Красная звезда

В начале восьмидесятых годов двадцатого века в сообществе тусовщиков стало появляться много ярких талантов в творчестве. Такое бывает в истории в преддверии перемен и на изломе столетий. Взять, к примеру, «Серебряный век» русской культуры. Правда, тогда, были гиганты мысли, но история повторяется, но не всегда с одинаковым результатом. Так уж устроено мироздание. Свои художественные выставки на квартирах, где нет посторонних и нет предателей и можно выставиться на показ, как живописцу часто абстрактного направления, возможно, даже не умея совсем рисовать, или быть музыкантом, лишь заучив на гитаре три-четыре аккорда или простую мелодию на деревянной флейте. Принадлежность к здоровому творчеству – налицо. Есть что показать, и есть, кому послушать. Целая независимая аудитория. Творческие союзы художников, музыкантов и литераторов в одном лице. Тут, что называется, было, где развернуться и даже взойти звездой. Важно было поверить в себя, и тогда в тебя поверят другие. Ну и чтобы милиция на квартиру ту не нагрянула с обыском и арестом, поверив, что организаторов выставки или концерта пора изолировать, чтобы других не смущать.

Музыкантом Камиль больше себя не считал, только теоретически критиком, и о баяне вспоминал за неделю до экзамена, чтобы успеть подготовить программу. Получалось неважно. Он ходил в течение года на занятия к преподавателю, который, судя по выражению его лица, все больше в нем разочаровывался как в перспективном ученике. Вместо баяна Камиль, почитав случайно несколько стихов французских символистов, сам увлекся вдруг сочинительством и объявил себя свободным поэтом и литератором. Ему казалось, что написание красивых стихов у него получится лучше, чем игра на баяне, как и вообще занятие музыкой. Его творческая натура требовала замены.

А все для того, чтобы понравиться женскому полу. Девчонки-хиппи или близкие к ним, по сути своей и образу жизни, доморощенные неформалки, конечно, любили творчество и перформанс – всякие лежачие забастовки на земле при задержании их милицией. В том числе картины художников и стихи собственного сочинения. Если стихи хорошие и талантливые, будто гонимый образ, в стиле Байрона или Лермонтова, – возбуждали и закрепляли за автором имидж романтика. Плавными изгибами тела, фигурой, отличной от мужской, девчонки притягивали давненько. Наверно, еще с тех пор, как нашел в шкафу альбом по анатомии женщины, или, возможно, раньше, когда свою тетку Маланью увидел голой. Камиль в ту секунду обомлел на месте и застыл, боясь пошевелиться. Что‐то волшебное он увидел перед собой. Жаль, что только не спереди, как ему бы хотелось бы, где было куда как более интересное зрелище, а лишь со спины. Ему понравились тонкая талия и окружности ее тела. Это случилось утром, когда он проснулся, а его тетка еще спала напротив него на диване, в комнате через проход, отвернувшись к стене. У Маланьи случайно во время сна откинулось одеяло, а также сползла со спины ночная сорочка, о чем его тетка даже не подозревала. А там… открылась плоть, которую раньше не видел, и почему‐то сразу набухло причинное место в трусах. Позже выяснилось, что от притока крови. Он даже испугался, и ему стало не по себе, что он тихонько, чтобы не разбудить, вернул ей сорочку обратно. Однако девчоночье естество манило его, как тайная книга необыкновенных знаний, закрытая пока на замок.

Так продолжалось из года в год, пока у его одноклассниц вдруг резко не стало меняться тело, и не увеличилась грудь. Только вот грудью одной и поцелуйчиками по подъездам, да к тому же еще с неудачей залезть, куда было нельзя, его любопытство не ограничивалось, и он стал искать других девчонок, уже имевших сексуальный опыт. Все те, кто ему доселе нравился, были девственницами и с непорочностью до свадьбы расставаться не собирались. О броню советского воспитания ломались любые копья. Вообще‐то он и не хотел никого лишать сокровища. Пусть оно останется при них, а ему бы найти опытную женщину и не старую, не старше двадцати пяти. Ему так хотелось почувствовать, что же это такое за процесс – проникновение в женщину. И чем он отличается по ощущению от элементарного онанизма, которому не учат…

После ряда попыток, связанных с вихрем бессонных ночей и утренних разочарований, Камиль поклялся больше не связываться с девственницами никогда. В душевных драмах он удовольствие не испытывал. Благо среди неформалок девственниц было уже немного, и они, как положено, находились под чарами ни к чему не обязывающей свободной любви.

