Сапёр 41-го (Попаданец. Я знаю, где ударят завтра)

Глава 4. Чужие тоннели

Взвод, куда определили Дениса, назывался сапёрным только по штатному расписанию.

В реальности это были девятнадцать мужиков, которых свозили из госпиталей, фильтрационных лагерей и дисбатов, давали лопаты и отправляли копать. Некоторые умели ставить мины. Двое умели их обезвреживать. Остальные умели только копать. И умирать.

– За мной, провидец, – позвал Ефимыч.

Он привёл Дениса к землянке, которая отличалась от соседних только обгоревшим колом у входа. Внутри – нары в три яруса, запах портянок, кислой капусты и влажного дерева. У стенки – лопаты в деревянном стеллаже, ящики со взрывчаткой, ручные гранаты без запалов.

– Это наша кунсткамера, – сказал Ефимыч. – Знакомься, орлы.

С наров поднялись несколько фигур.

Первый – старшина с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Лет пятьдесят, петлицы красноармейские, но выправка – из другого века. Спина прямая, руки в карманах, взгляд – усталый, всё видевший.

– Старшина Кузьма Демьянович Бережной, – представился он. – Гражданскую прошёл. Приказано тебя принять и обучить. – Он оглядел Дениса с ног до головы. – Маленький. Хлипкий. Но глаза умные. Это плюс.

– А минус?

– Минус – язык длинный. Такие долго не живут.

Второй – взводный, старший сержант с петлицами, на которых когда-то были кубики. Сбит с должности? Разжалован? Лицо циничное, губы в вечной насмешке.

– Павел Сергеевич Жгут, – бросил он, не протягивая руки. – Для вас, салага, – «товарищ старший сержант». И не лезьте ко мне со своими пророчествами. Я в приметы не верю. Только в тротил.

Остальные представляться не стали. Просто кивнули. Денис насчитал четырнадцать человек в землянке и пятерых на улице. Всего девятнадцать.

Девятнадцать человек, которым предстояло умереть через четыре дня.

Первое утро в сапёрном взводе началось с того, что Жгут выстроил их на плацу и прочитал лекцию о том, как закапывать противопехотные мины.

– ОЗМ-72, – он поднял зубастый круглый диск. – «Ведьма». Ставится на управляемом взрывателе или на натяжном датчике цели. Принцип действия: выдергивается чек, стреляет выбрасывающий заряд, мина взлетает на полметра, рвётся на уровне пояса. Осколки – как лезвия. Один такой «лепесток» режет кость, как сало.

Красноармейцы слушали молча. Кто-то курил, зажав папиросу в кулаке. Кто-то чесался. Только молодой парень с редкими усиками – Денис запомнил его как Воробьёва – слушал с открытым ртом.

– Вопросы? – Жгут обвёл взгляд строй.

– А детонировать чем? – спросил Денис.

Жгут сощурился.

– А ты грамотный, провидец. Детонировать – ЭДП. Электродетонатор. Если есть ток – от подрывной машинки. Если нет – бикфордов шнур. Минимальное зажигание – одна минута на метр. Запомнил?

– Запомнил.

– А теперь построй на полигон. – Жгут махнул головой в сторону леса. – Будете учиться ставить мины там, где я скажу. Не там, где вы хотите.

Полигоном оказалось свежевспаханное поле за крепостным валом. Место, где ни сегодня, ни завтра никто не ходил. Идеальное для учений. Идеальное для мин.

Денис копал вместе со всеми. Лопата казалась непривычно лёгкой – он привык к механизмам, к гидравлике, к тому, что землю вскрывают экскаваторы. Здесь экскаватором была спина.

Рядом работал Ефимыч. Без лишних слов, методично, с такой экономией движений, что Денис позавидовал.

– Ты откуда такой взялся? – спросил Ефимыч, не поднимая головы. – Инженер, говоришь. А лопатой работать не умеешь.

– Умею, – буркнул Денис. – Просто медленно.

– Медленно – это смерть. – Ефимыч воткнул лопату в землю. – Знаешь, сколько я времени трачу на установку фугаса, если нужно быстро? Пять минут. Три – на яму, две – на заряд. Всё остальное – лирика.

– Пять минут – это до прихода немцев?

– Это до прихода своих. – Ефимыч усмехнулся. – Свои – они быстрее. У них танки.

Денис замолчал. Он вдруг остро, физически ощутил, в каком времени оказался. Здесь скорость определяла жизнь. И смерть.

