Огонь на заре времён. Веды и Упанишады

Глава 4

04. Чем я провинился, Варуна?

За что можно быть виноватым, если не нарушил ни одного правила?

Страж у этого договора был, и звали его Варуна. А человек, который первым в Ведах заговорил о своей вине перед ним, не смог сказать, в чём она.

Этот человек вышел из дому рано и весь день ходил от порога к порогу.

Первый мудрец выслушал его и ответил. Второй выслушал до конца, помолчал и ответил то же. Третий сказал теми же словами.

Голоса были разные. Один старый, с хрипотцой. Другой тихий, каким говорят у постели больного. А слова одни:

«Варуна на тебя гневается».

Тот, кто ходит с таким вопросом по чужим порогам, не простой пастух. Его зовут Васиштха. Из всех певцов Ригведы его чтят больше других, и целый круг её гимнов носит имя его рода. К нему самому приходят за словом. У его огня садятся те, кто не знает, как быть.

А теперь он не знает сам.

В гимне он говорит об этом вполголоса, будто с собой:

«Когда же я снова буду с Варуной? Примет ли он мой дар без гнева?»

Так говорят, когда порвалась нить, прежде державшая легко и незаметно. Рука ещё помнит натяжение, а держать уже нечего.

И он спрашивает дальше:

«Я спрашиваю об этом грехе, Варуна, я хочу понять. Я иду к знающим спросить».

Он знает, что виноват. Он не знает, в чём.

Будь у него закон, выбитый на камне, он перечёл бы его и нашёл свою строку. Камня нет. Нет и строки, на которую можно показать пальцем и сказать: вот здесь.

Значит, искать придётся в себе.

* * *

Вечером он садится у своего огня и начинает сверху.

«Какой был мой главный грех, Варуна, что ты хочешь погубить певца, своего друга? Скажи мне».

Своего друга. Он не зовёт себя рабом, который провинился перед хозяином. Он друг, которому вдруг перестали отвечать.

И он перебирает свои поступки, один за другим, как перебирают бусины в темноте, на ощупь. Что сказал. Что сделал. Где мог оступиться. Бусины идут сквозь пальцы, гладкие, одинаковые. Ни одна не отзывается.

Тогда он спускается ниже. Может быть, дело не в нём самом. Может быть, это пришло к нему по наследству, как приходит поле или долг:

«Освободи нас от того, что сделали наши отцы. И от того, что сделали мы сами, своим телом».

Ни одна из этих бусин тоже не отзывается, и он спускается ещё.

Бывает, что человек делает дурное, не желая его. Васиштха перечисляет, когда это бывает:

«Это была не моя воля, Варуна. Это было вино, гнев, игральные кости, беспечность».

Вино. Гнев. Кости. Беспечность. Всё это минуты, когда человек не вполне он сам, и за каждую из них он мог бы отвечать, если бы вспомнил её.

А потом он добавляет последнее, самое тихое: и сон не хранит от дурного.

Вот дно этого спуска. Пока ты не спишь, за собой ещё можно смотреть. Если сбиться с пути можно во сне, то в человеке нет угла, из которого он видел бы себя целиком.

Узнать это можно и без всякого Варуны. Кто-то близкий вдруг стал отвечать тише. Короче. Смотрит чуть в сторону. Ты перебираешь последние дни, свои слова, свои поступки, и не находишь ничего. Спрашиваешь у тех, кто рядом, и они говорят одно: он на тебя обижен. А за что, не знает никто.

* * *

Ночью в земле семи рек слышнее всего вода.

Днём её заглушают голоса, мычание стада, скрип колёс. Ночью остаётся только она. Она шумит в темноте ровно и близко, со всех сторон сразу.

С чего можно сбиться, если закона на камне нет? Чтобы понять это, надо увидеть, кто такой Варуна.

Васиштха поёт о нём так. Варуна прорезал пути для солнца. Он выпустил потоки рек, и они бегут к морю. Ветер, который шумит в травах, это его дыхание. Его лазутчики смотрят на небо и на землю, и от их глаз ничего не укрыто.

