Часы Застывшего Часа
- -
- 100%
- +
– Ох, молчал бы тоже! – только больше сердилась Нагинара. – Где вина вчера взял?! Про друзей не ври! К ведьме ходил?!
– Где взял, где взял, – передразнивал Обах. – Все ей знать надо! Ну тебя! – И всякий раз он отмахивался и, не слушая укоров, уходил.
– Мать тебе не указ, – оскорблялась Нагинара и продолжала бранить дочь. – Брата старшего хоть послушай! Сестру послушай!
– Не ходи, Рода, – соглашался Далиир. – Не к добру это.
– Не ходи, – повторяла Альгина, ее младшая сестра.
Их не слушала девочка, а все-таки глубоко западали в сердце строгие материнские слова.
– Это правда, что ты воровала детские жизни? – спросила она как-то Атаказу.
– Было время, – созналась колдунья. – Теперь в прошлом. Изменилась я, каждый день меняюсь.
– Не меняются люди! – возразила Нагинара, как услышала дочь. – Старики и подавно! Да с чего ей меняться?
– Умирает она, – прошептала Рода.
– Умирает, как же! Да она и детей твоих переживет!
Больше не пыталась защитить наставницу Рода и секретами с матерью не делилась. Даже заговаривала с ней редко. Только с отцом советовалась.
– Простить всякого можно, – на вопрос дочери отвечал Обахарий. – Только сложно это: много зла Атаказ натворила. Но решать тебе.
– Пап, не ходил бы ты к ней за вином. А хочешь, я за тебя буду часы переворачивать?
– Что ты, дочка, придумала! – ужаснулся Обах, замахал руками, да едва на ногах устоял. – Мать твоя поедом день и ночь меня поедает. Как же тут не пить?
– Не бери платы с папы, – осмелев, попросила как-то Рода колдунью, когда та уже укладывалась спать. – Я платить буду.
– Чем он лучше других? – строго спросила Атаказ. – И с других тогда брать нельзя.
– И с других не бери.
– А на что мне жить? Денег я не имею. Чем кормиться? Взрослая ты уже, Рода, скоро замуж пойдешь, меня оставишь. А за мной Селиотир тянется, сколько не бежала я, не укрыться мне от его бледной руки. А жизнь она не надоедает, неправда все это. Не хочу я умирать.
– Но ведь ты говорила, что бессмертная, – напомнила ей Родмила. – Что не можешь умереть, пока идут часы.
– Верно это. Да только мне кажется, что быстрее мои дни из одной чаши в другую стали пересыпаться.
– Это потому что зима настала. День теперь короче, вот и часы идут быстрее.
– Не поэтому, – возразила колдунья. – Жизнь-то моя в часах останется, да сама умру, поизносилась я. Сгорю в красном пламени, как наяву вижу.
– Я за тобой присмотрю, – пообещала Родмила, укрыла ее пледом и погасила свечу.
Здесь уже ни мать ее не поддержала, ни отец. Однако решению своему Родмила не изменила. Она и готовила колдунье, и убирала, и стирала ей.
Селяне осуждающе качали головами, но открыто не высказывались – Нагинара никому не позволяла поносить ее дочь. Больше всех роптали пропойцы. Не находя покоя в дурмане, они вымещали злость на женах. Женщины во всем винили Нагинару и ополчились на нее всем селом. Однако сметливая Нагинара быстро примирила стороны, еще и себе на выгоду. Памятуя слова дочери, она сама взялась варить вино. Пропойц мало беспокоил иной вкус напитка, а вот явственную плату монетой они сочли выше отданным, но даже не принадлежавшим им далеким летам. Тяжелее других приходилось Обахарию, ибо жена наотрез отказывалась оделять его вином.
Большую часть времени Родмила проводила с Атаказой, но не забывала она помогать и матери и часто брала на себя приготовление вина. Однажды купить вина к ним приехал человек изысканных манер из самого Бризариона. Высокий статный он представился архивариусом и сразу приглянулся Родмиле. Как-то она заявила матери:
– Мама, я хочу уехать с Лежи в Бризарион.
– Поезжай, – без раздумий отпустила ее Нагинара.
– Но ведь я не могу оставить Атаказу…
– Она не будет возражать. Сама ее спроси.
Нагинара старалась звучать уверенно, сразу для себя решив приложить все усилия, чтобы строптивая колдунья не лишила ее дочери будущего. Тотчас же она намеревалась переговорить с Атаказой, взять на себя ее содержание, если потребуется. Однако Родмила ее опередила.
