Ангел мой

РАЗБОЙНИЧЬЯ САГА

Сквозь прутья ржавые темницы…

Сквозь прутья ржавые темницы

Луны тускнеющий овал

Скользил по каменной гробнице,

Где он рассвета молча ждал.

Пучок соломы вместо ложа,

По стенам каплями вода.

Сегодня здесь он лишь прохожий

К чертогам Высшего суда.

А завтра сотней коридоров

Его сведут на пыльный двор,

Где, как изменнику и вору,

Озвучат смертный приговор.

А сверху, по затёртой балке,

Змеёю, смерть во всю хваля,

К его несчастной шее жалкой

Злорадно спустится петля.

Всё ради глаз её прекрасных!

Он потерял своё чутьё,

И сделал шаг, почти напрасный!

Всё ради лишь одной её!

Одной её улыбки, взгляда,

Что согревали в холода.

Теперь всё это лишь досада,

Что не исчезнет никогда.

Досада, что на просьбу сдался

Закрыть долги её родных,

Досада, что достать поклялся

Ей серебра и золотых.

Поскольку он был царский стряпчий,

И вхож был в закрома страны,

Он кражу совершил блестяще,

Похитив деньги из казны.

К её ногам, гордясь собою,

Он сыпал тысячи монет.

Она ему своей любовью

Несла восторженный ответ.

Но всё закончилось внезапно -

Однажды, серым хмурым днём

Под дверью вложен аккуратно,

Лежал конверт с ее письмом.

Она писала, что уплыла

Со всей роднёй в далёкий край,

Что у неё давно есть милый,

С которым ей по сердцу рай.

За деньги благодарность слала,

Что не живёт теперь в нужде.

А напоследок написала,

Чтоб не искал её нигде!

"О, как душою лицемерна!" -

Письмо он скомкал и порвал:

– "Паршивый блеск монет презренных –

Её фальшивый идеал!"

Всю ночь он пил, но всё напрасно -

Не заглушить душевных мук!

На утро в дверь раздался властный,

Напористый и громкий стук.

В дверях, возмездием за кражу,

Стоял отряд из царских сил.

И под конвоем царской стражи

Он во дворец доставлен был.

И как он там не убеждал их

Что денег нет, хоть и украл,

Но то письмо, что подтверждало,

Он сам тогда в клочки порвал.

И для судьи, с высот казённых,

Измены факт не отпереть,

И с воровством объединённый

Вердикт сулил один лишь – смерть.

И вот теперь уже не скрыться,

Всё начав с чистого листа.

И как итог – луна, темница,

А в сердце – боль и пустота.

Он помнил встречу у излуки,

И смех, звенящий, как ручей,

Любви терзающие муки,

И сахар благостных речей.

Но, всё обман! И вот, к рассвету

Уже сготовят эшафот.

И призовут его к ответу,

А дальше – гибельный исход.

Скользнёт верёвка, как проклятье,

С петлёй, вершащей жизни путь,

Как новобрачная в объятья,

В попытке шею захлестнуть!

И этого ему довольно.

Пусть суженою будет смерть!

И пусть он с нею и невольно,

Но смог свою любовь узреть!

Стенька

Ранним утром, по дороге дальней,

Через Серпухов на матушку Москву,

Под глухой и гулкий звон кандальный

Шёл обоз, неся вперёд молву.

Верховых казачья полусотня,

Под ружьём и сабли наголо,

Под глухое карканье воронье

Проезжали местное село.

Под конвоем казаков телега,

Лишь колёса сумрачно скрипят.

На рогоже в ней – два человека,

В кандалы закованы сидят.

Шеи схвачены и сдавлены рогаткой,

Но не это давит и страшит -

Их глаза горят, как перед схваткой!

Взгляд, который правит и вершит!

За версту до города к дороге

Стал стекаться любопытный люд.

С интересом, страхом, и в тревоге

Вглядываясь в тех, кого везут.

Слышались и тут, и там порою

Возгласы, отдельно и гурьбой:

"Кто же Стенька? Их в телеге двое!"