Варуна не похож на Индру, который разбивает тучу и бросается в бой. Он ничего не рушит. Он держит. Он следит, чтобы всё шло так, как должно идти.

У людей Вед было для этого слово. Рита.

Рита значит порядок, по которому живёт мир. Солнце встаёт с той же стороны, с какой встало вчера. Реки текут по своим руслам, вниз, а не вверх. За ночью приходит день, за сухой порой дожди. Этот порядок никто не записывал. Его не нужно было записывать. Его видели каждый день, стоило открыть глаза.

Представь себе большую реку, в которой плывёт всё, что есть. Солнце, звёзды, травы, стада, люди. Течение несёт их, и пока ты в нём, тебе легко. Ты даже не замечаешь, что тебя несёт.

А теперь представь лист, который отбило к берегу. Он кружит в заводи, у самой кромки. Вокруг та же вода, та же река. Но течение идёт мимо.

Без заповедей вина была страхом выпасть из порядка, по которому встаёт солнце.

Поэтому вина и может быть нечаянной. Река не спрашивает, нарочно ли упал в неё камень. Поэтому она может быть и чужой: если отцы замутили воду, муть дойдёт и до сына. Вина здесь похожа не на поступок, а на место, где человек оказался. Сбоку от течения.

И поэтому молоко, которое на заре уходит в пламя, для этих людей часть того же порядка, что и солнце, встающее следом. Человек своими руками делает свою долю. Он льёт молоко, говорит слова, и этим остаётся в течении, вместе с солнцем и реками.

Страшнее всего для него было бы вот что: он льёт и говорит, как прежде, а огонь уносит его дар в пустоту.

* * *

В одном из своих гимнов Васиштха видит их с Варуной вместе. Вот они всходят на лодку. Выводят её на середину моря и качаются на волнах, будто на качелях, просто так, для красоты. А рядом то, что уже было: Варуна посадил его в лодку. Варуна сделал его провидцем.

И сразу за этим:

«Где же та наша дружба, прежняя?»

Здесь он перестаёт искать свой проступок. Он спрашивает уже не о грехе.

«Не дай мне ещё уйти в дом из глины, царь Варуна. Помилуй, добрый властитель, помилуй».

Дом из глины значит могила. Земляная яма, куда кладут умершего. Самый чтимый певец своего народа просит о простом: ещё не туда. Ещё немного.

«Я иду, дрожа, как мех, надутый ветром».

А последние слова его гимнов уже не про него одного. Они про всех людей:

«Какую бы вину мы, люди, ни совершили перед небесными, где бы по беспечности ни нарушили твоих установлений, не губи нас за этот грех, Варуна».

Так в Ведах впервые звучит исповедь. Человек стоит перед своим богом и говорит о своей вине. Он не знает её имени, не может показать пальцем на свой проступок. Он просит не суда. Он просит милости.

И тут же, рядом с этой просьбой, стоит строка, которую трудно забыть:

«Жажда настигла певца, хоть он стоит посреди вод».

Вокруг него реки. Ночь полна их шумом. А он хочет пить. Как будто между ним и водой встала тонкая стенка, и он видит воду, слышит её, а напиться не может.

Утром он обошёл трёх знающих людей, и все трое знали ответ. Вечером он перебрал свои дни, дни своих отцов и свой сон. Ночью вокруг него шумели реки. Всё было рядом и всего было много: люди, которые знают, порядок, который видно с первого взгляда, вода на все стороны. И ни одна капля до него не дошла.

Варуна, у которого он просил, недолго держался на этом месте. В текстах, которые пришли за Ригведой, он бог воды: его дело реки и море. О страже, от чьих лазутчиков не укрыться, там почти не говорят.

А что значит выпасть из этого порядка, по нечаянной вине до конца не понять: это видно на человеке, который вышел из порядка своей волей и не может остановиться.

Глава 5

05. Игрок

Есть ли место твоей слабости в том, что ты о себе рассказываешь?

