Сказки о любви и отношениях

Глава 1. Голубой камень

Писала Blanklina.

Молодой принц был единственным наследником королевства, и его замок стоял у самого моря – там, где ветер всегда пахнул солью. Он рос среди людей, но никогда не чувствовал себя одним из них. Только море умело успокаивать его мысли. По вечерам он уходил к берегу один. Снимал обувь, чтобы почувствовать под ногами тёплый песок и слушал, как волны приходят и уходят, будто рядом кто-то тихо дышит. В такие минуты одиночество отступало. Он собирал камушки – маленькие, гладкие, нагретые солнцем. Иногда ему казалось, что каждый из них хранит историю, которую знает только море. Но однажды он нашёл камень, не похожий ни на один другой. На песке лежал небольшой голубой камень – такой светлый, будто внутри него дрожал рассвет. Принц поднял его, и шум вокруг будто стих. Камень вспыхнул оттенками синего и бирюзы. Свет прошёл по его пальцам, и сердце вдруг болезненно дрогнуло – как струна, к которой давно не прикасались.

– Какой ты красивый… – сказал он тихо. – Как глаза девушки.

Он сам не понял, почему это сказал. Но камень в ладони был тёплым, почти живым. В следующий миг свет будто распахнулся, и прямо у его ног стояла девушка. Она была обнажённая, светлая, тихая – как раннее утро, которое ещё не решило, каким будет. Её волосы блестели, будто в них пряталась вода. Она смотрела на него внимательно – как будто знала его давно. Она шагнула ближе, обняла его за шею и прошептала:

– Спасибо, что нашёл меня.

Принц даже не успел испугаться. Она поцеловала его – глубоко, жадно, будто боялась упустить хоть секунду. Её дыхание пахло солью и чем-то древним, как будто сама волна дотронулась до него губами. Принц ощутил, как одиночество, которое он носил всю жизнь, раскололось надвое. Они упали на песок. Она целовала его так, будто признавала что-то важное, а он отвечал ей так, как отвечает человек, который наконец нашёл то, чего не хватало.

– Я люблю тебя… – выдохнула она ему в губы.

Волна накрыла их. Они не сопротивлялись. Она тянула его за собой, и он не отрывался. Их дыхание смешалось, как будто одно было лишним. Море увлекло их вниз. Он держал её. Она держала его. Но чем глубже они опускались, тем яснее она становилась, а ему – всё труднее дышать. Он пытался подняться. Пытался задержаться. Но её мир начинался там, где его заканчивался.

Она поняла это раньше него. Она прижала его крепче и что-то тихо прошептала – не заклинание, не просьбу, а прощание тому, кого она любила, но не могла удержать. Свет прошёл по его телу, он стал лёгким – почти невесомым. Принц превратился в голубой камушек – тёплый, живой, почти бьющийся. Она вынесла его наверх, туда, где он мог жить, и положила на песок.

– Ты вернёшься ко мне, – сказала она. – Я буду ждать.

Она ушла в море без звука.

Камень засиял… и принц вновь стал человеком. Он лежал на берегу, мокрый, сбитый с толку. Волны тихо касались его ступней, будто говорили «прощай». Он не помнил её. Не помнил света. Не помнил, как его смерть была похожа на объятие. Но сердце болело – так, как болит только то, что невозможно объяснить. Будто кто-то прошептал ему в груди:

«Замолчала в сердце половина,

Половине холодно одной,

Просто ты не знаешь, что Ундина

В море унесла его с собой».

Он посмотрел на море и почувствовал ту самую тишину, в которой живут только те, кто однажды потерял часть себя. Волны катились к берегу, но уже чужие. Его мир был здесь. Её – там, где он не мог дышать. А любовь оставалась между ними – и тихо умирала в обе стороны. Он долго сидел на песке, не в силах подняться, слушая, как тишина между двумя мирами становится громче любого крика. Внимательный читатель тайну собирает: и сказку он узнает, и загадку разгадает.

Я зову – и он идёт,

я берусь – и он тонет.

С берегом делю дыхание,

сердца – не делю ни с кем.

Ему я дарю объятия,

а он мне – тишину.

Кто я для него?

И тот, кто слышит строки, спрятанные под луной, узнает и песню – и группу – над морскою глубиной.

Глава 2. Бутон Желаний

Писала Альбина.

Сказка для тех, кто уже спасал, и устал. Для тех, кто знает: любовь без границ это не любовь. Это долговая расписка.

