Попаданец 1941. Битва за Москву

Глава 3. Свидетель обвинения

Воронов вёл его через станцию. Мимо эшелона. Мимо людей. Мимо часовых, которые козыряли старшему лейтенанту и провожали Алексея тяжёлыми, недоверчивыми взглядами.

— Куда мы? — спросил Алексей.

— В штаб, — коротко ответил Воронов. — 16-я армия. Точнее, то, что от неё осталось. Рокоссовский.

Алексей вздрогнул.

Рокоссовский. Константин Константинович. Один из тех, кто спасёт Москву. Человек, который соберёт разрозненные части, создаст из них оборону, остановит немцев на Волоколамском направлении. Легенда.

— Он... он там? — спросил Алексей.

— Там, — сказал Воронов. — Стоит насмерть под Волоколамском. Если ты прав, и немцы пойдут туда — он будет рад тебя выслушать.

— А если не прав?

Воронов не ответил.

Они шли долго. По разбитой дороге. Мимо сожжённых деревень. Мимо трупов лошадей, распухших и почерневших. Мимо людей — усталых, грязных, молчаливых.

Алексей смотрел на всё это и чувствовал, как внутри растёт тяжесть. Не страх. Что-то другое. Понимание.

Он знал, что будет. Знал, что немцы возьмут Калинин. Что падёт Вязьма. Что миллионы попадут в плен. Знал, что Москва — на краю. Но знать — это одно. А видеть — другое.

— Не отставай, — бросил Воронов.

Алексей ускорил шаг.

Штаб располагался в деревне. В обычной избе. На стене — карта. За столом — люди. Военные. Усталые. Злые. На Алексея посмотрели — и сразу забыли. Некогда.

Воронов подошёл к одному из них. Высокому, с орденом Красного Знамени. Что-то сказал. Тот посмотрел на Алексея. Кивнул.

— Жди здесь, — сказал Воронов. — Я доложу.

Он ушёл. Алексей остался стоять у двери. Смотрел на карту. На красные и синие линии. Синие — наступали. Красные — отступали.

Он знал эту карту. Видел её в архивах. Знал, что через день-два синие линии сомкнутся вокруг Калинина. Что через неделю — вокруг Вязьмы. Что через месяц — подойдут к Москве.

И знал, где их можно остановить.

«Волоколамск, — думал он. — Главный удар — через Волоколамск. Танковая группа Гота. 3-я и 4-я танковые группы. Они пойдут на Клин и Солнечногорск. Если их остановить здесь — они не дойдут до канала. Если не остановить — Москва под угрозой».

Он сжал кулаки. Ждал.

Воронов вернулся через час. Не один. С ним — человек в форме. Немолодой. С усталыми глазами. Смотрел на Алексея долго.

— Это он? — спросил человек.

— Он, — ответил Воронов. — Говорит, знает будущее.

Человек усмехнулся. Горько.

— Все сейчас знают будущее, — сказал он. — Будущее — это немцы в Москве. Если мы их не остановим.

— Я знаю, как их остановить, — сказал Алексей.

Человек посмотрел на него. Внимательно.

— Как?

— Волоколамск. Главный удар будет там. Танковая группа Гота. Через Клин и Солнечногорск. К каналу имени Москвы. — Алексей говорил быстро, боясь, что его перебьют. — Если вы укрепите этот участок, если поставите противотанковую артиллерию, если создадите подвижные группы — они не пройдут. Они увязнут. И тогда...

— И тогда что? — перебил человек.

— И тогда мы выиграем время. Для резервов. Для контрнаступления.

Человек молчал. Долго. Потом посмотрел на Воронова.

— Это всё? — спросил он.

— Всё, — сказал Воронов.

Человек вздохнул.

— Красиво, — сказал он. — Только знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты — либо провокатор, либо сумасшедший. Немцы пойдут не через Волоколамск. Они пойдут через Можайск. Через Наро-Фоминск. Через Малоярославец. Это классика. Это то, что они делали всегда. А ты говоришь — Волоколамск.

— Я знаю, что говорю, — сказал Алексей.

— Знаешь? — Человек шагнул ближе. — Откуда? Откуда ты знаешь? Ты был там? Ты видел их приказы? Ты — немецкий шпион?

— Я — из будущего.

Человек замер. Потом — рассмеялся. Громко. Зло.

— Из будущего! — повторил он. — Слышал, Воронов? Из будущего! А почему не с того света? Почему не из рая? Почему не от Бога?