После обеда Жгут дал вольную.

– Копайте свои ямы, где хотите, – сказал он. – Только чтоб я их не видел. Имитируете минные поля. Завтра проверю.

Сапёры разбрелись по полю, как муравьи. Кто-то пошёл к лесу – там земля мягче. Кто-то остался на солнцепёке. Денис подошёл к старшине Бережному.

– Кузьма Демьянович, можно вопрос?

– Валяй.

– Вы в Гражданскую воевали? Сапёром?

Бережной поставил лопату вертикально, опёрся на черенок.

– Конным разведчиком, – сказал он. – Под Перекопом. Там потом инженерные войска подтянули – окопы рыть, колючку резать. Так и стал сапёром. – Он помолчал. – А ты что, сорок первый ждёшь, как все?

– Нет, – Денис опустил голос. – Я знаю, что он будет. И знаю когда.

Бережной посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.

– Знаешь, говоришь. – Он вынул из кармана кисет, скрутил цигарку. – А то, что наши войска у границы стоят – это тоже знаешь? Что приказа об отступлении нет – знаешь? Что, если немцы начнут, мы просто умрём там, где стоим?

– Знаю. Потому я здесь.

– Здесь ты затем, чтобы мины ставить. А не пророчествовать. – Бережной затянулся, выпустил дым в небо. – Ты, паря, думаешь, мы идиоты? Мы все чувствуем. Пехоту уже месяц не выводят из окопов. Лётчики по ночам не спят – слушают моторы. Командиры хорошие, которые раньше в карты играли, теперь карты жгут – слишком много знают.

– И что? – Денис не понял.

– А то, что знание без действия – трусость. – Бережной погасил цигарку о подошву. – Ты знаешь? Действуй. Но не ной. Здесь нытьё не лечат.

Он взял лопату и продолжил копать.

Вечером, когда сапёры мылись в походной бане – бочке с горячей водой под тентом, – Денис услышал разговор.

Двое молодых, Воробьёв и Кравченко, стояли в стороне, намыливали спины.

– Слышь, Кравч, а правда, что немцы придут? – голос Воробьёва был тихим, подростковым.

– Какие немцы? – отозвался Кравченко. – У нас пакт о ненападении. Не придут.

– А Родин говорит, что придут.

– Родин – псих. Его за такие слова расстрелять надо, а он тут мины учится ставить. Не слушай его.

Денис закрыл глаза. Сквозь шум воды он слышал эти голоса и знал, что ровно через неделю оба – и Воробьёв, и Кравченко – будут лежать в траве у моста. Воробьёв – с перебитым позвоночником. Кравченко – безногий, истекающий кровью.

Он хотел сказать им. Предупредить. Попросить отойти вглубь, не держать оборону на первой линии.

Но зачем? Они не поверят. Или поверят – и дезертируют. И их расстреляют свои же.

– Не лезь, – сказал ему Ефимыч, появившийся из темноты. – Не лезь в чужие головы, Родин. Свою бы спасти.

Ночью Денис не спал.

Он лежал на нарах – третьем ярусе, под самым потолком, – и слушал, как дышат девятнадцать человек.

В землянке было душно. Пахло потом, махоркой, дешёвым мылом. Кто-то всхлипывал во сне – Денис не знал кто, и не хотел знать. Слишком личное. Слишком человеческое.

«Четыре дня, – думал он. – Четыре дня, чтобы научить их ставить мины так, чтобы это имело смысл. Четыре дня, чтобы заложить фугасы там, где их никто не ждёт. Четыре дня, чтобы превратить эту роту из смертников в.…»

Во что? В оружие? В призраков?

Он вспомнил документальные кадры: сапёры 1941 года – босиком, без лопат, с гранатами на поясе. Они бежали под пулемёты, потому что кто-то должен был сжечь мост. Они взрывали переправы вместе с собой, потому что у детонаторов не хватало шнура.

Они не были героями. Они были единственным тормозом для танков.

– Ефимыч, – прошептал Денис.

– М? – Старик не спал. Сидел внизу, курил в темноте, спрятав огонёк в ладонях.

– Завтра пойдём ставить мины. По-настоящему.

– Куда?

– На мост. И на дороги.

– Без приказа?

– Без.

Ефимыч выдержал паузу.

– Молодой, – сказал он наконец. – А ты часом не бессмертный?

– Нет, – ответил Денис. – Просто мёртвый. Только ещё не знаю когда.