"Кто в кафтане? Или тот, другой?"

Но, никто из узников ни слова

Не промолвил, нет в словах нужды.

Только гулко лязгнули оковы,

И казачий взвод сомкнул ряды.

Первый узник по годам был молод,

Вёсен, может, двадцати шести,

С волчьим взглядом, разносящим холод,

С бородой, успевшей прорасти.

Но, в отличие от первого, другой

Притянул вниманием толпу:

Взор его тревожил глубиной,

И морщины пролегли по лбу.

Волос – кучерявый и густой,

С бородой белила седина.

Сникли плечи с саженью косой,

Но пряма и слажена спина.

И скользило в нём не мужичьё,

В гордом лике виден атаман,

На рубахе – царское шитьё,

Греет плечи шелковый кафтан.

В правом ухе – золотом серьга

Отражала отблески костров.

Дух и пыл донского казака

Были сжаты сталью кандалов!

Три версты до Земляного вала,

Колокольный звон со всех концов.

На дороге узников встречала

Линия в две тысячи стрельцов.

Перед ними – конная повозка,

Два столба высокие на ней,

Сверху – перекладина из досок,

Спутница для «висельных» людей.

Казаки воспряли – путь был жёсткий:

"Что ж, давай спускайся, атаман!

Погуляй теперь в другой повозке

Напоследок, батюшка Степан!"

Белый день ещё в миру не красен,

Но повсюду сдвиги к торжеству!

Так в часы полудня Стенька Разин

С братом Фролом въехали в Москву.

Колокольным звоном по столице

Разносилась радостно молва:

Пойман лиходеец и убийца!

Празднует боярская Москва!

Стенька Разин! За которым с ходу

Тысячи восставших казаков

Шли, не глядя, и в огонь, и в воду -

Наконец-то сам в тисках оков!

Тот, за кем поднялось по России

Множество холопов и крестьян,

Каждый битый, нищий, голый, сирый

С ним предстали в образе смутьян.

Стенька Разин! Тот, который клялся

Истребить бояр и воевод,

До Москвы добраться похвалялся -

В ней теперь идёт на эшафот!

И с утра стекаются на площадь

Беспрерывно тысячи людей.

Их поток, извилистый и мощный,

Шёл под гнётом страшных новостей.

Весь в лохмотьях, после страшных пыток,

Он стоял, взирая на толпу,

На бояр, ликующих и сытых,

Кланявшихся дьяку и попу.

На купцов, ворочающих пузом,

Чтобы угодить любым властям.

На дворян, висящих тяжким грузом

На хребте работных и крестьян.

Не на них задерживался взглядом,

Пусть в цепях, но вольный атаман!

Он смотрел на тех, кто был отрадой

Для его терзаний, мук и ран.

Тех, на ком висела вся держава,

Кто кормил весь родословный сброд,

Кто лишился выбора и права,

И кому название – Народ!

Тяглые посадские, мещане,

Люд служивый, сродни казакам,

Беглые, холопы и крестьяне,

С голью перекатной пополам.

Вот на них и обращал он взоры,

Ведь они, забыв про страх и риск,

Брали с ним напористо и споро

Астрахань, Царицын и Симбирск!

Он прощался с каждым, и со всеми!

Многие рыдали, павши в грязь!

Многие вставали на колени,

За него молясь, или крестясь!

И, гнусавя монотонной речью,

Дьяк зачёл кровавый приговор.

Сей вердикт был тишиною встречен,

И палач взял в руки свой топор.

Атаман казачий Стенька Разин,

Покрестившись на Покровский храм,

И, спокойно принимая казнь,

Поклонился людям и церквам.

И на фоне горестных событий,

Он сказал с надрывом и мольбой: -

"Люди православные, простите!" -

Эхом прокатилось над толпой.

Лёг на плаху и раскинул руки,

Взгляд спокоен, ровен, как свеча.

Замерла толпа и стихли звуки,

Только гулом поступь палача.

Смерть скроила жуткую гримасу,

С тишиной придя на казнь смотреть!

И надсадно, через кость и мясо,

В дерево топор вошёл на треть!

