Берег о котором больше не услышат

Его когда‑то звали по‑другому.

Сейчас это имя утонуло вместе с берегом, где он родился.

Деревня стояла у самого моря: кривые домики, гнилые пирсы, вечно мокрые доски под ногами. Люди жили бедно и молились жадно. Не небесам – чёрной бездне под водой.

Они называли его Глубинным, шёпотом, как что‑то живое и опасное.

В старых книгах, спрятанных под половицами, было выведено другое имя – корявыми, дрожащими буквами: Галл’Тун.

Он вырос в этой сырости и соли, под крики чаек и скрип лодок. С детства ходил в море с отцом. Отец был для него всем: и учителем, и семьёй, и единственным человеком, которому он верил до конца.

Отец смеялся громко, ругался жёстко, но всегда прикрывал сына перед старейшинами, когда тот спорил или отказывался участвовать в странных ночных молитвах у берега.

– Пускай растёт нормальным, – говорил он. – Веры ему и моря хватит.

Но море вдруг стало жадным.

Сезон за сезоном улов падал. Штормы приходили чаще. За одну ночь буря забрала половину деревни и почти все лодки. Люди ходили по берегу, как по кладбищу.

В тот день отец впервые выглядел старым.

Не уставшим – именно старым.

– Они поднимут старые книги, – сказал он вечером, глядя в чёрную воду. – Я знаю этих псов. Когда им страшно – они вспоминают про Глубинного. Про Галл’Туна.

– А ты сам веришь в него? – спросил сын.

Отец промолчал. Это молчание было хуже любого ответа.

Совет собрали через два дня. В большом доме у скалы зажгли свечи, достали те самые книги – пахнущие плесенью, кожей и ещё чем‑то, от чего внутри хотелось вымыться.

Он стоял у стены, стараясь не дышать глубоко. Зал был забит: старосты, рыбаки, женщины, даже подростков позвали. В углу – его отец, ссутулившийся, с потемневшим лицом.

Староста говорил долго:

– Наши деды заключили договор с Глубинным…

– Мы забыли обеты…

– Галл’Тун забирает своё…

Слова плавали мимо, пока не прозвучало главное:

– Нужна человеческая жертва.

Воздух в комнате стал гуще. Кто-то закашлялся, кто-то опустил глаза. Он лишь смотрел вперёд, как в шторм: если отвлечёшься на страх – утонешь.

– Жертва должна быть из тех, кто рождён у берега, – продолжал староста. – У кого в крови соль. У кого нет малых детей… И кто уже отдал морю многое.

Медленные взгляды начали смещаться. И остановились на нём.

Он вдруг почувствовал, как в груди что‑то проваливается. Не от страха – от понимания. Всё стало слишком ясным.

– Он подходит, – сказал кто‑то.

– Море знает его, – добавил другой.

– Он сильный, – третий.

Он ждал одного голоса. Единственного. Голоса отца.

Тот молчал.

– Ты же не позволишь, – выдохнул он почти шёпотом, повернувшись к нему. – Скажи что-нибудь.

Отец поднял глаза. В них было всё: страх, усталость, вина. И ещё что‑то, от чего у него внутри всё оборвалось: решимость.

– Если мы не дадим жертву, – сказал отец глухо, – море заберёт детей. Всех. Женщин. Стариков. Нас тоже. Он… – голос сорвался, но он дожал, – он… один. Он выдержит. Он… мой сын.

Слова отца ударили сильнее, чем любой шторм.

«Он выдержит. Он мой сын.»

Это был приговор, сказанный тем, кому он верил больше, чем себе.

Он смотрел на отца и чувствовал, как что‑то внутри умирает. Не надежда – доверие. То самое детское, глупое доверие, на котором держится целый мир.

– Значит, вот как, – тихо сказал он.

В комнате никто его не услышал. Все были заняты собственной верой – или страхом, который выдают за веру.