Замок стоял не на скале, а на болоте воспоминаний. Не того, что было, а того, что могло бы быть, если бы… Если бы не соврал. Если бы не промолчал. Если бы не выбрал их спокойствие, вместо своего дыхания. Его стены это обшарпанный бархат и книги с надломленными корешками: «Как быть хорошим», «Искусство в любви», «Полное собрание о женской логике». Окна, не зеркала, а стёкла в рамах из привычек: «Так принято», «Так надо», «Так же удобно». А в центре был сад. Не ухоженный, а заброшенный с годами: каждый сорняк рос как символ отложенного «нет», каждая трещина в дорожке – не произнесённые слова. И в глиняном горшке, на подставке из старых писем , «Прости, я не приду», «Мне одинока.» – все не отправленные. Рос бутон Желаний. Как ком внутри груди, перед признанием. Как сухое горло, когда глотаешь слёзы, чтобы не испортить ужин. Как тело, когда позволяешь прикоснуться, но не войти. Он не пах. Не манил. Он молчаливо рос, с достоинством тех, кто давно перестал доказывать своё право на существование. А что толку, каму и что доказывать…

Его охранял Хранитель. Не чудовище в шкуре зверя, простой человек в потрёпанном свитере, с руками, помнящими прикосновения, которые не были его, и голосом, приглушённым годами. Его «уродство» было не в лице. В тишине после секса. В том, как он не обнимает, даже когда очень хочется. В том, что просит чая, вместо «поговорим». Он не ждал спасения, от безразличия. Он ждал не осуждения, к его персоне. Он ждал ту, которая перевернет его мир. И вот наконец к нему пришла Нелли.

Не невинная девушка. Не жертвенная овечка. А женщина с тенью под глазами, не от бессонницы, а от недосказанного в прошлом. С телом, которое помнило чужие желания лучше, чем свои. С губами, которые целовали, чтобы отсрочить разговор, о невозможном. Она приехала не по клятве. А потому что устала от быта и глупых «подарков» – тех, что на самом деле были инструкциями к её жизни:

– Кострюли, сковородки – «будь лучшей, хозяйкой.»,

– Шёлк – «прикрой то, что вызывает восхищение у других.»,

– Бытовая химия, как парфюм – «заменяй запах, своей жизни».

А она попросила:

– Привези мне то, что никто не осмелился взять.

Он привёз бутон. Целый. Без этикетки. Без гарантии на возврат.

– «Его даже не выставляли. Он просто… стоял. И смотрел, чтобы я его тебе привёз».

Так и попала Нелли к Хранителю бутона. В замке Нелли не стала «доброй». Она стала, честной. Перестала улыбаться, когда было, по настоящему больно. Перестала кивать, когда не согласна. Перестала распускать волосы, чтобы казаться сексуально. Она спала в своей комнате. Иногда, одна. Иногда, с Хранителем. Но не вместе. А рядом. Кожа к коже, без обязательств. В тишине, без давления, и принуждения. Иногда был секс. Не как искупление. Не как подтверждение любви. А как язык, на котором тело говорит то, что голос ещё не выучил. Однажды, после очередной ночи, когда дыхание выровнялось, а сердца всё ещё стучали в разном ритме, Хранитель прошептал:

– Ты не должна возвращаться…

– Я не хочу, – перебила она. – Но не должна.

И впервые за годы, он не ответил «спасибо». Он просто коснулся её запястья, своими губами. Там, где пульс был слабый, но упрямый, как корень под камнем. Тогда бутон ещё не раскрылся. Но запах появился, горьковато-тёплый – как чай с имбирём и каплей мёда. Как правда, сказанная не в гневе, а в усталости, от ожидания.

Однажды Нелли написала в тетради. «Я не буду спасать тебя от одиночества. Я не стану твоим смыслом, жизни. Но я могу быть, твоей спасительницей. Если захочешь, поделюсь своей пустотой. Если не захочешь, оставлю в покое. Моё “да” только моё. Моё “нет” свято.» Хранитель прочитал. Ни чего не ответил. А ночью, оставил на её подушке листок. С одного края слезинка, не высохшая, а законсервированная в смоле. С другой стороны была надпись: «Я не прошу спасать меня. Я прошу, не называть мою осторожность трусостью. Моё сердце не сломано. Оно, в режиме ожидания. Пока не услышит: “Ты можешь не быть сильным. Здесь”».

