге о женщине — с точки зрения отсутствия женщин. Теперь посмотрим на неё третьим взглядом: как на сделку.

До 313 года христианство — гонимая сеть общин. После Миланского эдикта — разрешённая религия. А дальше начинается то, что в любом расследовании называется «следуй за деньгами»: император возвращает церкви конфискованное имущество. Освобождает клир от муниципальных повинностей — от налогового бремени, которое давило всех остальных. Разрешает церкви принимать наследства — это 321 год, и это ключевой пункт: с этого момента имущество умирающих может законно перетекать институту. Строит базилики за счёт казны. Латеран, потом Святой Пётр.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.