Темней всего под фонарём

– А кто-то сейчас напивается в какой-нибудь дыре – мелькнуло в голове.

“Они думают, что выглядят круто, когда пропивают себя. Но они не могут пропить себя, у них нет себя. Пустышки. Саморазрушение. Модное нынче словечко. Но они забывают, что чтобы разрушить что-то – нужно что-то построить. А когда возьмешься за стройку, разрушать уже никогда не захочется”.

Очнулся и принялся отдирать яйца от сковороды. Нужно занять себя чем-то. Тут я вспомнил про письмо, и поплелся в комнату, чтобы его отыскать. Что-то про местные выборы, приглашение на них?..

“Молодежь настолько глупа, что даже не может сформировать свои политические взгляды. Спроси любого. «Какая политика?» – ответят тебе, – «Мы не интересуемся политикой!». А живете-то вы в политике.

Все рассуждают о всевышнем и смысле жизни, о чудесном спасении людей богом. А взять будущее мира в свои руки не приходит в голову никому. Они же не политики”.

3

В эту ночь мне приснился странный сон. Точнее, я не уверен, сон ли это был вовсе. Грани сознания расширяются и ты уже не отличаешь сны от реальности. Что такое реальность? С чего ты решил, что ты реален? Всё это просто слова, но когда ты вникаешь в их смысл, становится жутко.

Мне приснилась моя прогулка. На улице стоял ясный безоблачный день, солнце находилось еще высоко в небе и ярко освещало безлюдные улицы. Вокруг громоздились невысокие приветливые дачные постройки, которые всем своим видом излучали спокойствие и безмятежность. Я неспеша шел по проезжей части. Идти по дороге и не думать о том, что ты можешь быть задавленным – это что-то! Грудь расправляется и спокойно впитывает в себя весь воздух, голова гордо поднимается, и в мыслях разносится: «Свобода…».

“Сотни лет наши предки боролись за свободу. Свобода – смысл их жизни. То, что заставляет трепетать и вдохновляет на любые поступки. Революция, убийства, войны – все во имя свободы. Теперь люди не понимают, что значит это слово. Свобода – бессмысленная побрякушка нашей цивилизации. Только тот, кто утратит свободу, по-настоящему поймет ее ценность. Но что, если я скажу, что ты не имеешь свободы? Врятли ты поверишь мне. Ведь чем больше, явнее и чудовищнее обман, тем сложнее в него поверить. «Первое правило разводки – убедить жертву, что это она все контролирует». Что у нее есть конституция, права…”

Прогулки пешком необычны для меня, поэтому такую необыкновенную легкость испытывал я, когда шагал вперед, щурясь от солнца. Впереди улица заворачивала вправо, и я сделал шаг еще медленнее, готовясь развернуться, упершись в тупик. Так и было: дорога привела к частной территории, и я был готов уйти, но взгляд на секунду задержался на ней. Весь двор территории был усыпан врубленными в землю, в доски, валявшиеся рядом, в стены дома, в машину топорами. Топоры были разных размеров и цветов, их потрясающе огромное множество заставило меня вытянуть лицо. Я прошел вперед и стал кружиться в топориной опере. Я кружился и терял равновесие. У маленького одноэтажного домишки стоял сарай, за которым красовалась деревянная стойка для лыж с самими лыжами. И вновь, топоры. Топоры были везде. Я ходил среди них, и вытаскивал из земли, с изумлением разглядывая лезвие. Моя голова становилась все тяжелее, мои глаза становились огромными и, казалось, уже занимали половину лица. Я брал топоры и бросал. Брал и бросал…

Неожиданно я проснулся. На часах было семь вечера, а за окном шумели эти люди, возможно, радуясь какому-то очередному выдуманному празднику.

“Не бывает плохих и хороших людей. Все люди – лишь набор факторов, повлиявших на их развитие. Люди, друзья, родственники, фильмы, книги – все, что было в жизни комбинируется и создает характер человека, уникальное и неповторимое сочетание повлиявших обстоятельств. Люди разные. Кто-то после работы хлещет пиво перед телевизором, кто-то таскает теще огурцы из погреба, а кто-то едет в багажнике. Все заняты. Все разным. И у каждого в кармане находится свой личный грешок, который ужаснет любого. Но у любого в кармане лежит такой же. Не показывайте никому свои карманы.”