– Не води с ним дружбы, безнадежный он человек, – заявила вдруг старая колдунья. Она лежала в кровати под двумя одеялами, глаза ее с трудом открывались, а голос звучал глухо и едва различимо.
Но неверно поняла ее ученица.
– Я добро тебе делала, а ты добра мне не желаешь, о себе только и беспокоишься! Хочешь, чтобы я до последнего вздоха у твоей кровати стояла?!
– Ты сама так желала…– прошептала колдунья.
– Не того я желала! А хотела, чтобы людей ты губить перестала! Я жалела их, и тебя жалела!
Старуха хрипло рассмеялась, – словно сухое полено затрещало в костре.
– Кто ищет смерть, тот смерть находит.
– Пожелала бы мне лучше счастья, – Родмила развернулась уходить.
Неимоверными усилиями Атаказа приподнялась с кровати и властно грянула:
– Уйдешь, – не возвращайся!
Девушка удивленно обернулась. Она увидела горящие безумные глаза, ввалившиеся щеки и наставленный на нее крючковатый палец. На мгновение ей показалось, что колдунья все это время ее обманывала, притворяясь слабосильной и больной. Ей стало противно находиться в этом доме. Она ушла.
Родмила пересекла пустой и тихий двор, прошла под аркой высохших лоз винограда. У покосившейся калитки она обернулась, взглянула на заваленную собачью конуру и на обрывок проржавевшей цепи. Тогда только она поняла: природа побеждает, и как скоро не станет колдуньи, не станет и ее дома и двора.
Наконец Нагинара была спокойна за дочь. К избраннику Родмилы она не имела приязни, но был он человеком, пожившим в мире, неглупым и при деньгах.
Однако очень скоро вернулась Родмила.
– Не могу я с ним! – плакалась она матери. – Не солгал Лежи, в царских архивах работал. Только выпивать любил. А теперь, как нашего вина испробовал и не трезвеет! – она зарыдала и уткнулась в материнский рукав. Но быстро отерла слезы и продолжила: – Нет у него больше работы, и денег нет: вмиг истратил! По друзьям теперь побирается, по родне. Так еще сказал, заведем детей, пусть они нас кормят!
– Правильно, что ушла, Рода, – утешала ее мать, прижимая к себе и гладя.
– Правильно, а только слишком поздно. Я ребенка жду.
Жизнь в родном селе у Родмилы быстро наладилась. Она примирилась с матерью, а на радостях воссоединению перестал выпивать отец. Тогда же Далиир познакомил домочадцев с Ильгой. Так и жили они вместе дружно большой семьей. Родмила не ходила к старой колдунье, только справилась о ее здоровье.
– Всех живых живее, – заверила ее Нагинара. – Нас еще переживет.
– Все-таки добра она мне желала, – рассуждала Родмила. – Как не навестить?
– Ты ослушалась ее прежде, так послушайся хоть теперь. И меня послушай. В первый раз я с колдуньей согласна. Незачем тебе к ней ходить.
– Я обидела ее, вот она и вспылила.
– Не в обиде здесь дело, доча. Здесь другое что-то. Не ходи. Обожди хотя бы, как ребенок родится, дальше видно будет.
Согласилась Родмила и о колдунье надолго забыла. Но стал подходить срок ребенку, и она забеспокоилась.
– И мне было страшно, – успокаивала ее мать. – А то, как же? Не переживай. Не тебе первой рожать.
Однако положенное время прошло, а ребенок все не появлялся. Тогда уже забеспокоилась и сама Нагинара. Она обещала дочери знахаря, а потребуется, так и видного волшебника из столицы позвать. Но Родмила не смогла дольше ждать. Ночью незамеченная она бежала к Атаказе.
Старуху она нашла в положении, в каком оставила ее многие месяцы назад. Колдунья лежала на спине, сложив руки на груди. Глаза ее были закрыты, а дыхание незаметно. За это время сильно состарился дом Атаказы, обветшал, наполнился пылью и порос густой паутиной. Воздух в нем стоял такой тяжелый, что, войдя, Родмила не могла дышать. Она поспешила раздвинуть ставни.
Когда холодный ночной ветер, потревожив сизую пыль, нетерпеливо ворвался в дом, колдунья глубоко вдохнула, как вдыхает утопленник, вдруг вернувшийся к жизни.
– Рода, – едва слышно и жутко прохрипела она. – Переверни часы.
Запах гари разбудил всю деревню.
– Чей там пес не унимается? – разлепляя глаза, проворчал Обахарий.