Он перестал смеяться. Посмотрел на Алексея.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он тихо. — Я думаю, что ты — паникёр. Или хуже. Провокатор. Который хочет посеять панику. Заставить нас перебросить силы туда, где их не нужно. Ослабить оборону. И тогда немцы пойдут там, где мы их не ждём.

— Это не так! — крикнул Алексей.

— Молчать! — рявкнул человек. — Ты будешь говорить, когда тебя спросят!

Он повернулся к Воронову.

— Забирай. И держи под стражей. Я доложу.

— Товарищ полковник... — начал Воронов.

— Молчать! — Полковник посмотрел на него. — Ты тоже хорош. Притащил сюда неизвестно кого. Без документов. Без проверки. Ещё раз — пойдёшь под трибунал.

Воронов замолчал. Посмотрел на Алексея. В глазах — вина. И бессилие.

Алексей стоял. Смотрел на полковника. На человека, который не верил. На человека, который через месяц будет проклинать себя. Или не будет. Если выживет.

— Я говорю правду, — сказал он тихо. — Вы поймёте. Потом. Когда будет поздно.

Полковник не ответил. Отвернулся.

Алексея увели.

Его посадили в подвал. Тёмный, холодный. С соломой на полу. С ведром в углу. С решёткой на окне.

Он сидел на соломе. Смотрел в стену. Думал.

«Первый провал, — думал он. — Я знал, что так будет. Знал, что не поверят. Но всё равно попытался. И что теперь?»

Ответ был прост. Теперь — расстрел. Или трибунал. Или что-то ещё. Война не любит тех, кто знает слишком много.

Он закрыл глаза. Попытался вспомнить. Дата. Место. Направление. Волоколамск. Гот. Клин. Солнечногорск. Канал. Москва.

«Если бы я мог доказать, — думал он. — Если бы я мог показать им что-то. Что-то конкретное. Что-то, что они смогут проверить. И тогда...»

Он открыл глаза. В подвале было темно. За окном — тихо. Где-то далеко — гул. Война шла. Без него.

Он вспомнил мальчика. Того самого. На дороге. С красным пятном на рубахе. И подумал: «Я не смог его спасти. Но, может быть, смогу спасти других. Если выживу».

Он лёг на солому. Закрыл глаза. И стал ждать.

Утром пришли.

Двое. С винтовками. Один — тот самый, с прыщавым лицом. Другой — молчаливый, с пустыми глазами.

— Вставай, — сказал прыщавый.

Алексей встал. Ноги затекли. Голова кружилась. Он не ел сутки. Или больше. Не помнил.

Его вывели. Из подвала. На улицу. Утро было серым. Холодным. Люди шли мимо. Не смотрели.

— Куда? — спросил Алексей.

— На трибунал, — сказал прыщавый. — Точнее, на суд. Военный трибунал. По законам военного времени.

Алексей кивнул. Он знал, что это значит. Расстрел. Или штрафбат. Что хуже — не понять.

Его вели через деревню. К дому. Большому. Кирпичному. Единственному уцелевшему. У входа — часовой. Внутри — люди. Военные. Много.

За столом — трое. Председатель. Судьи. Прокурор.

Алексей стоял. Смотрел. Ждал.

— Смирнов Алексей Николаевич, — начал председатель. — Вы обвиняетесь в паникёрстве, распространении ложных сведений, подрыве боевого духа Красной армии и подозрении в шпионаже в пользу противника. Признаёте себя виновным?

Алексей молчал. Потом сказал:

— Я говорю правду.

— Правду, — повторил председатель. — Какую правду?

— Немцы пойдут через Волоколамск. Через Клин и Солнечногорск. К каналу имени Москвы. Если вы не укрепите этот участок — они будут в Москве к концу ноября.

Председатель посмотрел на него. Долго. Потом — на прокурора. Тот кивнул.

— Свидетели, — сказал председатель. — Есть?

Вошёл человек. В форме. Немолодой. С усталыми глазами. Тот самый полковник. Который не поверил.

— Подтверждаю, — сказал он. — Гражданин Смирнов распространял панические сведения о якобы готовящемся наступлении немцев на Волоколамском направлении. Данные сведения не соответствуют действительности и подрывают боевой дух.

— Ложь! — крикнул Алексей. — Это не ложь! Это правда!

— Молчать! — рявкнул председатель. — Ещё слово — и я прикажу вывести вас.

Алексей замолчал. Смотрел на полковника. На человека, который убивал его. Своим неверием.

Полковник не смотрел на него. Смотрел в сторону.

— Свидетели защиты? — спросил председатель.

Тишина.

— Нет, — сказал председатель. — Суд удаляется на совещание.