В ту ночь бутон не расцвёл. Он открыл один лепесток. Не для света. А для воздуха. На нём, едва заметно, как шрам от старого пореза, превращая всё в слова: «Я не обязан быть прекрасным. Я не обязан быть нужным. Я просто алый. Я здесь. И я выбираю цвести. И это – тоже любовь».

Нелли уехала. Не в слезах. Не с клятвами. С сумкой, в которой лежали:

– тот самый бутон (теперь – в жестяной коробке из-под чая),

– листок со смолой,

– и её контракт – с новой строкой, добавленной чужим почерком: «Я тоже имею право, на любовь».

А в замке Хранитель впервые за 17 лет не закрыл шторы. Впустил свет. И посадил рядом с пустым горшком – черенок полыни. Горькой. Целебной. Той, что растёт там, где всё выжжено но не мертво. Напевая про себя песню.

«Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь,

Любит праздники и громкий смех, пыль дорог и ветра свист.

Он был везде и всегда своим

Влюблял в себя целый свет,

И гнал свой байк, а не лимузин,

Таких друзей больше нет.»

Прошла неделя, Нелли приехала не на карете. На электричке, с потрёпанной сумкой и коробкой из-под чая в руках, держа бутон. Сухой. Хрупкий. Но не рассыпавшийся в прах. Всё это время он жил у неё в шкафу, между свитерами и документами с письмом. Одно для мужа: «Больше не буду хорошей ради тебя. Я подаю, на развод». Другой себе: «Ты имеешь право сказать “нет”, даже если он тебя не отпустит».

Замок не изменился. Только стал легче. Шторы распахнуты. Книги – сняты с полок и стоят на полу, как ступени. А в саду, не один горшок. Целая грядка: полынь, чистотел, зверобой – травы, что не украшают, но выцеживают боль. Хранитель вышел на крыльцо. В рубашке с закатанными рукавами – и следом от шрама на предплечье, который он больше не прикрывал. Он не бросился к ней. Не спросил: «Почему, так долго?» Он просто кивнул – как кивают тому, кого не потеряли, а отпустили.

– Ты посадил сад?– спросила Нелли.

– Не сад. Аптеку, – ответил он. – На случай, если снова захочется выпить чашечку хорошего чая.

Она протянула ему коробку. Он взял её не торопясь, как берут горячую чашку: осторожно, но без страха. Открыл. Посмотрел на бутон. Потом на неё. И впервые за всю их историю спросил:

– Ты хочешь, чтобы он расцвёл?

– Хочу? – Нелли замолчала. Не как раньше, из страха нарушить хрупкость момента. А как взрослый человек, взвешивающий желание, не обязанность.

– Я хочу, чтобы он остался собой.

– Даже если это невозможно?

– Особенно, если это возможно.

Тогда Хранитель достал из кармана ножницы. Старые. Затупленные.

– Я думал, однажды их выброшу.

– Зачем?

– Просто это очередной хлам, который я хотел выбросить, с воспоминаниями, о прошлых ошибках.—Он открыл лезвия. – Но ты ушла. И вернулась.

– Значит, это не хлам, а нужная вещь?

– Значит, – сказал он, – можно жить по-новому.

И, не отрывая взгляда от неё, поднёс ножницы к бутону и отрезал стебель на два пальца выше корня. Нелли не вскрикнула. Не бросилась спасать цветок. Она увидела: Кончик стебля не потемнел. Не завял. А просочился прозрачной влагой не слезой, не соком, а чем-то средним: жизнью, готовой к пересадке.

– Он не расцветёт, – сказал Хранитель. – Но теперь может дать корни.

– А если не захочет?

– Тогда просто будет растением. Не символом. Не долгом.

– Просто… здесь?

– Просто здесь. – Они посадили бутон в землю, не в горшок, а прямо в сад, между полынью и зверобоем. Без ритуала. Без молитвы. Только тёплые ладони, прижимающих землю. На следующее утро – первый росток. Не лепесток. А тонкий, зелёный побег, с двумя листочками, похожими на раскрытые ладони. На одном капля росы. На другом царапина от ножниц. Он не тянулся к солнцу. Он держал равновесие – между светом и тенью. А в доме, на кухне, где раньше варили компот из вежливости, теперь стоял чайник. В нём была вода, полынь, мёд. И два стакана. Один с трещиной. Другой с надписью, выцарапанной ногтем: «Ты мой свет.» Хранитель налил. Нелли взяла свой. Они не чокнулись. Не сказали «за нас». Они просто выпили – медленно, чувствуя горечь, тепло, сладость. Как жизнь. Как выбор. Как – возвращение.