Выйдя за калитку, он застыл в изумлении. Перед ним скулил и вился в нетерпении рыжий поджарый пес в черном кожаном ошейнике.
Опрометью Обахарий бежал к дому колдуньи так хорошо ему знакомой Дорогой Смерти. В алом зареве пожара впереди него таял Закат. Но чем ближе мужчина подбирался к дому, тем слабее горело пламя. Когда же он раздвинул густые заросли рогоза, то увидел только пепелище. Все устилал серый пепел. Не осталось следа от колдуньи и от дома ее. Тщетно звал Обахарий Роду; ползая в пепле не нашел он ни дочерних костей, ни волос. А куда подевался Закат, он и не думал, только рыжего пса с тех пор никто в селе не видал.
Опустошенный стоял Обахарий на коленях. Его тяжелые руки бессильно свисали, а невидящий взор обращался к Луне, необычайно большой и яркой в эту страшную ночь. По его грязному закоптелому лицу прокладывала дорожку одинокая слеза.
Вдруг он услышал детский плач. Заметенный вездесущим пеплом неподалеку лежал младенец. Обахарий удивленно поднял его на руки и пробормотал:
– Язар, так она хотела тебя назвать.
Едкий дым обесцветил глаза младенцу и едва не лишил зрения, а пепел, въевшись в его кожу, навсегда сделал ее серой.
Нагинара нашла утешение во внуке, а дядя с тетей заботились о нем как о собственном чаде, которого волей богов не смогли завести. Тяжелее других переживал горе Обахарий. Стал он угрюм и мрачен, часто к вину прикладывался, оттого ненамного пережил дочь.
Среди скарба колдуньи, среди множества вещей, накопленных за всю ее долгую жизнь, уцелели одни только Часы Застывшего Часа. Но они, нетронутые селянами так и продолжали лежать на пепелище, пока однажды их не подобрал Язар. Эта выходка привела в ужас его бабушку и в бешенство дядю. Далиир попытался разбить часы, однако металл не мог превозмочь заключенного в них колдовства. Маленький мальчик слезно плакал и умолял оставить их ему, – в Часах Застывшего Часа он видел единственное воспоминание о своей матери. Побежденная его мольбами бабушка перестала причитать, дядя покорно опустил молот. Но прошло много лет, и часы стали обыкновенным предметом кухни. А когда заезжий городской священник не нашел в них ни проклятья, ни злого колдовства, угасли и последние тревоги Нагинары.
С треском проворачиваемой скобы часы перевернулись. Крупицы серого праха начали медленно опадать в нижнюю чашу. Через щель притворенной двери к ногам Язара упал первый красный луч. Юноша поднялся. Далиир продолжил невозмутимо кушать чай.
Глава вторая. Послание небес
Язар торопился на тырло. Дед Сусард, с которым его дядя объединился для совместной пастьбы, всегда вставал засветло. Но, может быть, именно сегодня ему нездоровится. Коровы оставлены без призора, и норовистая Белка плотничихи уже бежит в лес. Язар стиснул палку покрепче и ускорил шаг.
Колченой Сусард уже стоял на вершине всхолмления. Он навалился на клюку обеими руками, и вместе они казались единым целым, сухим, сбросившим листву деревом. Сильные порывы ветра раскачивали его подобно флигелю. Негнущееся тело заваливалось набок, однако ноги старика оставались неподвижными, словно уходили корнями глубоко в землю. Левый глаз Сусарда следил за большим длинным корытом, куда собиралась дождевая вода, и где сейчас стояли коровы. Правый не выпускал из виду большак, по которому пастухам предстояло гнать коров, но не раньше того, как они напасутся на тырле.
К приходу Язара здесь паслись всего шесть коров. Одна из них, упрямая Белка, уже нацелилась на большак и двигалась к нему прямой стрелой, вскользь выщипывая траву для маскировки.
Проходя мимо, Язар развернул ее, направив в сторону корыта к остальным, после чего уселся на бревне у подножья холма подле Сусарда. Старик в одной холщовой рубахе, казалось, не чувствовал утреннего холода и пронизывающего ветра. Язар же, напротив, кутался в не по размеру большой овечий тулуп. На ногах его были высокие берестяники, не пропускающие влагу утренней росы, а под ними суконные скуты, которые хранили тепло его ног. Остальную часть ног закрывали теплые меховые штаны. Но никакая одежда почему-то сегодня его не грела, и потому он почти с благодарностью направился к Белке, когда она вновь повернула к большаку. Ходьба не согревала его, но отвлекала от докучливых мыслей о холоде.