Дрогнула толпа и вновь застыла!

А в глазах – утрата и тоска.

Тишина, прощаясь, хоронила

Бунтаря, вождя и казака!

Тать

Ночь. Тишина. Слепящая мгла.

Ели вокруг, сосны.

Мчится мой конь, закусив удила,

Шумно глотая воздух.

Поздняя осень, глухая пора,

Время покинутых гнезд.

Небо – как сумрачная дыра, -

Нет не луны, ни звезд.

В бричке моей десятки узлов,

Крытых сырой попоной.

В этих узлах – и надежда, и кров,

Отклик родного дома.

Еду – и лес по бокам от меня –

Мрачный немой монолит.

Цокот копыт и хрипенье коня

Бьется в него, как в щит.

Бросил я дом, залитый злом,

Выгнан лихой судьбой,

И, тверд как сталь, еду я вдаль,

Проклятый сам собой.

Был же я юн, горя не знал,

Жил под крылом родни,

Пил да ел, на перинах спал,

Дни не считал за дни.

Пляс цыган, полумрак кабаков,

Реки хмельного вина,

Хохот юродивых и дураков

Выпили жизнь до дна.

Ночь толковищ заменяла мне день,

Пляшущий день – ночь.

Приняв, как должное, пьяную лень,

Гнал свою совесть прочь.

Но ведь приходит всему черед –

Пьяный мой быт крушись,

Толстый урядник взял в оборот

Всю мою ленную жизнь.

Смерти урядника я не хотел,

Хоть и случился грех.

И вот с родного я места слетел,

Бросив и все, и всех.

Мчусь, пожирая и время, и путь,

Через заглохший лес.

Вырваться только б куда-нибудь

Из этих проклятых мест!

Цокот копыт выбивает дрожь

Из индевелой почвы.

Воздух морозный, как острый нож,

Легкие режет в клочья.

Чей-то пронзительный, резкий свист

Вдруг по спине, как кнут!

Вздыбился конь, и колеса на визг

Бричку вонзили в грунт.

Мощная горсть ткнула в морду коня,

Взгляд, приносящий смерть,

Резкий прыжок и взмах кистеня –

Все, что успел я узреть.

Гулкий удар и разбойничья сталь

Замерла, впившись в грудь,

И понеслась в беспросветную даль

Мысль моя и суть.

Сколько лежал – не следил, не считал,

Разум вернулся не влет,

Но я очнулся, со стоном встал,

Ранен, но кровью не рвет.

Гол как сокол, ни коня, ни грез,

Бричка ушла к другим.

Все, что копил, что с собою вез –

Все разошлось, как дым.

Сплюнул, растер. Мордобой и грабеж –

Вот мне за все ответ.

Пьянки и драки, скандал и дебош –

Все оставляет след.

Нет, не умру, не согнусь, буду жить,

Пусть ничего за душой!

Злую судьбу предстоит мне вершить

Только своей вершой.

Ночь. Тишина. Слепящая мгла.

Ели вокруг, сосны.

Я с кистенем, в обаянии зла,

Жду торгашей и обозы.

Цареубийца

1. Начало

Земля сырая холодит колени,

Морозный воздух вторгся до костей.

Но он не чувствовал прикосновений

Ни ледяных ветров, ни злых вестей.

В груди пылал огонь, сжигая душу,

И боль, и гнев за свой родной народ.

Он клятву дал, и ей теперь послушен,

Истории готовясь сдвинуть ход.

Всё решено. Расписаны все роли.

И место, час, и верные клинки.

Все шли на смерть осознанно, по воле,

Сжимая страх в литые кулаки.

Но червь сомненья, волк голодный, рыскал,

Терзая душу в предрассветной мгле:

«Имеешь ли ты право в этом риске

Лишать другого жизни на земле?

Пусть он тиран, пусть деспот кровожадный,

Но кто ты сам, чтоб выносить вердикт?

Ведь это грех, и смертный, и отвратный!

Ведь так про это церковь говорит?"