Они вышли. Алексей остался стоять. Один. В комнате. С часовым. Смотрел в стену.

«Вот и всё, — думал он. — Первый провал. И последний. Я не смог. Не успел. Не доказал».

Он вспомнил цилиндр. Тот самый. В кармане куртки. Который привёл его сюда. Может быть, он мог бы... Но нет. Не сейчас. Не здесь.

Суд вернулся. Быстро. Слишком быстро. Председатель сел. Посмотрел на бумагу. Потом — на Алексея.

— Военный трибунал, — начал он, — рассмотрев дело гражданина Смирнова Алексея Николаевича, постановил: признать виновным в паникёрстве и распространении ложных сведений. Приговорить к высшей мере наказания — расстрелу.

Алексей закрыл глаза.

«Всё, — подумал он. — Конец».

— Приговор привести в исполнение немедленно, — сказал председатель.

Алексея взяли под руки. Повели. Он не сопротивлялся. Ноги двигались сами. Голова — пустая.

Его вывели на улицу. К стене. Поставили. Отошли. Винтовки — на изготовку.

Алексей смотрел на небо. Серое. Низкое. Холодное. Он видел такое небо в детстве. В Твери. Когда шёл снег.

«Вот и всё, — подумал он. — Не успел».

Он закрыл глаза.

И тогда — далеко. На западе. Там, где был фронт — ухнуло. Громко. Близко. Будто земля раскололась.

Все замерли. Посмотрели на запад. Там — над лесом — поднимался дым. Чёрный. Густой. И ещё — гул. Низкий. Постоянный. Артиллерия.

— Немцы! — крикнул кто-то. — Прорыв!

Командир конвоя посмотрел на Алексея. Потом — на запад. Потом — снова на Алексея.

— Отставить, — сказал он. — В укрытие!

Все бросились врассыпную. Алексей остался стоять. У стены. Один. Смотрел на запад. На дым. На то, что приближалось.

Он знал, что это. Немцы. Прорыв. Тот самый. На Волоколамском направлении. Который он предсказал. Который ему не поверили.

«Я же говорил, — подумал он. — Я же говорил».

Он оттолкнулся от стены. Пошёл. Куда? Не знал. Просто пошёл. В сторону штаба. Туда, где были люди. Где была война.

Он должен был сказать им. Ещё раз. Пока не поздно.

Глава 4. Отсрочка

Первое, что Алексей почувствовал — не страх. Злость.

Гул нарастал. С запада, от леса, шла волна звука — тяжёлая, низкая, будто кто-то тащил по небу огромный лист железа. Земля под ногами дрожала. В окнах домов лопались стёкла. Где-то за деревней, у самого горизонта, вставали чёрные столбы дыма — один, второй, третий.

Артиллерия. Немецкая. Близко.

Алексей стоял у стены, к которой его минуту назад поставили расстреливать. Руки свободны — конвой разбежался. Винтовки валялись в грязи. Никто не смотрел на него. Никому не было дела до приговорённого.

Всем было дело до немцев.

— В укрытие! — орал кто-то. — В укрытие, мать вашу!

Люди метались по улице. Кто-то бежал к лесу. Кто-то — к штабу. Кто-то просто стоял и смотрел на запад, будто ждал, что оттуда сейчас выйдет что-то, чего нельзя остановить.

Алексей сделал шаг. Потом второй. Потом побежал.

Не от немцев. К штабу.

Он знал: там карта. Там люди. Там полковник, который его приговорил. И теперь — когда первый снаряд уже разорвался за околицей — этот полковник, может быть, вспомнит, что ему говорили. Может быть, поймёт.

Может быть. Но, скорее всего, нет.

Он вбежал в дом, где шёл трибунал. Дверь была распахнута. Внутри — хаос. Бумаги на полу. Перевёрнутый стул. Портрет Сталина висел косо, будто кто-то задел его в спешке. За столом — никого.

Алексей подошёл к карте. Нашёл Волоколамск. Нашёл Клин. Солнечногорск. Канал.

Взял карандаш — красный, валялся на полу — и провёл линию. От Волоколамска на восток. К Клину. От Клина — на Солнечногорск. От Солнечногорска — к каналу.

— Вот здесь, — сказал он вслух. — Они пойдут здесь.

— Ты что здесь делаешь?

Алексей обернулся.

В дверях стоял Воронов. В шинели, наброшенной на плечи. С пистолетом в руке. Смотрел на Алексея — и на карту. На красную линию. На то, что он нарисовал.

— Ты... — начал Воронов.