Мораль сказки…

Некоторые мужья, как инструкции к бытовой технике: пишут от имени любви, а на деле сборник правил пользования ею. Они не слышат женщину они настраивают её: в режим «тихо», функция «согласна», таймер «не мешай». Им не нужна спутница – им нужен аппарат, который варит компот из вежливости, греет постель из долга, и молчит, особенно когда внутри кипит. Но однажды аппарат выходит из строя… не сломавшись включившись. И оказывается: то, что он называл «нестабильностью» – был её пульс. То, что он считал «капризом» был её голос. А то, что он списал как «истерику» было первым криком после семнадцати лет задержки дыхания. Пусть утешает себя мыслью, что она «изменила»… На самом деле – она просто перестала притворяться, что его тишина – это музыка. А настоящая любовь, кстати, не требует гарантийного талона. Она не боится поломок. Она сама – ремонт. И это сугубо моё мнение…

Глава 3. Сказка о Таисии

Писала Blanklina.

Мать Таисии выходила замуж уже столько раз, что перестала помнить порядок дат и имён. Она искала не любовь – удобство, защиту, статус. Но каждый брак заканчивался одинаково: мужчина умирал, а ей почти ничего не доставалось.

От банкира – лишь подписи брачного контракта. От аптекаря – крохи на фоне его многочисленных детей. От заведующего – горсть долгов.

Четвёртым стал местный фермер – спокойный, трудолюбивый мужчина с взрослой дочерью Марией.

Мария была красива. Та не могла не заметить: светлые волосы, ровная кожа, лёгкая походка и уверенность, которая словно давала ей право выбирать, кому улыбнуться, а кого не замечать. Ровесницы – но из разных миров.

Мария часто меняла поклонников. Цветы, украшения, коробки с конфетами принимала так же буднично, как делала макияж.

Однажды Тая увидела, как Мария обращается с подарками.

Мария спокойно выбрасывала их в корзину.

– Это не сумка от Prada, – произнесла она ровно, как будто комментировала прогноз погоды. – Обычная турецкая подделка. Он серьёзно? Дешёвые подарки – это неуважение. В другой раз Мария возмущалась тем, что очередной знакомый не вызвал ей такси:

– Я должна ехать на автобусе? Или трястись в поезде? – она поправляла пряди у зеркала, глядя только на своё отражение. – Если я нужна ему – пусть знает цену моему времени.

Тая впервые ощутила не просто зависть – острую невидимость. Так на неё не смотрел никто.

Когда объявили о королевском бале, в глазах её матери вспыхнула цель, от которой уже нельзя было отступить.

– Принц. Ты должна выйти за принца.

Она сразу повела Таю к тем, кто «делает девушек красивыми». Для Таисии это были мастера боли. Ей исправляли нос.

Операция длилась часы, а последствия – недели. Когда она пришла в себя, лицо стягивали плотные бинты, нос был закрыт, ноздри забиты тампонами. Воздух проходил тонкой мучительной струйкой, каждый вдох – как через игольное ушко.

Мать стояла рядом:

– Потерпи. Это на благо. Ты должна быть идеальной.

Потом начались уколы. Они жгли под кожей, распирали щёки и губы. Лицо отекало, превращаясь в чужую маску. Смеяться было невозможно, говорить – больно.

Следом – зубы. На челюсть поставили тяжёлую, холодную брекет-систему. Металл давил, резал, тянул; по ночам казалось, будто зубы переставляют один за другим.

По вечерам Тая сидела на краю кровати, вся в бинтах, как фарфоровая кукла, собранная по частям. Глотать было трудно. Дышать тяжело. Заснуть почти невозможно.

Она тихо плакала: слёзы растягивали кожу и тоже причиняли боль.

Но внутри жила хрупкая надежда. Она думала о принце – что он добрый, что выберет её не за переделанное лицо, не за «совершенство», а за то, что ещё оставалось в ней настоящим.

– Если он добрый… – шептала Тая, пытаясь вдохнуть. – Он услышит меня. Он увидит.

Она повторяла это каждый раз, когда бинты впивались в кожу, а воздух не хотел входить в лёгкие.

Хуже процедур оказался голод. Чтобы влезть в бальное платье, которое мать заранее выбрала, Тая должна была резко похудеть – не для здоровья, а для картинки.