Но всплыло в памяти лицо отца в морщинах,

И плечи матери под горем и трудом,

Когда по царской воле, без причины,

Забрали в чью-то собственность их дом.

И лица тех, кто с голоду хирели,

Чьи дети плакали, прося еды кусок…

И гнев вскипал в порабощённом теле,

Как бурный, всесметающий поток.

Не для себя! Для тысяч обделённых,

Униженных и павших ниц в пыли!

Для всех, кто царской властью был сметённый,

Кого лишили дома и земли!

Он был готов давно решить проблемы,

Пролить и кровь, и душу положить,

Взять страшный грех убийства и измены,

Во имя тех, кем должен дорожить.

Стучало сердце, словно птица в клетке,

Где страх и вера бились наравне.

Но луч надежды, скомканный и редкий,

Мерцал под сердцем, где-то в глубине.

Наступит завтра. И оно рассудит.

Герой или убийца перед ним.

Насколько правым и достойным будет,

Тот, кто собрался изменить режим.

Едва забрезжит свет над сонной рощей,

По ней проедет царский экипаж.

А в нём и царь, единый и всенощный,

В сопровожденье свиты верных страж.

Но, в чаще, в буераках, под листвой,

Сокрытые в поземистом тумане,

Сигнала ждут, готовые на бой,

"Лихие люди", тати и крестьяне

У каждого свой вызов и мотив,

Причины, основания и сроки,

Но цель одна связала их, сплотив -

Отбросить камень, вставший на дороге.

И в том затишье, остром, как игла,

Он также замер, наравне со всеми,

В руках топор, в душе сырая мгла,

И холодит земля его колени.

Быть может, царский титул и священен,

И на него сошёл Творца венец,

Но в сердце остаётся неизменен

Посул, что наступил царю конец.

Его конец – начало новой эры,

Иль просто смена масок и личин.

Власть – это яд, что пьют сверх всякой меры,

И в оправданье – тысячи причин.

Но выбор сделан, путь тернист и труден,

Пусть даже кровью будет он омыт.

Ведь на кону – слиянье душ и судеб,

В которых светлый час давно забыт.

2. Схватка

Но слышен цокот, царские кареты,

Въезжают в рощу, цель уже близка.

Испарина на лбу, дыханья нету,

И сердце бьёт секунды до броска.

Но с ним людей хватает для набега,

И крепко держат руки до поры,

Как подкрепленье в веру человека,

Ножи…, дубины…, вилы…, топоры.

Сигнал! Кукушка отбивает годы!

А может быть секунды, раз сигнал?

Он зубы сжал до боли, до ломоты,

И из засады, не скрываясь, встал.

И из кустов, оврагов, ям и схронов

Лавиной ринулся к каретам чёрный люд!

Лишь взмах дубины над хребтом закона,

И свист ножа под горлом власти лют!

И крики черни скомкали терпимость,

И заглушили ржание коней!

Они впервые обрели решимость,

Что над царём и выше, и сильней.

Хрустели кости, и взмывали вилы,

С ножей стекала и багрилась кровь!

Но нет предела для мужицкой силы,

И топоры взлетали вновь и вновь!

В телах усеяна дорога тут и там,

А сбоку – экипаж впечатан в грязь,

С гербом царя, расшитым по бокам!

И рядом кучер, в ужасе крестясь.

Всего лишь шаг, – и дверь слетит с петель,

А там, в карете, – царь, итог всего!

Всего лишь шаг – и поразится цель,

К которой так стремилось большинство!

И кулаки сгрудившихся вокруг

Уже сплелись в один большой кулак!

Всего лишь шаг… Но за спиною вдруг

Внезапный шум прервал последний шаг.

По лужам крови, под отборный мат,

На место этой бойни роковой

Ворвался кавалерии отряд

И окружил мятежников стеной!

Солдаты спешились и, сабли обнажив,

Набросились на чернь, стремясь смести,

Но им в ответ дубины и ножи,

Сплошной преградой встали на пути.

И он стоял, поднявши свой топор,

И отражая сабельный каскад,

Но разве можно отразить напор

Обученных и слаженных солдат?

