Тень Андромеды. Книга Первая. Наследие Богов и Пыли

Не в сторону одного кошмара или другого. Не к свету и не к тьме. А вовнутрь. В ту самую зияющую пустоту за грудиной, где, по словам Юридики, должно было быть единство.

И произошло не слияние, а противостояние.

Его собственное, едва проклюнувшееся, дикое чувство возможной целостности стало полем боя, песчинкой между жерновами. На неё давила, стремилась раздавить серая, упрощающая пустота «Пожинателей». И её же звала, манила, жаждала поглотить ослепительная, требовательная сложность Эонитов. Он был тончайшей нитью, которую рвали в двух противоположных направлениях, и боль была настолько тотальной, что переставала быть болью, становясь чистым фактом существования.

Внешне он лежал в кататоническом состоянии, тело сотрясали мелкие, аритмичные судороги, как от слабого, но постоянного разряда. Из его носа и ушей сочились тонкие струйки крови, алая на фоне бледно-голубого света крипты.

Но внутри… внутри он держался. Не силой воли. Не мужеством. Просто вниманием. Стойким, упрямым, животным вниманием утопающего, который видит и тень дна, и свет поверхности, и просто знает, что он есть. Он наблюдал за этой космической битвой внутри своей груди как безучастный, ничего не решающий свидетель. И в этом чистом, безоценочном наблюдении, в этом отказе от выбора стороны, родилось третье, немыслимое, невозможное чувство.

Сострадание.

К обоим. К тем, кто забыл, как быть живым, и теперь нёс смерть как единственный известный им покой. И к тем, кто пел так прекрасно, что не смог услышать в тишине подкрадывающейся болезни и не сумел защитить свою песню.

И в миг этого двойного, разрывающего сердце сострадания, «Сердце Молчания» в его сведённой судорогой руке вспыхнуло не светом, не теплом. Оно излучило глубокую, утробную, всепоглощающую тишину – не тишину пустоты, а тишину полного присутствия. И эта тишина на одно, короткое, вечное мгновение погасила и кошмар упрощения, и ослепляющее воспоминание о гармонии.

Джефир открыл глаза. Он был мокрым от пота, который мгновенно холодел на коже. Кровь на его губах была солёной и металлической. Камень в его бессильно разжавшейся ладони снова был просто тёплым, гладким обсидианом.

Он не стал сильнее. Он не получил новых сил или ясных знаний. Он был опустошён, выскоблен до боли, сломан, как никогда.

Но в него, в самые его основы, поселилось знание о знании. Он теперь на собственном опыте, на собственной, израненной шкуре, понимал, что такое «Пожинатели». Не из отчётов. А изнутри их тоски. И он понимал, что такое наследие Эонитов. Не как миф, а как отголосок песни, которую его собственные гены были искажённо призваны петь. Он был не объектом. Не оружием. Он был полем боя. Полем боя не на жизнь, а на сам смысл существования.

Дверь в крипту открылась без предупреждения, без звука. На пороге, нарушая все протоколы абсолютной изоляции, стояла Юридика. Она выглядела так, будто прошла через десять кругов ада, специально созданных для неё. Её лицо было пепельно-серым, под глазами – фиолетовые тени, но сами глаза горели лихорадочным, нечеловеческим блеском, в котором смешались её обычный Бьякуган и тот «сверх-Бьякуган», что видел суть вещей.

– Они решили растить тебя в пробирке, под микроскопом, – прошептала она, шагнув внутрь, и её шёпот в тишине крипты прозвучал как крик. – Идиоты. Слепые, умные идиоты. Они не видят, что ты уже не в пробирке. Ты – в окопе. В окопе между двумя армиями, готовыми к последней битве. И обе, – она покачала головой, – обе уже считают тебя своим. Трофеем. Или предателем.

Она увидела кровь на его лице, его пустой, устремлённый в потолок взгляд, и её собственное, всегда искажённое гримасой лицо вдруг исказилось по-другому – настоящей, немой болью.