— Слушайте, — перебил Алексей. — Сейчас. Немцы прорвались здесь. — Он ткнул в карту, западнее деревни. — Это передовой отряд. Разведка боем. Основные силы пойдут через сутки. Через Волоколамск. Я знаю.

Воронов молчал. Смотрел на него. Долго.

Потом — опустил пистолет.

— Ты понимаешь, что тебя должны были расстрелять? — спросил он.

— Понимаю.

— И ты вернулся.

— Вернулся.

— Зачем?

Алексей посмотрел на него. На человека, который вчера забрал его паспорт. Который сегодня, может быть, спас ему жизнь — или, наоборот, погубил.

— Потому что, если я не скажу — они дойдут до Москвы, — сказал Алексей. — Не через месяц. Через две недели. Если их не остановить здесь. — Он снова ткнул в карту. — Здесь. На этом рубеже.

За окном — новый взрыв. Ближе. Стёкла в рамах задрожали, но не вылетели. Где-то рядом закричал человек. Потом — тишина.

Воронов подошёл к карте. Посмотрел на линию. Потом — на Алексея.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, ты не врёшь. Допустим, ты знаешь. Что ты предлагаешь?

— Противотанковую оборону, — сказал Алексей. — Здесь, здесь и здесь. — Он показал три точки. — Противотанковые ружья, артиллерия, сапёры. Мины. Подвижные группы. Они пойдут танками. Если мы их встретим — они увязнут. Если нет — пройдут.

— Откуда ты знаешь, что они пойдут именно здесь? — спросил Воронов. — Ты сказал — из будущего. Но я не верю в будущее. Я верю в факты.

Алексей замолчал.

Он не мог сказать правду. Не мог объяснить про цилиндр. Про институт. Про всё, что было. Это не факт. Это — безумие.

Но было что-то другое. Что-то, что он знал. Из книг. Из архивов. Из документов, которые читал в другой жизни.

— Разведка, — сказал он. — У вас есть разведка. Пошлите людей. Туда. — Он показал на карту. — В район Волоколамска. Пусть посмотрят. Если я прав — они увидят сосредоточение танков. Если нет — я соврал.

Воронов смотрел на него. Долго. Потом — усмехнулся.

— Ты либо гений, — сказал он, — либо идиот. Но у нас нет времени. — Он посмотрел на карту. — Ладно. Я доложу. Но не тебе. И не сейчас. Сначала — бой.

За окном — снова взрыв. Ближе. Воронов подошёл к окну. Посмотрел.

— Немцы, — сказал он тихо. — Идут.

Они вышли на улицу. Деревня горела. Не вся — но крайние дома уже полыхали. Люди бежали. Кто-то — с винтовкой. Кто-то — с ящиком. Кто-то — просто бежал.

Алексей смотрел на запад. Там, за лесом, — вспышки. Артиллерия. И гул. И дым.

— Слушай, — сказал Воронов. — Ты можешь идти?

— Могу.

— Тогда — вон туда. — Он показал на восток. — За деревней — машина. Полуторка. В ней — документы штаба. Я должен их вывезти. Ты поможешь.

— А как же... — Алексей не договорил.

— Расстрел? — Воронов усмехнулся. — Отложен. До выяснения. Если ты прав — тебя не расстреляют. Если нет — я сам тебя застрелю. Договорились?

Алексей кивнул.

Они побежали. Через деревню. Мимо горящих домов. Мимо людей, которые кричали. Мимо трупов — уже были трупы. Немецкие снаряды не разбирали, кто свой, кто чужой.

У полуторки — машина, старая, с облезлой краской — уже суетились люди. Грузили ящики. Папки. Карты.

— Быстрее! — кричал кто-то. — Быстрее!

Воронов подбежал. Что-то сказал. Ему кивнули. Он обернулся к Алексею.

— Садись в кузов. Держись.

Алексей забрался в кузов. Упал на ящики. Машина рванула. Затряслась. Понеслась.

Он смотрел назад. На деревню. На огонь. На дым. На то, что оставалось позади.

И думал: «Я жив. Пока жив. И у меня есть шанс».

Ехали долго. По разбитой дороге. Мимо сожжённых деревень. Мимо колонн — военных, гражданских. Мимо всего, что осталось от фронта.

Алексей сидел в кузове. Смотрел на небо. Серое. Низкое. Холодное.

Он думал о том, что произошло. О трибунале. О приговоре. О том, как всё изменилось за минуту.

Он вспомнил мальчика. Того самого. На дороге. И подумал: «Если бы я успел. Если бы они поверили. Может быть, он был бы жив».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.