От взмаха сабель кровью на лице

Гуляет смерть, танцует по телам!

И нет трактиров ни в одном конце,

Где был бы пляс со смертью пополам!

Уже ни до кареты и царя!

Спасти живот и не уйти в полон!

Уже кого-то вяжут втихаря,

Кого-то тащут через мат и стон!

А кто-то навсегда заснул в грязи,

С глазами неподвижными застыв.

Вот так, в стремленье счастье обрести,

Порою путь приводит на обрыв.

Да и его мордастых три солдата

Скрутили, раздробив ему скулу,

И прочь отсюда повели куда-то,

Верёвкой привязав его к седлу.

И всех, кто выжил под резнёй солдатской,

И лихоимцев, и простых крестьян

Всех повязали, и шеренгой рабской

В остроги потащили, как смутьян.

Ну, а карета… Что же стало с ней?

Где царь, забившись, ждал от Бога милость…

Там кучер успокоил лошадей,

И во дворец карета возвратилась.

Мятеж подавлен, бунтари в оковах.

Да и не бунт там был, и не мятеж.

Обычные разбойники и воры,

В попытке нападений на кортеж.

Так огласят на площадях столицы,

Уведомив доверчивый народ.

Ведь испокон бандитом и убийцей

Крестили тех, кто верил в путь свобод.

И что теперь? Темницы, пытки, казни?

Но, даже в страхе теплилась искра,

Что избежит народ слепой боязни

И страха силы царского двора!

3. Казнь

Проходит ночь, и вот уж день встречает

Над городом людскую круговерть.

Глашатаи повсюду извещают,

Расправу над ворами посмотреть.

И люди, слушая их речь, толпой бараньей,

Стекались к площади в волне ажиотажа.

Где эшафот, как центр мирозданья,

Манил их разум, нервы будоража.

И вот его ведут на место казни

Сквозь коридор живой из сотен глаз.

И он идёт, как тамада на праздник,

Не пряча взгляд, на свой последний час.

А рядом те, кто с ним пытались вместе

Расшевелить осиный этот рой.

Теперь же вместе и на лобном месте,

Готовые расстаться с головой.

И дан сигнал, и вот толпа в экстазе

Зашлась в призывах, пене и слюне:

"Распните их!", "Казните этих мразей!",

"Гореть в аду им, мучаться в огне!"

И так толпа плевалась и шипела,

Ни сном, ни духом, что ещё вчера

Все те, кого она сейчас презрела,

Пытались миру дать чуть-чуть добра!

Чуть-чуть позволить сделать вздох свободней,

Свободней мыслить и, возможно, жить!

Но то вчера! Зато теперь сегодня

Толпа их жизней требует лишить!

Палач, скучая, в маске скрыл зевоту,

Все остро ждут удара топора.

А к плахе повели по эшафоту

Как жертву – пожилого гончара.

Взмах топора! Удар! И брызги крови,

Как капли раскалённого дождя,

Пронзили души обречённых к боли,

И к смерти, судьбы их переплетя.

И вот очередной, гонимый к плахе,

Склонился на колени перед ней,

Толпа же буйствует в восторженном размахе,

Свистит, ликует громче и сильней!

Седьмой, восьмой, девятый… Как рутина,

Ведётся счёт отрубленных голов!

Лишь плаха, как наследие режима,

Бездушна, без эмоций, и без слов.

И вот уже его черёд приходит.

Он сделал шаг…, второй…, взглянул назад -

Осталось двое ждать на эшафоте.

Он – третий, то есть, первый – в этот ад.

Внизу, под ним, толпа визжит проклятья.

Но что ему гудящая толпа?

Он видит дом, родителей и братьев,

И на столе – румяные хлеба!

Он видит поле, церковь небо застит,

И всюду люди, в мире и любя.

И нету ни царя, ни чьей-то власти!

Лишь воля и работа для себя.

И он свой взгляд направил вверх, над всеми,

Перекрестился с верой, и без страха,

И, глубоко вздохнув, встал на колени,

И голову свою склонил на плаху.

УШЛА ТА ЖЕНЩИНА…