Ночью за ним пришли. Двое мужчин связали ему руки – «по обряду». Отец шёл рядом, не глядя ему в глаза.

Его одели в длинный чёрный плащ, с красными, как засохшая кровь, символами по подолу. Эта одежда всегда где‑то висела «для ритуалов», и он впервые подумал: сколько до него уже так одевали и бросали в море?

Маска была тяжёлой, глиняной, с вырезанной спиралью, сходящейся к одному узкому отверстию для глаза. Ему закрыли лицо, будто хороня ещё живого.

– Не бойся, – прошептал староста. – Галл’Тун милостив. Ты послужишь деревне…

Он хотел плюнуть ему в лицо, но маска не дала.

По дороге к пирсу он шагал между людьми, которые когда‑то с ним делили хлеб, пили, смеялись. Сейчас они отводили глаза, делая вид, что всё это – не их выбор, а «воля Глубинного».

Лишь у самых ступеней пирса он снова увидел отца. Тот стоял, сжимая поручень, так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Он остановился перед ним. Мужчины, державшие его, на секунду ослабили хватку – «дай им попрощаться».

Он смотрел на отца через щель маски.

Отец смотрел куда‑то мимо.

– Посмотри на меня, – проговорил он, слова рвались сквозь ткань. Никто их не понял, но отец понял.

Тот медленно повернулся.

В его глазах не было ни решения, ни смелости. Только животный страх и слабое, липкое оправдание, давно проросшее внутри: «я ничего не мог сделать».

И в этот момент вместо боли пришло другое.

Гнев. Густой, как нефть. Жгучий, как соль в ране.

«Вы все могли, – кричало у него в голове. – Ты мог. Но ты выбрал не меня. Ты выбрал удобный страх».

Его подтолкнули к краю.

Ветер бил в плащ. Внизу бушевало море. В голове кипели не молитвы, а проклятия.

«Если ты есть, Галл’Тун, – он швырнул мысль в тьму под пирсом, – слышишь? Если ты есть, мне плевать, кто ты – бог, чудовище или просто бездна с голосом. Я не прощаю ни их, ни тебя. Если ты возьмёшь меня – ты возьмёшь мой гнев. Я буду ненавидеть тебя изнутри. Всю вечность. Если не готов – не смей меня трогать».

Кто‑то позади заорал молитву. Верёвки врезались в запястья. Чей‑то голос выкрикнул последнее слово обряда.

Его толкнули.

Он полетел.

Удар о воду был как удар о камень. Холод пронзил до костей. Плащ моментально намок, потянув вниз. Он тонул быстро, тяжело, как груз, который все давно решили выкинуть.

Вода забила в уши. Свет луны превратился в мутное, дрожащее пятно над головой. Все звуки мира исчезли – остался только гул крови в висках и собственные мысли.

Гнев не рассеялся. Наоборот, стал чище. Страх, паника, жалость к себе – всё сгорело в одном чёрном костре ненависти.

«Пускай они молятся, – думал он, захлёбываясь. – Пускай верят, что ты их спасёшь. Я хочу, чтобы ты видел, как я проклинаю тебя вместе с ними. Если ты проглотишь меня, Галл’Тун, – я стану занозой в твоём чёртовом брюхе. Буду царапать изнутри, пока тебе не станет больно».

Темнота сгущалась.

И в этой темноте что‑то шевельнулось.

Сначала – ощущением. Давление стало иным. Не только вес воды, а чьё‑то присутствие. Словно сама бездна повернула к нему лицо.

Где‑то ниже разошлась тень – ещё более чёрная, чем ночь вокруг. Из неё потянулись щупальца. Они были не плотью – скорее сгустками самой воды, уплотнённой до безумия.

Они не коснулись кожи. Они вцепились прямо в мысли.

Сознание рвануло в стороны, будто его голову раскололи изнутри.