Старик хмыкнул, погасил цигарку.

– Ладно. Завтра так завтра. – Он лёг на нары, повернулся к стене. – Только одно условие: если поймают – я ничего не знал. И тебя не знаю. Понял?

– Понял.

– Тогда спи. Завтра много копать.

Они замолчали.

В землянке кто-то запел во сне – тонко, по-бабьи. Кто-то скрипел зубами.

Денис закрыл глаза и вдруг ясно, как в кино, увидел, что будет послезавтра.

Сапёры строятся на плацу. Жгут зачитывает приказ. Выступают на рассвете. Занимают позиции у моста через Буг. Немцы приходят через час. Первый снайпер бьёт Жгуту в голову. Потом миномёты. Потом…

Он открыл глаза.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышит вся землянка.

«Четыре дня, – повторил он мысленно. – Четыре дня. Успею».

Он не знал, что именно успеет. Но выбора не было.

Утром шестнадцатого июня Денис стоял перед складом прапорщика Ковальчука и ждал взрывчатку.

Прапорщик – пожилой, с седыми усами и татуировкой на пальцах («Не забуду мать») – долго сверял накладную, подписанную Панфиловым.

– Восемнадцать килограмм тротила, – пробормотал он. – Бикфордов шнур – двадцать метров. Капсюли-детонаторы – десять штук. Поясни, сапёр, на кой тебе столько?

– Спецзадание, – отрезал Денис.

– Знаю я ваши спецзадания. Мосты минировать. – Ковальчук прищурился. – Только ведь у нас мостов-то – три. А ты берёшь на шесть.

Денис не ответил.

Прапорщик помолчал, потом толкнул ящик через прилавок.

– Бери, провидец. Бери. Только запомни: взрывчатка – это не картошка. Протухнет – не выбросишь.

Денис взвалил ящик на плечо.

Вышел на улицу. Солнце стояло в зените, слепило глаза. Пахло полынью и тревогой.

Он пошёл к мосту.

На полях дневника (запись карандашом, почти неразборчиво)

16.06.41

Бережной – старый волк. Верит, но проверяет. Жгут – циничный садист, но профессионал. Ефимыч – единственный, кто пойдёт со мной без вопросов. Остальные – пассажиры.

Я знаю, кто из них умрёт на мосту. Я знаю, кто успеет отползти. Я знаю, кто подорвёт себя вместе с фугасом, потому что не успеет уйти.

Я не знаю только одного: как посмотреть им в глаза завтра.

Сегодня мы ставим мины. Сегодня мы делаем то, что должны были сделать штабы.

Завтра – 17-е.

Послезавтра – 18-е.

22-е – пусть приходят. Я буду готов.

Глава 5. Где ляжет тень

В два часа ночи семнадцатого июня Денис вышел из землянки.

Небо было чистым, звёздным – таким, какое бывает только перед большой бедой. Ни облачка. Луна стояла низко, подсвечивая крепостные стены с одной стороны и оставляя в глубокой тени дорогу к мосту.

Он нёс двадцать три килограмма.

Тротил – в брезентовых мешках, по полкило каждый. Бикфордов шнур – мотком на шею. Капсюли-детонаторы – отдельно, в деревянной шкатулке с надписью «Осторожно, взрывоопасно». Сапёрная лопатка, кусачки, изолента, компас.

Всё это хозяйство перетянуто ремнями так, чтобы не звенело. Денис шагал по-особенному, крадучись, перекатом с пятки на носок – учили на курсах выживания, но тогда казалось лишним. Сейчас – нет.

За спиной остался лагерь. Часовой у ворот спал стоя – Денис заметил это ещё днём. Старшина Бережной, как назло, проснулся и спросил: «Куда?» – «Отлить», – ответил Денис. Бережной закрыл глаза.

Хороший старшина. Не задаёт лишних вопросов.

Дорога к мосту заняла сорок минут.

Денис шёл лесом, обходя деревни, потому что в деревнях собаки. Собаки лают на чужих. А чужих в сорок первом не было – все были свои. Но Денис чувствовал себя чужим. Насквозь. До костей.

Мост через Буг открылся внезапно – из-за поворота: железобетонная конструкция, одна опора в воде, две на берегах. Довоенная постройка. Качественная. Такие, как говорил Ефимыч, взрывать жалко.

Но взрывать придётся.

Денис залёг в кустах в ста метрах от моста. Достал бинокль – обычный, армейский, четвёртой кратности, выданный на складе «для проверки местности».