Мать поставила новые правила:

– Только вода. И только через трубочку. Брекеты всё равно не позволят тебе нормально есть. Потерпишь ради будущего.

Тая почти перестала есть. Пила воду маленькими глотками, чувствовала, как сжимается желудок. От голода кружилась голова, в глазах темнело.

Мария нашла в этом своё развлечение. Каждый день она приходила на кухню именно в тот момент, когда Тая подносила к губам стакан. Изящно садилась, медленно доставала пирожные, пироги, сладкие булочки.

Неторопливо откусывала, с наслаждением, и нарочно громко говорила:

– Так пахнет… – и подносила пирог ближе к лицу Таи. – Жалко, что ты не можешь. Брекеты, да?

Тая отворачивалась. Унижение жгло не меньше уколов – только без обезболивающего.

Мать смотрела на Мариины довольные улыбки и на всё более худые плечи Таи.

– Потерпи, девочка, – повторяла она вечером. – Принц – наша надежда. Ты выйдешь за принца, и мы покроем все долги. Начнём жить заново.

Это звучало как молитва. И как приговор. Тая молча кивала. Внутри держалась за одну мысль:

«А вдруг принц действительно добрый? А вдруг он увидит меня, а не ту маску, в которую меня превратили?»

Она цеплялась за эту мысль, как за воздух. Утро наступило слишком рано. Тая почти не спала, всё думала о бале.

Мария одевалась первой.

Перед зеркалом она поправляла красное платье, что осталось ей от покойной матери. Оно облегало её, словно вторая кожа, глубокие вырезы на груди и спине открывали пышные формы. Каждая линия тела требовала взгляда.

Мария смотрела на своё отражение с холодным удовлетворением.

– Я будто создана для таких мероприятий, – сказала она, бросив взгляд на Таю.

Тая стояла рядом – бледная, исхудавшая, в голубом платье, которое мать вложила ей в руки, как корону.

Платье было красивым: нежный синий, тонкая ткань, мягкое сияние. Рядом с красным – почти тихое.

– Это платье от известного дизайнера, – повторяла мать, когда Тая касалась подола. – Оно дорогое, оно говорит о статусе. Ты войдёшь – и принц увидит. Он должен увидеть. Ты обязана произвести впечатление.

Тая кивнула. Говорить было больно.

В зеркале она видела синяки под глазами под слоем пудры, отёки и тонкую, вытянутую голодом шею. Платье сидело идеально, тело внутри казалось сломанным.

Мария легко крутилась у зеркала, поправляла браслет, заколку. Её красота была естественной. Таисиина – выстраданной.

Мать поправила Тае бретельку.

– Держись прямо. Не поднимай подбородок слишком высоко – у тебя ещё отёк. Помни: принц – наша надежда. Ты должна понравиться. Ты обязана заслужить его взгляд.

Мария хмыкнула:

– Посмотрим, кого он заметит первой, – сказала тихо и улыбнулась, как будто чужой проигрыш уже решён.

Тая опустила глаза. Сегодня решалась её жизнь и её надежда. К вечеру дом притих.

Мария вышла первой – в красном облегающем платье, блестящем в электрическом свете. Она двигалась так, как двигаются те, кто привык к вниманию.

Тая шла следом.

Голубое платье мягко обнимало худую фигуру, подчёркивая хрупкость, созданную неделями боли и голода.

У дома стояла старенькая, но вымытая до блеска чёрная машина.

Фермер старался, как мог. Мать распахнула заднюю дверь:

– Мария, ты первая. Тая, за ней. Осторожно, не порви платье. Нам ещё на бал ехать.

Мария села плавно.

Тая – осторожно, чтобы не задеть больной бок. Когда они устроились сзади, мать села впереди и обернулась:

– Помните: это ваш шанс. Принц – не просто мужчина, это будущее. Мария, ты должна блеснуть. Таисия… – её взгляд на миг задержался. – Ты должна постараться. Очень.

Мария едва заметно улыбнулась.Тая прижала колени и тихо кивнула.

Машина тронулась. Фары разрезали вечер, деревня осталась позади.

Чем ближе к вилле, тем сильнее сжималось у Таи внутри – от боли, голода и страха. И всё равно где-то глубоко жила маленькая надежда: если принц добрый… он увидит не платье, не бинты, не маску. Он увидит её. Хоть на секунду.