Сразу одна, вторая, третья… и, как советовал русский поэт-эмигрант Ходасевич: «Что верно, то верно! Нельзя же силком девчонку тащить на кровать! Ей надо сначала стихи почитать, потом угостить вином…» Вот Камиль им стихи и читал. А не хватит в запасе своих «шедевров», в ход пускались малоизвестные и далекие от школьной программы стихи, написанные европейцами еще в девятнадцатом веке, в переводах на русский язык. Девчонкам нравилась его поэзия, как нравился сам и поэт-сочинитель. Камиль это быстро понял и пользовался своим имиджем романтика и а-ля эстета.

Расслаблялись, в основном, алкоголем. Тут надо заметить, что алкоголь был значимой частью общественной жизни страны в целом. Пили много и часто. В основном, дешевый портвейн. А фактически пили любой алкоголь и даже бытовую химию на спирту. Алкоголь был сильно внедрен в систему, и без него никуда. Это был праздник души на фоне унылых, однообразных будней. Веселые и почти всегда доступные для размножения женщины. И потому мужчины всегда хотели их подпоить. Конец от забот и тяжелого, никому не нужного труда на предприятиях и в конторах. Алкоголь продавался повсюду и стоил недорого. Советские люди очень сентиментальные, и алкоголь им подходит и для веселья, и для похорон.

Большинство его поколения, как-никак, но были прямыми наследниками алкоголиков бурных шестидесятых, когда алкоголь был в крови и потому все пьянствовали напропалую, будто по инерции жили по заветам своих отцов. Они пили портвейн или сухое вино, на что им хватало денег, распитие в публичных местах воспрещалось, однако на деле считалось в порядке вещей. Пили портвейн, как и любой другой алкоголь, конечно, и хиппи, и панки, и другие системные неформалы, но пили не все подряд, и на то были причины. Были такие, кому ни пьянствовать, ни наркотики употреблять не позволяли вера или суеверия. Иисус Христос, или Кришна, или врач-психиатр из диспансера, прикрывали от вредных тенденций со всех сторон, дабы не спровоцировать резкого обострения психоневрологического заболевания с непредсказуемыми последствиями. Были и те, которые употребляли лишь бы какие наркотики. Наркотики – это классика движения хиппи.

У целого ряда эстетов и сумасшедших считалось, что наркотики куда элитней, чем алкоголь. Наркотики употребляют патриции, а «поросячку» – плебеи. Каждый хотел попробовать (не каждый в том признавался), однако решался не каждый, да и выбор был невелик. «Наркотики – рай на земле!» – повторяли они про себя вслед за американцами вынырнувших из далекого «лета Любви» в далекой стране, используя, что придется и что под рукой. Особенно это касалось экспериментаторов и любознательных дурилок и глупых новичков. Мескалин, ЛСД, экстази (Молли)… О таких веществах Камиль, может, чего и слышал, но лишь краешком уха и понял, что все эти наркотики не у нас в стране. В Москве либо курили травку откуда‐то с юга, или кололись опийным посевным маком. Были еще таблетки, называющиеся «колесами», которые прописывали больным шизофренией и дебилизмом. Опиаты в те годы свободно произрастали на колхозных полях без охраны и были доступны, если не поймают на месте, даже в Московской области. Кто‐то из хиппи ездил за ними, не думая, что именно опиум вызывает зависимость от наркотиков. Крайне опасную штуку для здоровья. С возможным летальным исходом от передозировки. Это как будто усесться верхом на пушечное ядро. У Камиля был знакомый художник, так он от опиума погиб. Колол по вене и увеличивал дозу и не заметил, что перебрал с наркотиком. Стоит заметить, что на опиум добренькие в кавычках великобританцы в девятнадцатом веке подсадили целый Китай и развязали опийные воины. Опиум или производные от него были опасны для жизни, и Камиль решил не рисковать. И потом, его пугала зависимость от чего бы то небыло, наблюдаемая её со стороны у других. Это печальное зрелище.

