Мама, я в депрессии

Глава восьмая

Тишина после взрыва телефона была гулкой и окончательной. Марк не пришел. Ни звука из его комнаты. Он либо привык, либо сдался. Или боялся. Я лежала на диване, уставившись в стену с новой вмятиной и паутиной трещин. Осколки стекла поблескивали на полу в слабом свете уличного фонаря. Даже ирония была какая-то плоская, выдохшаяся.

Ярость схлынула, оставив после себя не пустоту, а что-то новое. Тревогу. Мелкую, назойливую. Она копошилась под ребрами, смешиваясь с вечной тошнотой и металлом на языке. Телефон мертв. Связь с внешним миром оборвана. Это должно было приносить облегчение, но приносило только чувство еще большей изоляции. Как будто я сама отключила аварийный маячок в открытом море. Теперь – только я, боль и эта проклятая квартира.

Вечер тянулся мучительно долго. Марк принес тарелку с чем-то безвкусным – рис, куриная грудка. Я сделала вид, что ем. Проглотила пару кусочков. Еда встала комом где-то под ложечкой. Он забрал тарелку, не глядя на меня. Его молчание было тяжелее крика. Стена росла. Становилась крепостной. Неприступной.

Я пыталась уснуть. Ворочалась. Плед то набрасывала, то сбрасывала. Тело не находило покоя. То в жар бросало – побочка терапии, будто печка внутри разожглась. То озноб пробирал до костей. Пальцы ног ледяные, а лоб – в огне. Пот, липкий и холодный, выступил на спине. Давление. Оно подкрадывалось исподволь. Сначала – легкий гул в ушах. Потом – ощущение тугого обруча, медленно сжимающего виски. Сердце – глухие, неровные удары где-то в груди. Раз. Пауза. Два. Снова пауза. Будто мотор барахлит. Побочка. Всегда побочка. Или паника? Или то и другое, сплетаясь в один мерзкий клубок?

Темнота за окном была абсолютной. Поздний ноябрь. Ночь длинная. Шторы были задернуты, но щель у балконной двери пропускала тонкую полосу света от фонаря во дворе. Она лежала на полу, как бледный нож.

И вот тогда началось.

Сначала – звуки. Не извне. Изнутри. Или казалось? Шорох за дверью в прихожей. Будто кто-то крадется. Марк? Но его шаги я знала. Это было не так. Тише. Осторожнее. Потом – шепот. Неразборчивый. Как будто несколько голосов переговариваются за стеной. Голоса родителей? Нет… другие. Чужие. Я вжалась в подушку, затаив дыхание. Шепот стих.

Потом – тени. В щели света от балкона. Они двигались. Не просто от ветра за окном. Нет. Они принимали очертания. То длинные, тощие пальцы тянулись по полу. То силуэт чего-то мелкого, юркого. Сердце забилось чаще, неровно, болезненно сжимаясь в груди. Я зажмурилась. Не смотреть. Это нереально. Это терапия. Тоска. Усталость.

Но когда открыла глаза – тени все еще были там. И шепот вернулся. Теперь ближе. Прямо за спинкой дивана. Холодный пот выступил на лбу. Я натянула плед на голову, как капюшон. Спряталась. Уйди. Уйди. Уйди.

Сон, когда он пришел, не был спасением. Он был ловушкой. Еще одним слоем кошмара.

Клиника. Холодная, ярко освещенная. Но не та, где капельницы. Другая. Слишком чистая. Слишком тихая. Я сидела на кресле в коридоре. Одна. В больничном халате. На голове – не парик. Ничего. Лысая. Кожа головы стянута, зудит. По коридору шли врачи. Мимо. Не глядя. Их лица – безликие маски. А потом – они. Дети. Множество детей. Маленькие. Девочки в платьицах, мальчики в штанишках. Они бегали по коридору, смеялись, но смех был беззвучным. Как в немом кино. Они подбегали ко мне, трогали мои холодные руки своими теплыми ладошками. Смотрели в глаза своими огромными, ясными глазами. Мама? – читалось в их взглядах. – Ты будешь моей мамой?

Сердце сжалось в комок боли. Я пыталась улыбнуться. Протянуть руки. Но не могла пошевелиться. Прикована к креслу. И тут – они стали меняться. Кожа – бледнеть, прозрачнеть. Глаза – тускнеть. Платьица превращались в больничные рубашки. На руках, на шеях, на лысых головках появлялись синяки, капельницы, шрамы. Они увядали на глазах. Превращались в маленькие, иссохшие фигурки. Их беззвучные крики, их протянутые ко мне ручонки… Мама! Почему ты не спасла? Почему ты не пришла?

"Потому что она – ядовитая!" – голос матери разорвал кошмар, как нож холст. Она стояла в конце коридора, в своем элегантном пальто, с лицом праведного гнева. Отец – за ней, тенью. "Она никому не нужна! Она сама себя уничтожила! И вас, детишки, она бы тоже погубила! Она – больная! Смотрите на нее! На лысую больную!"

Дети-фигурки повернулись ко мне. Их глазницы, пустые и темные, уставились на меня. Их ротики открылись в беззвучном вопле осуждения. Они поползли ко мне. Холодные пальчики тянулись к моей коже.

"Ты довела мать!" – завыл голос отца, сливаясь с голосом матери. – "Довела нас! Довела их! Всех вокруг себя погубишь!"

Я пыталась крикнуть. Защититься. Но из горла вырывался только хрип. Я рванулась с кресла, побежала. Коридор растягивался, бесконечный. Двери с табличками "Хирургия", "Процедурная" мелькали мимо. Из них высовывались руки. Руки врачей в перчатках. Руки с иглами, скальпелями. Руки, которые хотели схватить. Вернуть. Залить раствором. Сзади – шелест ножек детей и неумолкающие, слившиеся воедино голоса родителей: "Больная! Ядовитая! Довела! Погубишь!"

Я добежала до тупика. Стена. Гладкая, белая. Ни дверей. Ни окон. Только надпись красным: "УСЫНОВЛЕНИЕ: ЗАПРЕЩЕНО".

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.