Ты не То, кем СЕБЯ считаешь. Три тысячи лет вопроса «Кто Я?»

Раз в год ты разбираешь шкаф и складываешь в мешок пальто, в котором больше не выйдешь, и относишь мешок туда, где принимают вещи для нуждающихся. Отдал старый телефон с треснувшим стеклом племяннику, не пропадать же добру. И внутри в эту минуту делается тепло. Тепло настоящее, и не отличается оно от тепла человека, который отдал нужное и остался без него. Никто себя тут не обманывает нарочно. Способа отличить одно тепло от другого у человека нет, и вместо него есть только чужой вопрос, заданный вслух.

Мальчик подходит к отцу и задаёт свой.

— Отец, а меня ты кому отдашь?

Отец не отвечает. Он занят, у него на руках обряд, и вокруг люди.

— Отец, а меня ты кому отдашь?

Кто-то из жрецов поворачивает голову. Пение идёт своим чередом.

— Отец, кому ты отдашь меня?

— Смерти тебя отдаю.

Слово сказано громко, при всех, и во дворе становится слышно, как гудят мухи над разлитым маслом. Отец сказал это в ярости, не думая, самым большим словом, какое подвернулось под руку, потому что злость всегда хватается за самое большое. Через минуту он уже хотел бы забрать сказанное обратно. Мальчик хотел от отца честности в раздаче, и за весь тот день во дворе честно прозвучало одно только слово, сказанное отцом в злости.

* * *

Мальчик уходит со двора, и никто его не останавливает.

Он идёт по дороге в белой пыли и думает о простом. Впереди него многие умерли, и среди многих он пойдёт где-то посередине. «Как злак, созревает смертный, и, как злак, рождается вновь» — строка из этого же текста, и сказана она голосом человека, который смотрел на спелое поле. Колос не спорит о сроке. Мальчик не героизирует себя и не прощается с жизнью. Он просто принимает отцовское слово по полной его цене, потому что слово вслух в той жизни весило не меньше верёвки, которую передают из ладони в ладонь.

Дорога туда длинная, и он прошёл её всю.

У смерти есть имя, Яма, первый из умерших. Он прошёл дорогу раньше всех и потому встречает на ней каждого идущего следом, и дом его стоит в конце пути, как стоит дом хозяина в конце поля. Порядки в доме самые обыкновенные, и есть даже прислуга. Только хозяина почти никогда не бывает дома, потому что работа у него такая.

* * *

Мальчик приходит к пустому дому и садится у порога.

Двор прибран, дверь закрыта, за дверью тихо. Камень порога держит дневное тепло долго, до середины ночи, и к нему хорошо прислониться спиной. Потом тепло уходит в землю, и становится холодно по-настоящему, как бывает холодно ночью в сухой стране после белого дня. Он подтягивает колени и сидит. В доме кто-то ходит, скрипит половица, звякает посуда, но никто не выходит.

Второй день длиннее первого. Голод к середине второго дня перестаёт просить и затихает, и это знает всякий, кому доводилось не есть двое суток. Голод уходит, а жажда остаётся и становится всем на свете. Губы трескаются, во рту вяжет пылью, язык делается чужим и большим. Мимо проходит старик с метлой, метёт двор до самого порога, у порога останавливается и метёт обратно, и ни разу не поднимает глаз. Он не злой. Он просто не хозяин в этом доме, и без хозяйского слова гостя не поят и не кормят даже здесь.

К третьей ночи из головы мальчика уходит всё лишнее. Сначала уходит обида на отца, потом сама мысль о нём. Не важно уже, правильно ли он поступил и что о нём скажут дома. Остаётся одно дело: дождаться. Он не стучит в дверь ни разу. В этом мире гостя встречают сами хозяева, и пришёл он за ответом к хозяину дома, которому его отдали. Смешное положение, если смотреть со стороны: мальчика отдали смерти, а смерть в это время где-то работает и о подарке не знает.

Ночи здесь очень тихие, и тишина не пустая. Далеко лает собака, потом умолкает. В доме за стеной кто-то поворачивается на лежанке. Над двором стоят крупные сухие звёзды, каких в сырых местах не бывает, и свет их холоден настолько, что от него, кажется, тянет сквозняком. Мальчик лежит на боку, подложив руку под голову, и понимает простую вещь: никто на свете не знает, где он сейчас. Отец не знает. Домашние не знают. Случись с ним что-нибудь у этого порога, никто не хватится до весны. Такое знание о себе приходит к человеку редко, и почти всегда оно приходит один раз и в дороге.

Три ночи на камне странно меняют человека: вопрос, приведший его сюда, становится коротким. К вопросу пристроены обида и желание, чтобы это оценили. За трое суток всё это осыпается само, потому что удержать такие вещи в холоде и без воды нечем. К четвёртому утру у порога сидит уже не мальчик со сложной историей, а один голый вопрос.

* * *

В тот же день под вечер смерть возвращается домой, и возвращается она пешком, в пыли, как возвращаются с долгой работы.

Дом просыпается сразу. Зажигают лампу, кто-то из домашних говорит быстро и вполголоса, и слышно, как в темноте звякает кувшин. Ему говорят слова, известные в таком доме наизусть: гость в доме, как огонь в доме, и непринятый гость выжигает у хозяина надежды, скот и добрые дела. Принесите ему воды. Гость здесь сильнее хозяина, и это не вежливость, а прямой расчёт, и в доме самой смерти он работает так же, как в любом другом доме.

Смерть выходит к порогу. И первым делом извиняется.

— Ты просидел у меня три ночи и не ел, — говорит она. — Гость в доме выше хозяина. За каждую ночь проси, что хочешь.