Ни души. Мост как мост. Только на том берегу темнота – даже огоньков не видно.

«Они там, – подумал Денис. – Ждут. Инженерные батальоны вермахта, диверсанты в гражданском. У них карты лучше наших. У них приказы. У них – уверенность».

Он отложил бинокль.

Первая проблема возникла сразу: мост охранялся.

Не серьёзно, не по-боевому – но охранялся. Двое красноармейцев с винтовками, по одному с каждого конца. У того, что со стороны леса, – полевой телефон. Денис видел провод, тянущийся от будки в сторону штаба.

Убрать часовых? Связать? Убить? Нет. Он не убийца. И трупы привлекут внимание.

Значит, нужно работать так, чтобы их не тревожить. И чтобы они не заметили.

Он обошёл мост по берегу, спустился к воде. Буг в этом месте был широким – метров сорок, – но неглубоким. Дно песчаное, берег пологий. Идеальное место для подхода.

Вода оказалась ледяной.

Денис вошёл по пояс, стараясь не шуметь. Тротил поднял над головой, чтобы не намочить. Бикфордов шнур – на шее, так безопаснее.

Он двигался вдоль опоры, нащупывая сапогом каменистый выступ. Вода доходила до груди, потом до подбородка. Холод перехватывал дыхание, но Денис заставлял себя дышать ровно.

«Терпи, – говорил он себе. – Ты же сапёр. Ты должен привыкнуть».

Он не должен был. Никто не должен привыкать к ледяной воде в четыре утра.

Закладка заняла два часа.

Первая опора – центральная, самая массивная. Денис привязал троичный мешок к арматуре, выступающей из бетона. Закрепил капсюль-детонатор. Протянул бикфордов шнур к берегу – так, чтобы отрезать лишнее потом.

Три килограмма на опору. Шесть – на пролёт. Итого – двенадцать на мост.

Он работал в темноте, на ощупь, стараясь не думать о том, что любая ошибка – и он разлетится на куски. Детонаторы были старые, времён ещё Финской. Капсюли могли быть с микротрещинами. Бикфордов шнур – отсыревшим.

Но выбора не было.

В четвёртом часу, когда небо начало сереть, Денис закончил. Он проверил каждое крепление, каждую связку. Всё было надёжно. Всё – на пределе его инженерных возможностей.

Оставалось только одно: спрятать концы шнура так, чтобы их не нашли случайно.

Он закопал их в прибрежном песке, присыпал листвой, сверху положил камень. Немцы, если придут к мосту раньше него, могут найти. Но не должны. Если будут спешить – не будут смотреть под ноги.

На обратном пути Денис услышал шаги.

Кто-то шёл по дороге – не солдат, судя по походке. Гражданский. Один. Без фонаря.

Денис скатился в кювет, прижался к земле. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышит вся округа.

Человек прошёл мимо. В свете набирающей силу зари Денис разглядел пиджак, кепку, портфель. Учитель? Чиновник? Не важно. Главное – не заметил.

Денис выждал пять минут, потом поднялся и пошёл дальше.

В лагерь он вернулся в половине шестого утра. Часовой всё так же спал. Землянка – тихая, с открытым входом.

Он скинул мокрую одежду, растёрся сухим полотенцем (своим, не казённым – заначил), лёг на нары.

Никто не проснулся.

Денис уснул мгновенно – и увидел сон.

Ему снился мост. Тот самый, через Буг. Только не ночной, а дневной, залитый солнцем. По мосту шли танки – немецкие, с крестами на броне. Тридцать штук. Может, больше.

Он стоял на берегу, в руке – подрывная машинка. Взрыватель – механический, допотопный, с рукояткой и клеммами.

Рука не двигалась.

Он пытался нажать на рычаг – не получалось. Танки ехали всё ближе. Первый уже на середине моста. Второй – за ним. Третий.

Пальцы не слушались.

Денис проснулся в холодном поту. В ушах стоял гул – то ли сердце, то ли далёкая канонада.

Было утро. За стенкой землянки голосил петух.

– Ты чего бледный? – спросил Ефимыч, когда Денис выбрался на улицу.

– Плохо спал.

– Руки трясутся. Покури.

Денис взял цигарку, затянулся. Горло обожгло – он не курил, сдал экзамен по физо на отлично, но сейчас это было неважно.

– Ефимыч, – сказал он. – Если я скажу, что ночью ставил мину на мосту, вы мне поверите?