Васиштхе никто не сумел назвать его вину, и он до конца просил милости, не понимая, за что. Есть в тех же гимнах человек, которому не нужны ни бог, ни трое знающих: он сам, с первой строки, говорит, в какой час и от какого звука у него всё ломается.

Орех лежит на ладони, бурый и гладкий. Он почти ничего не весит. Закрой глаза, и его можно не почувствовать.

Он вырос на высоком дереве вибхидака, там, где всегда ветер. Ветер качал ветви, и орехи на них постукивали друг о друга. Потом их собрали, высушили, и они стали игральными костями.

Их бросают горстью на доску в доме собраний. Орехи катятся, подпрыгивают, замирают. Кто-то наклоняется считать. Кто-то выдыхает сквозь зубы. А сухой негромкий стук, похожий на первые капли дождя по крыше, слышен далеко за стенами.

Среди гимнов Ригведы есть один, где об этих орехах говорит сам человек, от своего имени. Он не обращается к богу. Он начинает почти с нежности:

«Бурые орехи с высокого дерева, рождённые на ветру, катятся по доске, и мне весело».

Так говорят о первой встрече, пока всё ещё легко.

А потом он даёт себе слово:

«Я не буду больше с ними играть».

Слово это дано дома. Друзья вечером уходят в дом собраний без него, он остаётся, и вечер тянется. И тогда издалека приходит звук. Брошенные бурые подают голос, и он встаёт.

«Я иду к ним, как женщина идёт к любовнику».

Он не говорит, что его заманили. Не говорит, что так вышло. Он называет это прямо: так идут на тайное свидание, зная, что нельзя, и всё равно идут, быстрее, чем успеваешь себя остановить. И уходит он так, что дома не знают куда. Мать потом горюет о сыне, который бродит неведомо где.

Утро, и ты даёшь себе слово твёрдо, без оговорок. Вечер, и где-то рядом раздаётся звук, тихий, сам по себе почти ничего не значащий, а ноги уже несут.

* * *

В доме собраний он садится к доске не веселиться. Он садится вернуть.

«Выиграю ли я?»

Орехи падают не так, как он хотел. Удачный бросок достаётся другому. Он бросает снова, и снова выходит другому. И тут в гимне звучит то, что человек узнал о костях за все свои вечера. Они крючья. Они стрекала. Они сперва дарят, как дарят дети, а потом отнимают и бьют. Они намазаны мёдом.

У костей есть и свой закон. Их стая играет, говорит он, как бог Савитар, чьи установления истинны. Они не склоняются перед гневом сильного. Сам царь кланяется им. Порядок, по которому они падают, выглядит как настоящий, и человек за доской в него верит: если у падения есть закон, значит, его можно угадать и однажды угадать верно.

«Они катятся вниз, они прыгают вверх. У них нет рук, а они правят тем, у кого руки есть. Небесные угли, брошенные на доску. Сами холодные, они жгут сердце».

Уголь, который жжёт, знает каждый, кто сидел у костра. Он красный, от него идёт жар, руку к нему не поднесёшь. А этот уголь холодный. Возьми его, и пальцы ничего не почувствуют. Лёгкий бурый орех с высокого дерева. И всё же сердце под ним горит.

Он думает, что бросает кости, а на самом деле бросают его.

* * *

Один бросок в такой вечер падает не той стороной, и дома после него бывает вот что.

«Она ни разу со мной не спорила и не сердилась. Она была добра ко мне и к моим друзьям. Из-за одного неудачного броска я прогнал преданную жену».

Он перечисляет её доброту раньше, чем свою вину. Не спорила. Не сердилась. Встречала его друзей. И одна кость, упавшая не той стороной, перевесила всё это.

Представь этот дом прежде. Утром огонь в очаге и жена рядом. У двора мычат коровы, которых пора доить. Всё стоит на своих местах, и никто этого не замечает, как не замечают, что пол держит.

Теперь дом после. Жена брошена и горюет. Мать горюет о сыне. Его жену ласкают другие. Тёща его ненавидит, и сам он говорит о себе, что проку от игрока не больше, чем от старой лошади на продажу.