Смерть здесь не чудовище и не судья с весами. Она хозяин дома, застигнутый врасплох, и она чинит оплошность так, как её чинил бы любой хозяин: тремя подарками, по одному за ночь. Держится она спокойно и ровно, и в её спокойствии нет ничего от торжества. Она тут на работе, как всякий вечер.

Первый дар мальчик тратит на отца.

— Пусть он перестанет злиться. Пусть спит по ночам. И когда я вернусь, пусть узнает меня и заговорит со мной, как прежде.

— Узнает и заговорит, — говорит смерть. — И спать будет спокойно.

Заметь, о чём мальчик не попросил. Он не попросил, чтобы отец раскаялся и до конца дней казнился виной. Не попросил и отменить сказанное. Он попросил для отца сна. А отец в эти три ночи и правда не спал. Он лежал в опустевшем доме без единой циновки и до утра слышал своё слово во дворе. После тяжёлой ссоры с близким, когда жар уже сошёл и осталась одна усталость, справедливости хочется меньше всего. Хочется, чтобы другой перестал лежать ночью с открытыми глазами.

Второй дар уходит на обряд. Мальчик просит рассказать про огонь, ведущий туда, где нет ни страха, ни старости. Смерть объясняет подробно: какой огонь складывают, сколько кирпичей, в каком порядке их кладут. Мальчик выслушивает и повторяет всё обратно, слово в слово, не сбившись ни разу, и смерть довольна настолько, что даёт огню его имя. Мальчишка вытянул из хозяина мёртвых подробный разговор про кладку кирпичей и остался доволен. Он потратил второй подарок на мир своего отца: на тот самый обряд, ради которого во дворе раздавали старых коров. И сделал это без всякого презрения.

Третий дар он просит не сразу.

— Об умершем человеке спорят, — говорит мальчик. — Одни говорят, что он есть. Другие — что его нет. Научи меня, чему из этого верить.

Смерть отвечает не сразу, и отвечает отказом.

— Об этом сомневались и боги. Дело тонкое. Проси другое и не держи меня за слово.

Смерть уговаривает его отступиться. Не грозит и не запугивает, а именно уговаривает, спокойно и настойчиво, как уговаривают ребёнка не лезть туда, где он ничего хорошего не найдёт. И взамен она предлагает.

В ход идут сыновья и внуки, живущие по сто лет, и годы жизни по собственному его счёту. Следом идут женщины с лютнями и повозками, каких смертным не достаётся. И всё это не обман и не наваждение. Смерть предлагает настоящее, лучшее из существующего, и предлагает из собственных рук, и ни одна из этих вещей не хуже, чем кажется.

Возможно, она и не испытывает его вовсе. Возможно, она знает, чем кончаются такие разговоры, и по-хозяйски бережёт мальчишку от знания, которое в его годы носить тяжело. У неё ведь одна работа на свете, и работу эту она делает дольше всех, и видела она, как люди узнают лишнее и потом не умеют с этим жить.

Остановись на минуту на самом простом из предложенного: на годах. Лет тебе отмерят по твоему же слову. Успеть всё, на что вечно не хватает времени. Увидеть, какими вырастут внуки, и дождаться правнуков. Дочитать, доделать, помириться со всеми, с кем не помирился, и ещё останется. Любой человек, у которого есть хоть одно незаконченное дело, знает цену этому подарку и знает, как трудно от него отказаться. Мальчик отказывается.

— Всё это до завтра, — говорит он. — И эту песню, и повозки оставь себе.

А дальше он говорит главное, и говорит не как святой, а как счетовод.

— Разве буду я богат, если увидел тебя? Разве буду я жить, пока живёшь ты?

Нельзя купить у смерти вещь, которую она потом заберёт обратно.

Здесь нет ни подвига, ни красивого презрения к благам. Здесь простой счёт, доступный ребёнку. Всё предложенное принадлежит не ему, а ей, выдаётся на срок и возвращается ей же вместе с человеком. Долгая жизнь дольше короткой, и всё-таки она короткая. А самое неприятное в подарках другое: они изнашивают чувства. К десятому году любого счастья язык перестаёт различать вкус, глаз перестаёт видеть красоту, и человек ходит среди своего богатства как сторож. Мальчик не презирает подарки. Он просто увидел, кому они принадлежат, и после этого на каждом из них проступила цена.

И вот тут смерть перестаёт его отговаривать и начинает отвечать. Голос у неё меняется.

— Одно дело приятное, другое дело полезное, — говорит она. — Оба приходят к человеку и оба тянут его в разные стороны. Кто взял полезное, тому хорошо. А погнавшийся за приятным промахнулся мимо своей цели.

Слова простые, и на первый взгляд это обыкновенная мораль, которой учат детей. Но сказано тут другое, и разница решает всё. Приятное и полезное приходят вместе, от одной руки и в одну минуту, и приходят перепутанными: никто не ставит одно справа с рогами, а другое слева в белом. Человек не выбирает между добром и злом. Он на них смотрит. И приятное отличается от полезного не нравственно, а близостью и громкостью: его можно взять в руки сегодня вечером. Полезное далеко и ничем себя не выдаёт. Внимание идёт туда, где есть за что зацепиться, и потому почти всегда выигрывает первое: так устроено зрение, и подлости в этом никакой.

Это видно на любом застолье. За столом говорят двое: один громко и уверенно, другой негромко и по делу. Домой ты уедешь с фразами первого, будешь их пересказывать неделю, а слова второго вспомнишь месяца через три, когда они вдруг понадобятся. Никто тебя не обманывал и за столом. Громкое занимает всё место, пока звучит, и выбора между ними ты не делал ни разу. Ты их слушал.