– Поверю. – Старик невозмутимо ковырял лопатой землю. – Ты же провидец. Тебе можно.

– Не смейтесь.

– А я не смеюсь. – Ефимыч остановился, посмотрел на Дениса серьёзно. – Ты, паря, главное – не геройствуй. Одна мина – хорошо. Две – лучше. Но если поймают – взгреют так, что своих не узнаешь.

– Не поймают.

– Дай-то бог.

Они замолчали. Солнце поднималось выше, обещая жаркий день.

Днём Денис работал вместе со взводом – копал противотанковые рвы в двух километрах от лагеря.

Земля была сухая, твёрдая. Лопата звякала о камни. Пот заливал глаза, спина ныла после бессонной ночи. Но он копал, потому что копали все. И потому что не хотел выделяться.

В обеденный перерыв к нему подошёл Жгут.

– Родин, – сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. – Я за вами вчера наблюдал. Вы из землянки вышли в два ночи. Вернулись в пять утра. Где вы были?

– В туалете, товарищ старший сержант.

– Долго вы ходите.

– Запор.

Жгут усмехнулся. Недобро.

– Знаете, Родин, что бывает с теми, кто ворует взрывчатку? – Он наклонился к самому уху. – Трибунал. Расстрел. Хоронили не будут.

– Я не воровал, – сказал Денис, глядя ему прямо в глаза. – Всё по накладной.

– Накладная – бумажка. А мешки с тротилом я вчера пересчитывал. Не хватает двенадцати килограмм.

Денис молчал.

– Я не буду докладывать, – продолжил Жгут. – Пока. Но вы мне скажете, куда дели взрывчатку. Или я сам узнаю. И тогда – пеняйте на себя.

Он развернулся и ушёл.

Денис остался стоять на солнце, чувствуя, как по спине течёт холодный пот, не имеющий никакого отношения к жаре.

Вечером Денис снова пошёл на мост.

На этот раз – тем же путём, в те же часы. С тем же грузом. С теми же мыслями.

Он заложил ещё шесть килограмм – под крайнюю опору, ту, что со стороны леса. Если взорвать её – мост рухнет в воду, даже если центральная опора уцелеет.

Двойная страховка.

Работал быстрее, чем в первый раз. Увереннее. Руки уже не тряслись. Холодная вода не казалась ледяной – просто холодной.

«Привыкаешь, – подумал он. – Ко всему привыкаешь. К холоду. К взрывчатке. К мысли, что через пять дней здесь будут танки».

Он вернулся в лагерь в половине пятого. Часовой не спал – курил, глядя на звезды.

– Ты кто? – спросил он, когда Денис подошёл к воротам.

– Сапёр, – ответил Денис. – Родин. Иду с задания.

– С какого?

– С секретного.

Часовой хотел спросить ещё, но Денис уже проскользнул мимо, слишком быстрый, слишком уверенный, чтобы его останавливать.

В ту ночь сон был другим.

Горели мосты. Все. Которые Денис успел заминировать, и те, до которых не добрался. Огонь поднимался высоко, лизал небо. В огне стояли люди – не кричали. Просто стояли и смотрели.

Один из них обернулся. У него было лицо Дениса.

– Ты успел? – спросил он.

Денис хотел ответить, но проснулся.

В землянке было тихо. Кто-то храпел. Кто-то молился во сне – шептал, не разбирая слов.

Он сел на нарах, обхватил голову руками и просидел так до утра.

До двадцать второго июня оставалось пять дней.

Служебная записка (входящая, адресованная майору Дробышеву)

Тов. майор.

Докладываю, что красноармеец Родин Д.И. систематически отсутствует в расположении роты в ночное время. При проверке склада ВВ выявлена недостача тротиловых шашек в количестве 18 кг и бикфордова шнура 45 м.

Прошу разрешить обыск личных вещей и места проживания Родина.

Ст. сержант Жгут П.С.

17.06.1941

Резолюция:

«Оставить, как есть. Родин действует с моего ведома. Вопрос закрыт.

Майор Дробышев»

Глава 6. Первый гром (22 июня, 03:15)

Он проснулся за минуту до конца света.

Так бывает с солдатами на передовой – внутренние часы, откалиброванные смертью, дают фору. Денис открыл глаза за шестьдесят секунд до того, как небо разорвалось на части.

В землянке было темно. Пахло сном, потом, махоркой. Кто-то всхрапнул. Кто-то пробормотал во сне что-то неразборчивое.

