- -
- 100%
- +
На берегу, в камышах, сидела русалка.
Та самая. С чешуйчатой кожей и перепончатыми пальцами. Та самая, что утащила бабушку Машу в омут семьдесят лет назад. Сидела, свесив ноги в воду, и расчёсывала волосы гребнем из рыбьей кости. Волосы длинные. Зелёные. Мокрые. Блестящие на солнце, как чешуя.
Я замер. Лада — нет.
— Здравствуй, сестрица, — сказала Лада. Спокойно. Как соседке через забор. Как будто каждый день видит русалок. А может, и видит. Каждый день.
Русалка подняла голову. Посмотрела на меня. И я почувствовал, как по спине пробежал холод. Не страх. Узнавание. Как будто она смотрела не на меня, а сквозь меня. Видела всё. Каждый приворот. Каждую бабу, мою страсть к деньгам и славе. Каждую бутылку вискаря, и каждую ложь. Каждую измену и порево в клубных туалетах и на заднем сиденьи перед Новодевичьим. Каждый рабочий мой день наполненный жадностью, лицемерием и неверием всем и даже самому себе.
Русалка сказала что-то гортанно крякающе. Я не понял слов. Но Лада ответила:
— Он не из наших, но в сердце моём. Не серчай сестрица.
Русалка посмотрела на меня ещё раз. Долго. Внимательно. Как оценивают. Не тело. Не лицо. Душу. И нырнула. Бесшумно так. Как будто её не было. Только круги по воде. И запах такой терпкий, - рыбный...
— Она спрашивает, зачем ты тут, — перевела Лада. — Я сказала, что не знаю. Что ты сам не знаешь. Что тебя река привела.
Лада улыбнулась и добавила.
— Русалки не верят. Русалки знают. Она знает, зачем ты тут. Даже если ты это не не ты.
Мы шли дальше. Лада показывала мне мир, в котором она жила. Не мир из книг, не мир из телевизора, не мир из интернета. Мир, в котором у каждой коряги есть имя. У каждого камня — память. У каждой реки — характер и беда.
Вот этот валун у воды — тут Водяной сидит, когда луна полная. Не злой. Просто тяжёлый. Не любит, когда его тревожат. А вот эта ива, склонившаяся над ручьём, — тут Кикимора живёт. Не злая тоже. Просто одинокая. Плачет по ночам, и ручей от этого становится солёным. Если прислушаться в полночь, можно услышать. Не плач. Пение. Тихое. Горькое. Как колыбельная для того, кого некому укачать.
А вон там, за тем холмом, где три сосны растут в ряд, — там Духи бродят. И Лесунья с ними она не наша. Другая. Молодая ещё. Ей всего то двести лет. Она недавно пришла. Из-за Урала. У неё там своих не стало. Ходит. Смотрит. Привыкает. Не злая. Просто потерянная. Как я.
— А ты? — спросил я. — Ты откуда?
Лада остановилась. Посмотрела на меня. И в её изумрудных глазах я увидел что-то, чего не видел раньше. Не грусть. Не тоску. Что-то более глубокое. Как будто на дне колодца, куда не достаёт свет, лежит что-то тяжёлое и холодное. И это что-то — не камень. А память. О тех, кого больше нет.
— Из Сибирских лесов, — сказала она. — Давно. Мы шли долго. Нас было много. Род большой. Ворожеи, знахарки, те, кто с Духами говорит. Бабушки, матери, сёстры, тётки. Целый Род. Тридцать семь женщин. Тридцать семь голосов, которые знают язык леса, воды, огня и земли.
Она замолчала. Пошла дальше. Я за ней.
— Болезнь пришла, — сказала она, не оборачиваясь. — Не та, что тело ест. Другая. Та, что Духа ест. Пришла из городов. Из дыма. Из железа. Из того, что вы называете прогрессом. Из труб, которые плюют ядом в небо. Из дорог, которые режут лес на куски. Из проводов, которые висят над головой и гудят, как рой мёртвых пчёл. И стала косить. Не по одному. По десять. По двадцать. Бабушки уходили первыми. Тихо. Во сне. Как будто засыпали и не просыпались. Потом матери. Потом сёстры. Тётки. Дочери. Кто сильнее был — тот дольше держался. Но тоже уходил.
Она остановилась у дерева. Положила ладонь на кору. Как раньше. Но не для меня. Для себя. Как будто дерево могло утешить. Как будто кора тёплая, и под ней кто-то дышит, и это дыхание лечит.
— Остались мы. Я и мать. Катерина. Последние. Из всего Рода. Тридцать семь голосов. И два осталось. Мой и материн.
— А почему тут? Почему в этой избе?
Лада обернулась. И улыбнулась. Но улыбка была не радостная. Она была уставшая. Как улыбка человека, который шёл очень долго. И дошёл. И сел. И больше никуда не пойдёт.