«ТЫ КРИЧИШЬ ГРОМЧЕ ВСЕХ», – голос Галл’Туна раздался сразу везде: в ушах, в костях, в самой крови. – «ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ПРИХОДИЛИ С МОЛИТВОЙ: "СПАСИ", "ПОЩАДИ", "ВОЗЬМИ НЕ МЕНЯ". А ТЫ ПРИШЁЛ С НЕНАВИСТЬЮ».

Он захлёбывался, но мысли жгли:

«Да. Я ненавижу. Тебя. Их. Отца. Всех. Если ты бог, ты ничем не лучше их. Они продают меня тебе, ты – просто принимаешь».

«Я ПРИНИМАЮ МНОГОЕ», – голос был спокоен. – «НО НЕ ВСЁ МНЕ НРАВИТСЯ. ИХ СТРАХ СТАЛ ПРЕСНЫМ, КАК ПРОТУХШИЙ СУП. ОНИ ПРИНОСЯТ ЖЕРТВ, НЕ СМОТРЯ ИМ В ГЛАЗА. ОНИ ВЕРЯТ, ЧТО УПРАВЛЯЮТ МОИМ ГОЛОДОМ. ЧТО Я – ИХ ИНСТРУМЕНТ».

Щупальца плотнее сомкнулись вокруг него, не касаясь тела, но создавая ощущение, будто он в чьей‑то ладони.

«НО Я НЕ ИНСТРУМЕНТ. Я – ГОЛОД. И Я ХОЧУ НОВОЙ ПИЩИ», – продолжал Галл’Тун. – «МНЕ НУЖЕН ИХ СТРАХ ПЕРЕД ТОБОЙ. МНЕ НУЖЕН ТВОЙ ГНЕВ, ГОТОВЫЙ ЖЕЧЬ ГОДАМИ. А НЕ МИНУТНЫЙ ВИСК ПЕРЕД СМЕРТЬЮ».

Он попытался рвануться, но тело было тяжёлым, как камень.

«Сожри меня и заткнись», – сорвалась мысль. – «Я не буду тебе молиться. Если я окажусь в тебе, я буду царапать тебя изнутри, пока ты не взвоешь».

На миг в темноте стало совсем тихо. Только гул крови в висках.

«ХОРОШИЙ ОБРАЗ», – признал Галл’Тун. – «ЗАНОЗА В МОЁМ ЧЕРЕВЕ. Я ХОТЕЛ БЫ ПОЧУВСТВОВАТЬ ЭТУ БОЛЬ. НО ЕСТЬ ЛУЧШИЙ ВАРИАНТ: Я НЕ ПРОГЛОЧУ ТЕБЯ ЦЕЛИКОМ».

Щупальца потянулись к его левой руке.

«Я ГОЛОДЕН, – сказал бог. – НО МНЕ НУЖНЫ НЕ ТОЛЬКО ТРУПЫ. МНЕ НУЖНЫ РУКИ, КОТОРЫМИ МОЖНО ДОТЯНУТЬСЯ ДО БЕРЕГА. МНЕ НУЖЕН ТОТ, КТО МОЖЕТ ОБНЯТЬ ЦЕЛУЮ ДЕРЕВНЮ РАЗОМ. СЖАТЬ. ЗАДЕРЖАТЬ. ПРИТЯНУТЬ ПОБЛИЖЕ К МОИМ ВОДАМ».

Боль вспыхнула в левой руке. Кости загудели, будто их ломали и переплавляли прямо в суставах. Он попытался закричать – в лёгкие тут же вломилась вода.

«ТВОИ ЛЮДСКИЕ КОСТИ МАЛО ЧЕГО СТОЯТ В МОЁЙ ГЛУБИНЕ, – голос Галл’Туна стал ниже. – НО Я ДАМ ТЕБЕ ЧАСТЬ СЕБЯ. МОИ ЩУПАЛЬЦА – НЕ ПРОСТО МЯСО. ЭТО МОИ РУКИ В ТВОЁМ МИРЕ. ИМИ МОЖНО ДОТЯНУТЬСЯ ДО ЛЮБОГО, КТО СТОИТ НА БЕРЕГУ И ДУМАЕТ, ЧТО ОН В БЕЗОПАСНОСТИ».