Корова плотничихи пользовалась нелюбовью селян, и даже сама хозяйка, высматривая не вернувшуюся ночью скотину, грозно божилась по зиме сдать ее на мясо. Однако Белка никогда не давала меньше ведра молока за удой, оттого перешагнула уже пятнадцать зим. Единственное чего еще желала от нее плотничиха, чтобы вопреки возрасту корова сумела оставить после себя столь же радетельную кормилицу.
Во всем Виннике выпасали пятьдесят восемь коров. Еще тремя годами ранее их численность превышала сотню, и каждая одинокая старушка держала корову до поры, пока сохраняла крепость в ногах. Но лета становились жаркими, зимы же, напротив, год от года крепчали. Те перемены люди толковали дурным знаком, и даже наименее суеверные из них нередко прослеживали пути Луны и Солнца, гадая, какая вражда посеялась меж двух божественных братьев.
Уследить за шестью десятками коров могли и двое, но сложив подслеповатого отрока и хромого старика, больше одного и не получалось.
Когда на стойбище пришел Далиир, стадо уже повернули к большаку. Мужчина принес продуктов не день: сушеного мяса, брынзы, овощей, вареных яиц, компота и пирогов.
Пообедали ближе к полдню, а когда коровы были подоены во второй раз, их погнали в рощу акаций. На прогоне Сусард задавал направление стаду, Язар сдерживал его у границы полей, не давая скотине забраться в пшеницу, Далиир подгонял ненасытных и отстающих. Одно время пастухам помогала бабушка Нагинара, исхитрявшаяся совмещать выпас индюков и коров. Когда она покидала рощу, ее прежде пустое лукошко полнилось грибами.
– Зрение у тебя поганое, – говорила она Язару, не сводя глаз с индюков. – Но я, внучок, на целителя денег соберу.
– Меня уже смотрел целитель, – напомнил он. Тогда целитель лишь бессильно развел руками.
– То зелейник, – важно возразила баба Нара. – Наварить кореньев и я могу. Тебе надобно к настоящему волшебнику. В Грушевник поедешь, пусть там посмотрят. Не может быть такого, чтобы глаза не вылечили! Как надо они и мертвых из земли поднимают, а тут глаза! Тогда и работу найдешь. Захочешь, домой вернешься, а захочешь, останешься в городе. В городе тебя и брат пристроит, и сестра поможет.
Язар рассеянно кивнул. Его двоюродные брат и сестра, дети Альгины, жили в Грушевнике. Балатин работал колесником, Равалья проводила свадьбы благородных девиц. Оба хорошо зарабатывали и уже подумывали о собственных семьях. В разговорах с ними Язар всегда робел, ибо, будучи старшим из троих единственный так и оставался не прилажен к взрослой жизни.
Пасти коров дело нехитрое. Для того не надобно смекалки и особливой прыти. Не пускай стадо в лесные дебри, да не позволяй вытаптывать засеянные поля. Держать коров нужно одной большой группой, ведь если хоть одна двинется в отрыв, за ней могут увлечься остальные.
Минувшей ночью рощу накрыла буря. Холодный ветер сгибал макушки деревьев, вырывал их с корнем и ломал напополам. Его надсадный вой кружил над Винником голодным волком. Даже самых смелых собак он загонял в будки, а их хозяев заставлял подолгу ворочаться и мешал им уснуть. В ту ночь во всей деревне беззаботно спал один лишь Язар. Далиир же, напротив, отчаявшись уснуть, вышел во двор и с укором взглянул в темное небо. Он ничего не увидел в кромешной тьме, однако ему почудилось, что это не буря гремит, но жутко воет чудовищный небесный зверь.
Многие деревья в роще были повалены, тропинки перегородили засеки, повсюду лежали щепки и жухлая листва. Тяжелей всего продираться через рощу приходилось колченогому Сусарду. Он часто останавливался и подолгу примерялся, прежде чем перешагнуть очередное бревно. Однако от помощи он всякий раз отказывался. Если же против воли его хватали за руку, незваных помощников он мог и хорошенько огреть клюкой.
Далиир обходил стадо, выравнивая и возвращая отбившихся коров. Дед Сусард сидел на обомшелом пне и громовыми выкриками призывал скотину к повиновению. Язар, скучая, высматривал в палой листве грибы. Его слабое зрение упускало неприметные шампиньоны и сыроежки, росшие так обильно, что порою юноша едва на них не наступал, а выхватывало только огромные вянущие мухоморы и прелые трутовики.