Холодный уголь упал на доску в доме собраний, а остыл от него дом, в котором горел настоящий огонь.

Ночью он выходит. Он в долгах, ему страшно, и он идёт в темноте к чужим домам. Так говорит гимн и больше ничего не добавляет: просит ли он там в долг или берёт тайком, мы не знаем. Зато мы знаем, что он видит. Чужую жену. Чужой дом, где всё прибрано и всё на месте.

А у себя его уже не ждут. Отец, мать и братья говорят о нём, как о незнакомом:

«Мы его не знаем. Свяжите его и уведите».

Здесь стоит остановиться. Эти слова держали наизусть и передавали голосом дальше, рядом с теми, что поют Агни и Варуне. Что делает среди гимнов богам исповедь проигравшегося человека, которого не хотят знать даже братья?

В большом мире ничего не сдвинулось. То же солнце, те же реки, то же стадо у двора. Сломалось малое: жена, мать, поле, утро у своего огня.

Порядок мира держится у огня одного дома, и там же он рушится.

Те, кто собирал гимны, слышали в этом голосе ту же правду о мире, что и в песнях богам. Слабого человека не спрятали и не вычеркнули, как не вычеркнули и сомнение поэта, который не знал, откуда мир.

* * *

«Утром он запряг бурых коней, а вечером упал у огня, жалкий».

Бурые кони здесь те же орехи. Утром он сам запряг их, гордо, как возничий. А к ночи лежит у живого огня, и ему не встать.

Тот, кто упал у огня, ещё не кончился. Он поднимается и снова говорит с костями, с их вожаком, только теперь не о броске. Он поднимает руки, как перед тем, кто сильнее:

«Я протягиваю к вам десять пальцев. Я ничего не утаиваю. Я говорю правду».

Десять пальцев, раскрытых и пустых: ни орехов, ни оправданий.

И тогда он слышит совет.

«Не играй в кости. Паши своё поле. Радуйся тому, что у тебя есть, и считай, что этого много. Там твои коровы, игрок, там твоя жена. Так мне указал благородный Савитар».

Савитар поднимает всё живое на рассвете и укладывает на покой вечером. Кости не склонялись перед гневом сильного, сам царь кланялся им, и падали они, как Савитар, чьи установления истинны. Теперь говорит сам Савитар, и ни одна кость в его совете не падает. Поле. Плуг. Коровы за полем. Жена, которую он выгнал.

А гимн на этом не кончается. Последний его стих обращён не к полю и не к Савитару, а опять к костям: сдружитесь со мной, будьте милостивы, уймите свой гнев.

«Пусть в сети бурых попадётся кто-нибудь другой».

Почему последнее слово досталось костям, а не полю, станет ясно только тому, кто узнает, от чего человек Вед хмелел открыто, на глазах у всего дома.

Глава 6

06. Апала жуёт сому

Чего человек ждёт от глотка, который обещает сделать его другим?

Игрок пьянел от стука игральных орехов и прятал это от матери и от жены. Было и другое опьянение, которого не прятал никто: его искали в горах и несли к огню.

Утро только началось, а трава у дороги уже тёплая. Дорога сбегает от селения вниз, к воде, и по ней спускается девушка. Солнце греет всё сильнее, а она держит край ткани натянутым на плечи и не отпускает его.

Её зовут Апала. Кожа у неё больна.

Один из гимнов Ригведы говорит её словами. Женщин, которым приписаны эти песни, немного, и она одна из них. Начинается он прямо здесь:

«Девушка спускалась к воде и нашла сому у дороги».

Сому приносят с гор, её выжимают жрецы у большого огня. А этот стебель лежит в пыли у дороги, по которой ходят за водой. Апала наклоняется и поднимает его.

Чтобы выжать сому, нужны давильные камни. Нужна чаша, нужен огонь, нужен тот, кто знает слова. У неё ничего этого нет. Есть только зубы.

Она кладёт стебель в рот и жуёт. Сок течёт по языку. И она зовёт бога, как зовут соседа с улицы:

«Ты, что ходишь, заглядывая в каждый дом, выпей эту сому, выжатую зубами».