Кто же безумен? Я упал на землю. Вокруг была улица и люди. Поднимаюсь и иду вперед. Дома все ближе друг другу, улицы все уже. Я иду и разбрасываю по сторонам содержимое моих карманов, будто доктор Джекил разбрасывает свои сбережения по площади. Фантики, билеты, мелочь. Наполняешь мелочью свою жизнь, и она становится свалкой.

Улица пленяла своим одиночеством. Длинная широкая дорога, освещенная ярким желтым светом высоких столбов. Темные, но красивые здания, тянущиеся вперед, далеко-далеко. Мысли, в которых ты можешь полностью потонуть. И в таких мыслях нужно тонуть. Я иду и не замечаю никаких препятствий и событий, которые могли бы меня прервать. Ноги плывут в пространстве, а мозг беспрерывно работает и иногда подкидывает самые необычные и странные идеи. “Никто не заберет мою душу, я живу, как Джим Моррисон…”* – песня в голове напевается сама по себе.

(*-имеется ввиду песня американской певицы Lana Del Rey – Gods and monsters…)

Однажды в далеком детстве, от дедушки я услышал древнюю японскую мудрость, смысл которой заключался примерно в этом: «Даже если в жизни меч понадобится тебе всего лишь раз, носить его нужно всегда». Помню, как восхищенно я тогда посмотрел на деда и стал допытываться, как он это придумал. Я любил холодным осенним вечером залезть на чердак со своим дедушкой и сидеть в кресле, укутавшись теплым пледом, и, слушая его истории, наслаждаться моментом под ласковые звуки его бодрого голоса. Поговорка, которую он передал мне тогда не раз выручала меня. Я не был бы сейчас здесь, если бы каждый раз, когда меня прессовали, сикал бы в штанишки. Нет, это не для меня.

Дорога все тянулась вперед и вполне устраивала меня своей бесконечностью. Я вспомнил, как услышал об убийстве в нашем городе впервые. Мне тогда было около восьми, по телевизору грозный диктор прервал мой любимый фильм со срочной новостью. Говорили что-то о пропавших близнецах, показали фотографию подозреваемого. Это был пожилой мужчина, одевавшийся как старик. Помню, как испугало меня его ухмыляющееся лицо, помню, какое отвращение к нему я тогда испытал.

Справа неожиданно погасло освещение, и я посмотрел на фонарь. Тонкий, сгорбившийся и старый. Удивительно, что он вообще горел. Казалось, жизнь его затухла много лет назад. Я прошел дальше в темноте и осмотрелся. Каменный забор загораживал разваливающийся на части завод, помнивший времена великой революции. Здание слева от меня было выполнено в стиле между готической и сталинской архитектурой. Разбитые решетчатые окна гнали душу в пятки; они словно передавали всю свою грусть и мрачность любому, забредшему к зданию завода. На конце улицы погас очередной фонарь.

Я вспомнил, как когда мне исполнилось девять, мы с матушкой выходили поздним вечером с подобного завода. Был холодный зимний вечер, и, одевшись по погоде, я чувствовал себя так же уютно, как в кровати под одеялом. В ту пору у меня были раздражены глаза, сосуды полопались, и красные струйки исполосовали весь зрачок. Казалось, любой, взглянувший мне в глаза мог увидеть свой страшный кошмар. А еще мне казалось, что я стал отлично видеть в темноте, мог разглядеть ту жуть, которая скрывается в темной половине мрака. Что тогда я только не нафантазировал…

“Зачем нам фантазия? Есть люди, брюзжащие и пускающие гневные слюни на любого, погрязшего в фантазиях. «Хватит мечтать, живи в реальном мире!», – визжат они. А где он, реальный мир? Грязь, коррупция, насилие, убийства, война, бесполезное и бессмысленное существование. «Не принимайте наркотики, посмотрите, как прекрасна жизнь!». Не принимайте свою жизнь всерьез, но задумайтесь о ней.”

Разбитая мостовая ведет меня к самой реке. Темная, величественная и спокойная водная масса чарует поздних посетителей. Синяя днем, черная ночью. Солнце – это тоже наркотик. Кровь на самом деле черная, она всегда блестит своей чернотой под лунным светом.

Я шел вдоль берега и пытался вглядеться в воду. Она кажется такой плотной, что сунь руку и упрешься в стену. Так много загадок таит в себе ночная тишина. Нужно нырнуть в них и узнать все. Но тогда ты захлебнешься.