— Потому что я не знаю другого мира, соколик. И не признаю его. Мне не нужен ваш мир. Ваши машины. Ваши телефоны. Ваши клубы, где вы друг друга ебёте в туалетах и называете это любовью. Ваши церкви, где бесы живут под куполами и называют это Богом. Ваши деньги, за которые вы продаёте друг друга. Ваши экраны, в которые вы смотрите вместо того, чтобы смотреть друг другу в глаза.
Она обвела рукой лес. Реку. Небо. Камыши. Валун. Иву. Берёзу, в которой дышал Лесовик. Муравейник с его царём и законами. Ручей, у которого нужно спрашивать разрешения.
— Вот мой мир. Тут Духи. Русалки, Лешие, Лесовик, Водяной. Кикимора. Они живые и ты их видел. Они настоящие и они тут. А ваш мир — пустой. Вы убили в нём всё живое и поставили вместо этого экраны. И сидите перед ними. И смотрите. И думаете, что живёте. А вы не живёте. Вы смотрите, как живут другие в этом экране.
Я молчал. Потому что нечего было ответить. Потому что она была права. И я это знал. Знал всегда. Но боялся признать.
Мы вернулись в избу к закату. Катерина уже поставила котелок. Пахло грибами и чем-то травяным, горьким, но приятным. Как лекарство, которое не хочется пить, но после которого становится легче.
Катерина посмотрела на меня. Впервые — прямо. Не как на больного. Не как на гостя. Как на человека.
— Видел? — спросила она.
— Видел, — ответил я.
Она кивнула. И больше не сказала ничего. Но в этом кивке было всё. Принятие. Ты видел мой мир. Ты не убежал. Ты не засмеялся. Ты не достал телефон, чтобы сфотографировать. Ты просто видел. И этого достаточно.
Глава 3
Ночью я не спал.
Лежал на своём топчане, укрытый оленьей шкурой, и слушал, как потрескивает костёр. Катерина спала на сундуке, отвернувшись к стене. Её дыхание было ровным, глубоким, как у человека, который не боится завтрашнего дня. Который прожил столько, что страх потерял смысл. Остался только покой. И береста в руках. И тихое посапывание.
Лада сидела у костра. Поджав ноги. В той самой белой рубахе. Расчёсывала волосы. Медленно. Гребень за гребнем. И каждый взмах был как маятник. Туда. Сюда. Туда. Сюда. И волосы падали на плечи, на спину, на колени. Чёрные. Густые. Живые. Блестящие в отблесках пламени, как река в лунном свете.
Я смотрел на неё. И она знала, что я смотрю. Не оборачивалась. Не смущалась. Просто расчёсывала волосы. И ждала. Чего? Не знаю. Может, меня. Может, утра. Может, того момента, когда тишина станет такой густой, что в ней можно будет утонуть.
— Лада, — сказал я. Тихо. Почти шёпотом.
Она не обернулась.
— Не спишь, кузнец?
— Не сплю.
— И я не сплю.
Тишина. Треск поленьев. Шум реки за стенами. Где-то далеко ухал филин. Где-то ближе шуршала мышь-полёвка. Мир дышал. Медленно. Глубоко. Как Лесовик в берёзе.
— Лада.
— Что, соколик?
— Зачем я тут?
Она обернулась. Посмотрела на меня. И в полутьме, в отблесках костра, её глаза были не изумрудными. Они были чёрными. Как омут. Как та река, где русалка сидела. Глубокие. Без дна. И в них не было ответа. Был только вопрос. Который она задавала мне. Молча. Без слов. Зачем ты сам думаешь, что ты тут?
— Я же тебе сказала. Судьба.
— А что это значит?
Она встала. Подошла ко мне. Медленно. Как кошка. Бесшумно. Присела на край топчана. И положила ладонь мне на грудь. Там, где сердце. И я почувствовал, как её пальцы нашли то место, где оно бьётся. И прижали. Не сильно. Нежно. Как прижимают бабочку, чтобы не улетела. Но и не раздавить.
— Это значит, что ты больше не уйдёшь, — сказала она. — Не сегодня. Не завтра. Не через неделю. Ты останешься. Пока не поймёшь, зачем ты тут. А может, и после.
— А если я пойму?
— Тогда решишь сам. Уйти или остаться. Но пока ты не понял — ты тут. И это не я тебя держу. Это река держит. Это лес держит. Это Духи держат. Я просто рядом.
Её ладонь была тёплой. Я чувствовал, как от неё идёт тепло. Не жар. Не огонь. Тепло. Как от печки зимой. Как от солнца в сентябре. Как от тела другого человека, который не хочет от тебя ничего. Который просто рядом. Который просто есть.
Я взял её руку. Прижал к груди. И почувствовал, как её пальцы дрогнули. Чуть-чуть. Едва заметно. Но дрогнули. И в этом дрогании было всё. Тридцать семь голосов Рода. Болезнь, которая выкосила их всех. Долгий путь из Сибирских лесов. Изба на берегу Пистайоки. Костёр. Полынь. Ромашки. Уха. И я, голый, обездвиженный. Привороженный, разрушенный, полностью потерянный. Приплывший по реке, как бревно сплавное, как щепка ненужная. Кого вода принесла и сказала: «Вот. Возьми. Он твой. Если хочешь».