Она зовёт Индру, того, кто любит сому больше всех богов. И тут же просит сам сок не торопиться:

«Теки для Индры медленно, капля, потихоньку, медленно».

Индра приходит. И тогда она просит.

«Дай прорасти трём местам, Индра: голове моего отца, его полю и этому, на моём теле».

Волосы на голове отца. Урожай на его поле. Здоровая кожа ей самой.

Ни одна просьба не про небо. Ни одна не про вечность. Отец, поле, кожа.

* * *

Почему он пришёл к ней, а не к тем, кто звал его у большого огня?

Гимны давно помнили наизусть, и появились люди, которые их объясняли: кто сложил, о чём, почему. Об Апале рассказывает один из таких пересказов, Брихаддевата. По этому рассказу, у Апалы был муж, и из-за болезни он её оставил, и она вернулась в дом отца. А Индра услышал хруст её зубов и принял его за стук давильных камней.

В самом гимне этого нет. Это добавили те, кто пересказывал.

А придумали они вот что. Стук давильных камней был звуком большого обряда. Его слышали там, где горят огни, где работают жрецы и каждое слово на счету. Бог знал этот звук и всегда на него приходил. На этот раз знакомый звук привёл его в незнакомое место: брошенная женщина у воды, стебель, подобранный в пыли, и её зубы вместо камней.

В этом рассказе бог пришёл туда, где не было ни жреца, ни огня, ни камней, только человек, которому очень нужно.

* * *

Слово «сома» значило три вещи сразу. Растение, которое растёт в горах. Сок, который из него выжимают. И бог.

Стебли замачивали в воде и били камнями. Камни стучали мерно и долго, и в этом стуке поэты слышали голос. Сок цедили через шерсть, и он бежал в чаши светлой струйкой, и его смешивали с молоком. Гимны целого круга Ригведы, девятого из десяти, поют одной соме, пока она течёт сквозь шерсть. В этом бегущем ручье они видели бога, который спешит к людям.

В другом гимне поэты рассказывают, что с ними было после чаши:

«Мы выпили сому, мы стали бессмертными, мы пришли к свету, мы нашли богов».

И чуть дальше они говорят с сомой, как с тем, кто вошёл в них и остался:

«Ты, сома, хранитель нашего тела, поселился в каждой его части».

Ты знаешь это в малом. Долгий жаркий день, и глоток холодной воды. Он идёт вниз, и ты чувствуешь его в груди, в руках, до самых пальцев. На миг тело становится целым и собранным. И кажется, что так теперь будет всегда.

Поставь рядом два голоса. Девушка у воды просит кожу, поле и волосы отца. Поэты у огня говорят, что стали бессмертными. Нам это кажется двумя разными просьбами, малой и великой.

От сомы ждали, чтобы жизни стало больше: в коже, в поле, в теле, и так много, чтобы она уже не кончалась.

Здоровая кожа и бессмертие лежали для них на одной дороге. И пройти её можно было одним глотком.

* * *

Прошло несколько веков. Большие жертвы с сомой приносили по-прежнему, только в наставлениях брахманов, толкователей обряда, появились новые правила. Если сомы нет, выжать вместо неё другое растение. Если нет и его, то третье. Замены названы по именам. Сказано, как их давить, куда лить сок, какие слова говорить над ними.

А как выглядит настоящая сома, не сказано ни разу.

Ни листа, ни цвета, ни места, где её искать. Люди, которые берегли гимны слово в слово, не сберегли самого растения. До сих пор учёные спорят, что это было.

А гимны продолжали петь. «Мы выпили сому, мы стали бессмертными» звучало у огня так же, как прежде. Только чашу наполняли другим соком.

* * *

Последний стих гимна Апалы обращён к Индре:

«Трижды очистив Апалу, Индра, ты сделал её кожу подобной солнцу».

Она поднимается от воды к селению. Солнце стоит высоко над травой. Край ткани лежит на плечах свободно, и она его больше не держит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.