– Сегодня коровы спокойные, – заявил, подходя к нему Далиир. Наклонившись, он сорвал синеножку и протянул племяннику. – Ступай домой, мы со стариком управимся.
– Хорошо, – вынужденно согласился Язар. – Побуду с вами еще недолго и пойду.
Коровы сегодня не отличались послушанием, но он понимал значение слов дяди. Небо пожирала тяжелая кустистая туча. Когда она перекроет солнце, он слабовидящий от рождения станет слепым как новорожденный котенок.
Со своего места на развилке дорог Язар едва различал восемь коров. Однако он прекрасно знал, где находятся остальные пятьдесят. Коровы двигались единым целым, одним организмом: стадом. И только одна из них, упрямая Белка не подчинялась общему течению. Вновь и вновь Язар ее поворачивал, а сейчас, уловив треск сухих ветвей, вдруг увидел, как тает в непроглядной лесной чаще большое размытое белое пятно.
Первые поселенцы Винника еще помнили ужасных троллей Ведьминого леса, с которыми сражалась Атаказ. Тролли не желали отдавать свои владения людям, но перед могуществом колдуньи вынуждены были отступить. Загнанные в лесные дебри они больше не осмеливались приближаться к людям, довольствуясь и теми немногими одиночками, что с горя или от пустой головы забредали в их края. Лакомой добычей троллей была и отбившаяся от стада скотина, потому особо рьяно пастухи не пускали коров за границу рощи акаций.
Вмиг Язар лишился дарованного тишиной рощи умиротворения и, подобрав палку, опрометью бросился за беглянкой.
– Куда пошла! – не испуганно, но разозлено крикнул он ей в спину. Шанс повстречать лесного тролля на окраине был не велик, а вот побегать за коровой ему теперь придется.
Ответом на его отчаянные выкрики корова, покачивая набитыми боками, прибавляла шагу. Трещали под ее копытами сухие ветви, шелестели кустарники, обтесывая ее шкуру шипами. Огромные иглы акаций могли пропороть и прочную шкуру коровы, а уж человеку не пораниться в тех зарослях было тяжелее вдвойне. Вздрогнув от укола в палец, Язар остановился.
– И беги себе! – разозлено бросил он Белке вслед. – Пусть плотничиха сама за тобой гоняется!
Но, растерев уколотый палец и бормоча под нос недовольства, он быстро возобновил преследование.
Продираясь сквозь терние, Язар увидел прицепившееся к ветвям шиповника перо. Размера оно было невероятного, не меньше локтя и одного вершка, окраса сизого с подпалинами на кайме. Чуть поодаль на соседних ветвях и на земле нашлись и другие подобные перья, а также пучки не то желтой шерсти, не то пуха. Забыв о беглянке, Язар двинулся в новом направлении, указанном чудесными перьями. Разум рисовал ему встречу с величественной прекрасной птицей, и его не коснулся страх, что это громадное создание может быть плотоядным.
Вскоре Язар его увидел, однако далеко не сразу признал. Поначалу существо показалось ему коровой или мышастой лошадью, столь оно было велико. Существо положило огромную морду на кусты шиповника и не двигалось. Лишь подойдя ближе, Язар сумел рассмотреть его получше.
На земле растянулся грифон, одно из крыльев которого подслеповатый пастух изначально ошибочно принял за голову существа. Огромное, больше самого Язара оно цеплялось за ветви кустарника, будто и, умерев, грифон не мог принадлежать земле и даже теперь силился взмыть в небеса. Язар обошел грифона с благоговением, затаив дыхание, чтоб ненароком не потревожить, не осквернить. Втайне он надеялся, что грифон лишь ранен, а его слабое зрение продлевало жизнь той ложной надежде. Но время шло, а зверь все так и лежал, не шевелясь. Нет, напрасно Язар вглядывался, грифон не ворочался, – то лишь ветер ворошил его красивые перья.
Язар прошел дальше. Первоначальный восторг, вызванный обликом грифона, сменился горьким разочарованием. Он не желал выносить это чувство из леса, забирать с собой и делать своей частью. Он хотел накрыть его хотя бы небольшой приятностью, пускай самой приземленной: красивым деревом, ручьем или живым лесным зверьком. И ему не пришлось долго искать. Однако новая находка доставила ему еще меньше удовольствия.