— Лада.
— Что?
-- Иди ко мне
Она не засмеялась. Не смутилась. Не отвела глаза. Посмотрела на меня долгим пронзительным взглядом. И так внимательно, как будто читала не моё лицо и взгляд. А что то несоразмерно дикое, оторванное от людей и времени то, что даже мне не принадлежит. Что-то, что я сам в себе не видел никогда. А она видела.
— Знаю и вижу твое желание которое ты и сам не ведал. Я видела его тогда, когда ты ещё рыбачил и я видела тебя стоя ельнике наблюдая за тобой, — сказала она. И твоя наковальня звенит уже с того часу, как ты прибыл сюда в эти края потому что душа твоя тебя сюда привела, суженный мой, сокол мой ясный.
И засмеялась шепотом. Тихо так, не звонко как раньше а как украдкой в школе во время уроков прилежная ученица опасающаяся укора учителя. И так мягко, как будто смех был не для меня, а для себя. Для очага и этой ночи. Для Духа леса, берёзе, который слышал всё и наблюдал.
А потом она наклонилась, и поцеловала меня не в губы. В лоб. Как мать целует ребёнка, или как сестра целует брата. И как женщина целует мужчину, которого не хочет потерять. Её губы были тёплыми, сухими, и горько пахли полынью с ромашками. И чем-то ещё незнакомым, чему нет имени в моей памяти.
И я уснул. Не от трав. Не от усталости. От того, что впервые за много лет мне было не страшно.
На четвёртую ночь я не спал. И Лада не спала. И мы не говорили.
Катерина ушла к реке. Сказала: «Проведаю ставни». И не вернулась до утра. Может, ставни проведывала. Может, с Водяным говорила. Может, просто сидела на берегу и слушала, как вода несёт свои воды на север. В бесконечность. В леса, где нет ни мобильной связи, ни интернета, ни чертовых пробок со смогом и патрулями.
Лада пришла ко мне сама. Тихо. Бесшумно, как кошка, сев на край топчана. И стала медленно расстёгивать свою рубаху. Медленно. Пуговица за пуговицей. Не торопясь. Не играя. Не соблазняя. Просто тихо снимая глядя мне в глаза, понимая всю силу власти надо мной и временем в это мгновение. Снимала как снимают одежду, когда жарко, когда больше не нужно прятаться и когда ты дома.
Рубаха упала. И я увидел всю её красоту уже не через ткань. Не в отблесках костра. А всю белую, тёплую, и такую живую и трепетную как пламы свечи. С родинкой на левом плече. С тонким шрамом на рёбрах, и с тяжёлой грудью, которая качалась в такт дыханию. Со шрамом над грудью, над которой была еле заметная полоска — след от чего-то давнего похожего на колотую рану. От чего — не спросил. Не нужно. У каждого есть шрамы, и родинки. Ведь это карта карта жизни. Карта тела. Карта того, кто ты есть и где ты был
Она легла рядом. И я обнял её. И она была тёплой. И пахла полынью. И ромашками. И рекой. И дымом. И чем-то ещё, чему нет имени. Чем-то, что бывает только у женщин, которые живут не в городе. Которые спят на оленьих шкурах. Которые расчёсывают волосы у костра. Которые говорят с русалками. Которые просят разрешения у ручья. Которые знают имя каждого дерева и характер каждого камня.
Мы были медленными, не спешными. И мне не нужно было торопиться как в клубном туалете или заднем сиденье авто, и не как с Леной, приворожённый, одурманенный, потерянный.
А как в первый раз. Как будто до этого ничего и никого не было. Как будто все те бабы — Катя, Света, Ирка, Лена, многие десятки других, безымянных, — были не со мной. Были с кем-то другим. с кем-то, кто жил до меня. И я начался здесь. В этой избе, и на этой шкуре. С этой женщиной, которая пахнет полынью и говорит русалкам «здравствуй, сестрица».
Лада дышала глубоко, ровно. Как река за стенами, как лес вокруг ночью. И каждый выдох — как откат. И я двигался не торопясь, не доказывая что дескать смотри ёпть как я могу. Не трахая! А любя, впервые в жизни и по-настоящему. Находясь при трезвом уме и памяти а не в пьяном угаре куражась от клуба к клубу.
Влюблённый мужчина не умеет врать и лицемерить, он не притворяется. Он просто любит. Лада прижалась ко мне всем телом и прошептала:
— Вот теперь ты тут, соколик. Вот теперь ты здесь.
И я уснул. И не снилось мне ничего. Впервые за двадцать лет.
Утром я проснулся. Лады рядом не было. Костёр догорал. В избе пахло дымом и травами. Я лежал и смотрел в потолок. На чёрные брёвна, н гирлянды сушёной рыбы. На мешочки с травами. На ведро-дымоход, перевёрнутое кверху дном.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.