Камиль, разумеется, не собирался ни к чему подобному привыкать и даже всякие там укольчики даже пробовать боялся. Зависимость – это уже не свобода. Его вполне устраивала добрая выпивка противной бормотушки с приятелями, от которой наутро будет нехорошо. Даже смотреть на неё неприятно, не то чтобы больше употреблять. Так что толком о наркотиках он не знал, больше по рассказам знакомых.

Ну а жизнь, тем не менее, двигалась своим чередом и потихоньку меняла узоры детского калейдоскопа. Год назад в Ленинграде, к триумфу местных подпольщиков, открылся рок-клуб. Это было воспринято некоторыми как победа добра над злом. Камиль ездил туда на концерты автостопом по трассе или на перекладных электричках. Там было полно плагиата, содранного у американцев или англичан, но со своим оттенком. Жизнь‐то у нас другая, оттенок другой. И все же кому‐то очень хотелось не отставать, хотя состязание было не в пользу красных. Свой российский Игги Поп, Джим Моррисон, даже свой Джонни Роттен, – со сцены плюющий и рыгающий на фанатов. Свой… или, впрочем, неважно. Среди них были настоящие песенники-музыканты, которые, как Рудик, не могли жить без музыки. Там даже встречались уникумы, которым не надо было учиться в училище и кто, не зная, даже нотной грамоты, играл и пел под аккомпанемент с добавлением национальных различий менталитета и особенностей быта. Но таких было, увы, немного. Обычно, чтобы не морочить голову, просто меняли текст и писали новый. И делалось это все открыто, не скрывая все эти заимствования от фанатов, критиков и просто слушателей.

Этим наративом рок-музыка в СССР все‐таки родилась и даже кое‐как выжила, хоть и осталась исключительно региональной. То есть там, где исполняют песни на русском языке. А еще если размазать слова и туману поднапустить или потребовать перемен, тогда вообще супер. И вины в этом деле нет никакой. Тут было главное – занять нишу в русскоязычном сегменте. Кто‐то играет панк, кто‐то косит под «The Beatles», кто‐то сидит на «Новой волне». Подобная практика комбинированного плагиата по мотивам и с вариациями пользовалась бешеной популярностью у ленинградского андеграунда.

За два-три раза на протяжении двух лет его короткого пребывания Ленинграде город его не вдохновил. Европейского стиля, красивый, но очень холодный город, построенный на болоте. Вообще‐то сей град в разговорной речи больше называли Питером, по имени царя-реформатора, который этот город построил почти три века назад. Говорят, мужичков при строительстве Петербурга полегло тысячи подневольных, и город был зарожден на костях. Это стало окном к врагам России, в Европу…

А встречались, как правило, неформалы в кафе «Сайгон», это было прозвище, кафе без названия, только улица и номер дома, и на ступенях Казанского собора, похожего издалека на собор Святого Петра в Ватикане. В этом кафе, а лучше сказать, столовой, отиралась вся неформальная молодежь, но Камиль к Питеру охладел вместе с холодом его проходных дворов, где гуляет ветер, и от упоминания об этом городе в разговоре поеживался. Ему мерещился каземат Алексеевского равелина, где томились узники за народ. Много, много печальных имен на групповых могилах Пискаревском кладбище, в которых покоятся жертвы блокады. Жертвы геноцида советского народа.