Это был мужчина: белокурый, миловидный, с вьющимися отливающими небесной синевой белоснежными волосами, собранными в одну большую косу по пояс и в две маленькие косички на висках. Кожа его была бледна, как мел, крепкое тело облегал изысканный шитый серебром камзол, укрытый вязаным плащом из птичьего пера. Обуви мужчина не имел, головы и рук не покрыл. Судя по нежной коже, с тяжелым трудом он не знался, однако познакомься Язар с ним при жизни, он изумился бы заточенной в холеных пальцах силе и знал бы, что прочность его кожи не уступает крепости шкуры быка. Роста мужчина был необычайного, на голову выше Далиира и любого другого виденного когда-либо Язаром человека. Он и не был человеком, о чем явственно говорили и его черные невидящие глаза. Глаза альва, некогда лучащиеся ярким светом драгоценного камня теперь померкшие как остывшая зола.
Его народ обретался в надземном мире среди ледяной воды, буйного ветра и живого огня. Великие мыслители и колдуны в надменности своей альвы редко нисходили к людям. Если же человек поднимался в их облачный град, очарованный он не имел решимости вернуться на землю. Оттого человеческие знания о народе альвов были обрывочны и легковесны. Так, Язар слышал об их долгожительстве, но даже не был уверен, что они способны умереть.
Мужчина на земле не походил на мертвеца. Лежал он на спине прямо, голову держал ровно, руки сложил на груди. Его лицо выражало безмятежность, но жутко темнели черными провалами застывшие глаза. Весь его облик говорил о величии и благородстве, и только у его плаща не хватало лоскутка. По-видимому, именно этот лоскуток альв держал в руках, предлагая в дар всякому, кто найдет его в посмертии.
Язар долго не решался потревожить покойника. Наконец он осторожно прикоснулся к белым пальцам, но сразу одернул руку, ожегшись, так они были холодны. Тело альва засияло мягким лунным светом; он стремительно набирал силу, покуда полностью не поглотил посланника небес. Альв рассыпался мелкой ледяной пылью, и ее тут же забрал внезапно налетевший холодный порыв. Альв пришел в этот мир бескровно и ушел, его не запятнав. От него остались только два черных драгоценных камня, некогда отражавшие его душу, да лоскуток серебряной ткани, бережно хранимый холодом ледяных рук. Лоскуток источал смертельный холод, и чтобы удержать его, Язару пришлось опустить на пальцы рукав тулупа.
На серебре неземной ткани снежинки выложили причудливые письмена. Их витиеватый облик не давал никакой подсказки содержания, и все, что сейчас Язар мог сделать для автора, – сберечь его последние слова.
Забрал он и глаза альва. Он не считал это преступлением, ибо эти черные камни больше никому не принадлежали. Любой золотарь мог предложить за них хорошую сумму, однако особую ценность они имели среди магов. В желании завладеть силами альвов самые отчаянные из них поднимались в надземный мир, но далеко не с мирными намерениями.
Глаза альва оказались холодными и легкими – такими, как и можно ожидать от драгоценных камней. На свет они не просматривались, но даже его впитывали, забирая и не возвращая.
Обратный путь Язар пролетел на одном дыхании. Он умел и любил бегать, часто пробегая на рассвете по двадцать, а порою и по сорок верст. Бег не утомлял его, однако сейчас юноша ощущал себя неуклюжим коротконогим увальнем. Трижды за полторы версты он запнулся, в третий раз налетев на дерево плечом. Мысль его бежала далеко за пределами рощи, парила на причудливых зверях и плыла в облачных кораблях. Он напрочь забыл о Белке, забыл в лесу свою пастушью палку и даже не повернул двух встреченных отбившихся от стада коров.
Дядя выслушал его сбивчивый рассказ хладнокровно, а когда Язар закончил, просил показать грифона.
Далиир шел медленно, он вообще никогда не спешил. Он долго и внимательно рассматривал перья грифона, чесал щетину на подбородке и задумчиво качал головой. Язар же не мог совладать с волнением: его ноги не принимали покоя, топтались, покачивались или переносили Язара с места на места в ожидании Далиира.
Увидев благородное создание, Далиир усмехнулся и упер руки в бока.
– Да-а-а, – задумчиво протянул он. – Эдакого зверя наши леса еще не видали. С ним твоему рассказу поверит всякий. А только знаешь, Язар, – Далиир наклонился и ласково, но внушительно заглянул ему в глаза. – Не говори никому о встрече с альвом, и о послании не говори. Прочитать его все равно никто у нас не прочитает, а для досужих сплетен нашим довольно будет и грифона.