Мария смотрела в окно с уверенным, расчётливым взглядом. Обе ехали к одному принцу. Но каждая – с другим сердцем.

Машина остановилась у роскошной виллы, утопающей в свете. Фасад сиял, музыка била басом в грудь.

У входа официанты в чёрных костюмах подавали шампанское и закуски Гости в дорогих нарядах стекались внутрь.

Стоило им войти, как накрыл тяжёлый ритм. Известный диджей разжигал толпу, музыка подчиняла зал.

Мария сразу ушла вглубь. Её красное платье вспыхнуло в прожекторах, и уже через секунду она была в круге мужчин. Сначала один, потом второй, потом третий.

Они окружили её, прижимаясь в танце. Мария едва улыбалась, но так, будто каждый был для неё единственным.

Она свободно обвивала руками то одного, то другого. Её тело двигалось в ритме музыки: бёдро к бедру, грудь к плечу, горячее дыхание почти в лицо.

Мужские ладони скользили по талии, задерживались на спине, опускались ниже черты. Она не отталкивала – только выгибалась навстречу.

Между телами становилось жарко. Красное платье словно прилипало к коже, повторяя каждый изгиб.

Свет вырывал из полумрака приоткрытый рот, полуопущенные веки, пальцы, цепляющиеся за мужские плечи.

Она наслаждалась вниманием, флиртом, жаром тел, прижатых к её телу, и каждым взглядом, задержавшимся на ней.

Тая стояла чуть поодаль. Не потому, что не умела танцевать, – из-за боли.

Мать купила ей самые дорогие блестящие туфли известного бренда. Они сияли, как звёзды, но внутри были, как тиски: шаг – и будто лезвия впиваются в кожу.

Таисия могла только стоять. Сидеть было нельзя: «будешь выглядеть уставшей», – сказала мать.

Она держала бокал шампанского, словно опору, и смотрела на Марию и мужчин вокруг неё. Смотрела – и не понимала: она пришла за мечтой, почему же та так далеко?

Она просто хотела танцевать. Хоть немного. Но ноги горели, тело дрожало от слабости, а внутри поднималась волна отчаяния.

Бал шёл мимо неё. Вдруг музыка сменилась, свет собрался в одну линию и упал на вход.

В зал вошёл принц. Разговоры стихли. Толпа сама собой разошлась.

Он был молодым, темноволосым, таким красивым, что воздух будто уплотнился. Широкие плечи, спокойная пластика движений, уверенный, чуть холодный взгляд – тот, от которого у девушек перехватывало дыхание.

Все подтянулись, кто-то поправил волосы, кто-то улыбнулся. Тая тоже замерла, чувствуя болезненный удар сердца.

Но принц не смотрел вокруг. Он смотрел на Марию. Прямо. Долго. Так, будто больше никого не было.

Он подошёл и остановился рядом. Музыка подхватила их, и в следующий миг они двигались в одном ритме.

Он притянул её ближе, ладонь уверенно легла на поясницу, прижимая к себе.

Мария доверчиво, но осознанно прижалась всем телом, позволив вести себя, словно это был их общий, давний танец.

Движения становились плотнее, интимнее: бедро вдоль бедра, плечо к груди, дыхания смешивались. Он наклонялся к её уху, губы почти касались кожи. Мария смеялась, запрокидывая голову, открывая ему шею.

Его рука то крепче сжимала талию, то скользила по спине вверх. Свет выхватывал каждый изгиб её тела в красном платье.

Когда их губы встретились, это был не вежливый поцелуй. Он затянулся, стал глубоким, жадным. Принц прижимал её так, что между ними не оставалось воздуха.

Она отвечала ему уверенно и раскованно, как женщина, знающая, чего хочет и кого выбрала. Музыка гремела, зал замер. В воздухе стояла тяжёлая зависть.

Для других девушек это был удар по самолюбию. Для Таи – по живому.

Ради чего она терпела операции? Ради чего задыхалась под бинтами, ночами не спала от боли, глотала воду, пока желудок сводило?

Ради чего мать называла её будущей принцессой? Острая боль сжала грудь, она не смогла вдохнуть.

Глаза наполнились горячими слезами, жгущими и без того больную кожу. Она не хотела плакать здесь. Не под их музыку.

Тая развернулась и пошла к выходу – насколько позволяли туфли-лезвия. Каждый шаг отдавался болью в ногах и груди. Слёзы размывали лица, превращая всё вокруг в пятна света.