Правда, в конце войны одна северная страна, обязанная России своей государственностью, из агрессоров и убийц, очень вовремя избежала ответственности, объявив Германии войну, но в городе Ленинграде ее граждане могли бы вести себя скромней. А теперь приезжают туда, напиваются, а потом обратно везут полупьяные – полумертвые туловища. У этой народности Севера такая же предрасположенность к алкоголизму, как у северных чукчей и индейцев Америки. Этой стране, в самом дальнем углу Европы, простили военные преступления за годы альянса с Гитлером и даже на Девятое мая, в День Победы не упоминали об их вине. И за блокаду города, и за концентрационные лагеря советских гражданских и военнопленных. Больше того, сразу после войны для них были созданы торговые преференции. Через эту страну открылось окно в Европу…

А вот путешествовать автостопом в Прибалтику или в Крым Камилю очень понравилось. И Черное море, и европейские города с католическими соборами и замками. А если не обращать внимания, что русских в Прибалтике считают оккупантами, то как будто за «железным занавесом» побывать, в Западной Европе. На неформалов, приехавших из России, прибалтийские жители не злились. Считали, наверное, что волосатые хиппи и грязные панки тоже против СССР. Друг моего врага – мой ситуативный друг. У них там, в Прибалтике, и своих было хиппи полно, и они там свободно функционировали. Это, конечно, не шло в сравнение свободы передвижения и открытых границ в мировом пространстве граждан враждебного блока. Им на Западе там повезло. Границы между странами были открыты, и отправиться в международное путешествие из серии «куда захочу, туда и еду» не составляло труда. Нужен только правильный паспорт. С паспортом СССР за границу просто так не пускали. Если только по важному делу и только с разрешением от КГБ. Так что без зеленого света чекистов самому убедиться, насколько сильно, с точки зрения пропаганды, прогнил капитализм, не представлялось возможности.

Газетные сообщения о том, что на Западе нечего делать и там лишь один красивый фасад, за которым лишь дырка от бублика, воспринимались не больше, чем советская пропаганда, подогревая тем самым живой интерес к этой дырке. Пропаганде газетных колонок не верили. Видели только, что обещанный коммунизм так и не наступил. В Америке после завершения войны во Вьетнаме от хиппи не осталось следа. Некоторые вернулись назад в семью, отмылись, подстриглись и стали успешными капиталистами, другие пересекли океан и там, добравшись все‐таки до Непала, погрузились в наркотическую нирвану и попросту заснули. Они не построили, как это сделали в СССР, сообщество неформалов по интересам, да и построить подобное не могли в условиях капитализма. В СССР же наблюдалась совсем иная картина. Общество первого в мире социализма деградировало и стало обществом тотального дефицита. В правду официальных газет верилось и не верилось. А если верилось, то с большим трудом. С облезлых исторических зданий сыпалась штукатурка, и это безобразие и запустение было рядом с Кремлем.

Хиппи, панки и остальная дышащая романтикой шелупонь из мальчиков и девочек, желавших найти свой жизненный путь, а не навязанный родителями и системой правил, предлагаемой государством, не только еще оставались на лавочках Пушкинской площади или Гоголевского бульвара, но их сообщество пополнялось системно новыми идеалистами, художниками, поэтами и даже диссидентами. Постепенно распространялась запрещенная литература на самиздате: «Речь о пролитом молоке», «Архипелаг ГУЛАГ», журнал «Посев» и даже «Мастер и Маргарита». Это и был, по сути своей, подпольный театр, созданный молодыми людьми, которые не имели возможности реализации своего творческого начала официально и потому все дальше уходящие во внутреннюю иммиграцию, в подполье. Где между собой слушают свою музыку, ставят свои пьесы, смотрят кино без границ и мечтают о Западе и о свободе, какая она там, имея о ней самое приблизительное представление. Они были готовы так жить, будто не от мира сего, и дальше во враждебном к ним окружающем мире, в котором, на фоне продолжающейся афганской войны и схлопывания экономики, с ними, как с сорняками на грядке, представляющими опасность для общества, на всех уровнях, повсеместно велась борьба административнокомандной системой и органами правопорядка.