Денис сел на нарах. Сердце колотилось ровно и тяжело, как насос. Он ждал этого момента пять дней – с тех пор как заложил первый фугас под мостом через Буг.

Пять дней. Семь ночных выходов. Тридцать девять килограмм тротила. Шесть минных закладок. Три моста. Два перекрёстка. Одна железнодорожная насыпь.

Он сделал всё, что мог.

Теперь оставалось только ждать.

В 03:15 небо взорвалось.

Не фигурально. Не метафорически. Не как в кино – с красивыми замедленными съёмками. По-настоящему. Тысячами стволов, десятками калибров, всем артиллерийским парком вермахта, обрушенным на спящую границу.

Первым пришёл звук. Не гром – гром – это когда один удар. Здесь было тысяча ударов, слившихся в один сплошной, всепроникающий, нечеловеческий рёв, от которого заложило уши и заболели зубы.

Потом пришла дрожь. Земля подскочила и задрожала, как живая. С потолка землянки посыпалась земля. Треснула балка. Где-то закричали – высоко, по-детски, не по-солдатски.

– Война! – заорал кто-то. – Война, суки!

Денис уже был на ногах.

– Вставайте! – заорал он во весь голос, перекрывая грохот. – Подъём! Тревога! Реальная!

Землянка взорвалась движением.

Кто-то хватал сапоги, кто-то – винтовки, кто-то просто сидел на нарах с открытым ртом, не понимая, что происходит. В углу молился красноармеец – истово, с крестным знамением, глядя в темноту.

– Отставить молитвы! – рявкнул Ефимыч, появляясь из темноты, как привидение. – Берем лопаты, взрывчатку, детонаторы. Мины – к бою! Живо!

Денис выскочил наружу.

То, что он увидел, не поддавалось описанию.

Небо горело. Не метафорически – буквально. Западный горизонт полыхал оранжевым, красным, белёсым – это рвались склады, цистерны с горючим, боеприпасы. Самолёты – тяжёлые, с крестами на крыльях – проходили над головой волна за волной, сбрасывая бомбы на аэродромы, казармы, штабы.

В лагере было адово.

Палатки горели. Люди бегали без оружия, без формы, без цели. Командиров не было слышно – их голоса тонули в грохоте. Где-то в стороне крепости уже стреляли из всего, что могло стрелять, – очереди, одиночные выстрелы, пулемётные очереди.

– Родин! – Денис обернулся. Перед ним стоял Панфилов – в накинутой на голое тело гимнастёрке, босиком, с пистолетом в руке. Глаза бешеные, но голос твёрдый. – Ваши фугасы?

– Мост через Буг – готов. Южный перекрёсток – заминирован. Мост у Лесной – на ручном взрывателе.

– Детонаторы?

– Выведены к берегу. Можно рвать с ПДУ.

Панфилов кивнул.

– Идите к мосту. Взрывайте по готовности противника. – Он сунул Денису в руку подрывную машинку – старую, допотопную, с рукояткой-«лягушкой». – Вернётесь – доложите.

– А вы?

– Я – в штаб. Попробую вытащить людей из-под бомбёжки. – Он развернулся и побежал в сторону крепости, разбрызгивая босыми ногами грязь.

Денис посмотрел на машинку. Потом – на небо, где снова заходили на цель «юнкерсы».

– Ефимыч! – заорал он. – За мной!

До моста они добежали за двадцать минут.

Это были самые длинные двадцать минут в жизни Дениса. По дороге их дважды обстреляли – сначала с земли, потом с воздуха. Немецкий истребитель пронёсся на бреющем, строча из пулемётов по всему, что двигалось. Денис упал в канаву, Ефимыч – рядом.

– Где наши? – спросил старик, когда самолёт ушёл.

– Не знаю. – Денис поднял голову. – Может, никто не успел.

Они побежали дальше.

Мост был на месте.

Денис узнал его сразу – железобетонная дуга, уходящая в утреннюю дымку. На том берегу уже стреляли – автоматные очереди, пулемёты. Немцы. Диверсанты.

– Они на подходе, – сказал Денис, падая на колени у берега. Начал откапывать бикфордов шнур – там, где закопал пять дней назад.

Руки дрожали. Песок не поддавался – слёжался, пропитался водой.

– Давай я, – сказал Ефимыч, отстраняя его. Раскопал шнур за три секунды. – Живо, к машинке.