Вновь дорога, вновь путь. Я просто иду, уже не разбирая желаний. Куда я шел и зачем? Уже не важно, рано или поздно мы все куда-нибудь выходим. Одно время в метрополитенах был скандал: им запретили писать на указателях: «Выхода нет». Но указатели могли быть правы. Всегда ли есть дорога там, где ищешь? Возможно, стоит развернуться.

Я развернулся и пошел влево. Узкая и неприглядная вначале, широкая потом улица была увешана бельем, оставленным здесь еще вчерашним утром. Утром ты вешаешь, вечером собираешь. Сначала бросаешь, потом поднимаешь. Законы просты, сначала одно, потом другое. Но кто пишет законы? Все живут так, будто в жизни есть правила. А их нет.

Голос в голове шумел, как ветер во время шторма. Надвигающуюся бурю выдает затянутое тучами небо. Я двигал ногами, пытаясь наконец найти освещенную улицу, но на самом деле все еще бродил в потемках. Голова становится все тяжелее. Мысли путаются в порядке; нет в них никакого порядка. Как то раз я проснулся ночью и обомлел: я совсем не узнал своей квартиры. Выйдя в темный коридор с тусклым светом мерцающего мобильника, я стал бродить по комнатам в поисках порядка. Но я не узнавал комнат. Они плясали передо мной, за каждой дверью непременно появилась новая комната, совершенно отличная от предыдущей, и одна новая дверь. Я открывал двери, я включал свет, но свет не всегда вносит ясность в ситуацию. Иногда свет лучше не включать. Я бегал и открывал двери. Комнаты кружились в бешеном танце, выдавая самые необычные и запутанные лабиринты, в которых при монотонном тиканьи настенных часов ползал я. Я запутался. Но когда наступил рассвет, вальс прекратился, все вернулось на свои места, мысли на свои полки. Ночь – самый безумный танцор.

Фонари давно утеряны, рассвета ждать не приходилось. Я бродил по улицам, то поминутно резко меняя направление, то идя в одну сторону, пока не упрусь в тупик. Тупики – частое явление, но я всегда считал, что за каждым из них всегда дорога продолжается, нужно лишь найти обходной путь. И я искал обход, делая круги и развороты. Мы привыкли считать, что делая круги теряем время, силы, запутываемся. Но, когда спортсмен делает круг, он набирает силу. Чем каждый из нас не спортсмен?

Света все еще не было. Тонкие фонари клонились к самой земле, обнажая все недостатки своих незамысловатых узоров. Мастер, вытачивающий эти узоры, должно быть был пьян, либо сильно угнетен чем-то. Вот, что транслируют эти фонари: угнетение. Оно сочилось из них, заставляя меня вздрагивать при виде все нового фонаря. Они выстраивались в ряды и выставляли напоказ свои уродства. В двадцатых годах прошлого века цирки уродств были популярным развлечением для молодежи и людей средних лет. Когда мир окутывал мрак, в цирках зажигались фонари и открывали зрителям все свои секреты. Многие, порой, ужасали. На утро все происходившее там казалось далекой сказкой, небылицей. Никто не мог поверить, что все было на самом деле. И вот, я в цирке старых фонарей. Ноги набились ватой, и каждый шаг давался мне все с большим трудом. Шея распухла от долгой работы которой я вовсе не занимался, и не желала держаться более. Я шел, а все вокруг замерло в ожидании чего-то. Тишина, которая никогда меня не пугала, все сильнее манила своей красотой. Тишина. Вот, что такое настоящая музыка.

“Люди не могут быть идеальными и не могут создать ничего идеального. Поэтому ничто не идеально. Грязные свиньи, порождающие непростительные ошибки. Музыка – не есть искусство. Государство – не есть жизнь. Настоящей жизни нет. Настоящая жизнь она там, в кино. И единственный выход – превратить свою жизнь в фильм.”

Все вокруг утратило свою мелодичность и легкость, сменившись тяжестью, мраком и прозой. Идти больше нет сил. Нет сил больше ходить. Идти и ходить. Вовсе не синонимы.

“Отдыхай” – раздался голос прямо над головой, хотя, возможно, в голове. Мое сердце остановилось, и я упал замертво. В моей голове маячил образ грузного мужчины, в шапке с ушами, кожаной куртке и таких же кожаных меховых перчатках. А моей на голове красовалась шапка с ушами.

Я заблудился в лесу. Кто выведет тебя из лесу, если лес – это ты сам?