Левая рука исчезла – в ощущении. Вместо неё выросло что‑то иное: три тёмно‑зелёных, гибких, скользких щупальца. Они трепетали в толще воды, чувствуя каждый её ток, каждое движение.

Внутри них была не просто сила – там ощущалось эхо самого морского дна, холодного и бездонного.

«ЭТИМИ ЩУПАЛЬЦАМИ ТЫ СМОЖЕШЬ ТЯНУТЬ К СЕБЕ, – продолжал бог. – КОРАБЛИ. ЛОДКИ. ЛЮДЕЙ. И КОГДА ОНИ БУДУТ ВИЗЖАТЬ В ТВОИХ РУКАХ – Я БУДУ ЕСТЬ ИХ СТРАХ ЧЕРЕЗ ТЕБЯ. КАПЛЯ ЗА КАПЛЕЙ».

Маска на лице сжалась, прирастая к коже. Плащ стал тяжёлым, как сама ночь, и в этом весе чувствовалась метка.

«ТЕБЯ ПРИНЕСЛИ КАК МЁРТВОГО», – сказал Галл’Тун. – «НО МЁРТВЫЙ – ЭТО МГНОВЕНИЕ. А МНЕ НУЖНА ДОЛГАЯ ПИЩА. ЖИВАЯ. ПОЭТОМУ Я ОСТАВЛЮ ТЕБЯ. Я БУДУ ЖИТЬ В ТВОЁМ ГНЕВЕ. А ТЫ – В МОИХ ВОДАХ».

В темноте что‑то сдвинулось ещё раз.

«ТВОЁ СТАРОЕ ИМЯ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНО, – продолжал бог. – ОНО ОСТАЛОСЬ НА ПИРСЕ, В ИХ РТАХ, В ИХ ЛЖИВЫХ "ОН ВЫДЕРЖИТ". ТЕБЯ ЗОВУТ…»

Слово сложилось медленно, будто из осколков ночи.

«НАКТОН», – произнёс Галл’Тун. – «НОЧНОЙ КРЮК. КРЮЧОК В МОИХ ГЛУБИНАХ, ЗА КОТОРЫЙ Я БУДУ ТЯНУТЬ ИХ СНЫ. ЗАПОМНИ. НАКТОН – ЭТО ТОТ, КТО НЕ УТОНУЛ, А ВЕРНУЛСЯ».

Имя ударило в сознание так же резко, как холод при падении. Нактон. Звучало чужим. Но чем больше он его слышал, тем сильнее понимал: прежнее имя уже не вернуть. И не нужно.

«Я НЕ ТВОЙ СЫН», – подумал он. – «Я – Нактон. И я иду за теми, кто решил, что вправе бросать людей в твою пасть».

«ВОТ ТЕПЕРЬ МНЕ НРАВИТСЯ», – удовлетворённо сказал Галл’Тун. – «ИДИ. КАЖДЫЙ ИХ ВЗГЛЯД НА ТЕБЯ – ЭТО МОЙ ПИР. КАЖДОЕ ИХ ШЁПОТОМ ПРОИЗНЕСЁННОЕ "ОН ВЕРНУЛСЯ" – ЭТО МОЯ НАГРАДА. А ТВОИ ЩУПАЛЬЦА – ЭТО МОИ РУКИ, ЧТОБЫ ЭТОТ ПИР НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИЛСЯ».

Вода под ним вдруг стала плотнее, толкнула вверх. Темнота разжалась.

Он вырвался на поверхность, захватив воздух.

До берега было далеко – тонкая чёрная полоска. Он стоял на воде, а с левой стороны размеренно шевелились три щупальца, послушные мысли.

«Я СЛЕЖУ, НАКТОН», – прозвучал в голове ровный гул Галл’Туна

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.