–Ты коснулся их, да? Не просто сигнатуры. Сути. И оно… коснулось тебя. Оставило отпечаток.

Джефир смог лишь слабо кивнуть, не в силах выдавить из себя ни звука.

–Хорошо, – странно, почти с одобрением сказала Юридика. – Теперь ты знаешь врага не из учебников и докладов Альтаир. Теперь он в тебе. Часть твоего поля. И значит, – она присела на корточки рядом с ним, её глаза на одном уровне с его, – ты можешь научиться слышать его шаги не где-то там, в далёком космосе, а здесь, внутри, раньше, чем он сделает следующий шаг. Ты можешь научиться… не отражать его атаку. Ты не щит. Ты можешь научиться уворачиваться. Менять тот самый узор, который он хочет стереть, на долю секунды раньше, чем его скальпель коснётся ткани реальности.

Она опустилась на холодный кристаллический пол рядом с его койкой, не обращая внимания на стерильную чистоту.

–Рассказывай. Всё. Каждую деталь, каждый оттенок чувства, каждый обрывок мысли. Мы начинаем первую настоящую лекцию. Не про контроль. Про выживание. Ты выжил после прямого контакта с абсолютным «нет». Значит, ты уже не семя. Ты – росток. Уродливый, кривой, но росток, пробивающийся через асфальт их предсказаний. И нам нужно решить, каким деревом ты станешь, пока они там, наверху, не решили, что пора спилить тебя на дрова для своего вечного, безопасного костра.

За её спиной, в проёме двери, на мгновение мелькнула тень, искажённая преломлением света в кристалле, и исчезла. Кто-то наблюдал. Возможно, Альтаир со своим белым, всё видящим взглядом. Или тот, кого она прислала. Или кто-то совсем другой.

Но Джефиру в тот момент было уже всё равно. У него внутри, в той самой пустоте, бушевала, затихая в изнеможении, война двух миров. И ему отчаянно нужен был проводник в этом личном, вселенском апокалипсисе.

Им стала безумная оракула с глазами, видевшими слишком много, которая смотрела на него теперь не с научным интересом и не с жалостью, а с жадностью голодного ученика, нашедшего, наконец, живой, дышащий учебник по Концу Света.

ГЛАВА 5. СЛУХ КАМНЯ И ШЕПОТ ТРОНА

СЦЕНА 1: ГРАММАТИКА ТИШИНЫ

Время в «Крипте» не текло. Оно застревало в кристаллической решётке стен, превращаясь в густой, неподвижный сироп. Дни и ночи слились в одно непрерывное, бледно-голубое «сейчас», отмеряемое только приходами Юридики. Её появления были не просто визитами – они были приливами и отливами в этом мёртвом море, единственными точками отсчёта в бесконечном безвременье.

Они не тренировали ШИМПО. Не будили телекинез. Силовое поле «Крипты» давило на эти способности, как многокилометровая толща льда. Они тренировали внимание. Самую мускулатуру восприятия.

– Забудь о желании толкнуть мир, сдвинуть его с места, – говорила Юридика, сидя на каменном полу в причудливой позе. Её голос в звуконепроницаемой камере был якорем, единственной твёрдой точкой в расплывающейся реальности. – Сначала научись его слушать. Не ушами. Тем местом, где у тебя всё время болит. Там, где сходятся три сломанные нити.

Она заставляла его концентрироваться на «Сердце Молчания». Не на его тепле, а на паузах между ударами. На тех моментах тишины, когда камень замирал, будто прислушиваясь сам. Она называла это «слухом камня».

– Всё оставляет след в ткани реальности, – нашептывала она. – Эониты не «строили» мосты. Они слышали естественный резонанс между точками и подпевали ему, пока тихий зов не становился дорогой. Пожинатели создают какофонию, в которой любая сложная мелодия рвётся. Ты должен научиться различать эти два звука внутри себя. Ибо ты теперь – камертон для обоих.

Поначалу Джефир слышал лишь навязчивый гул собственного страха. Но после тех кошмарных видений к нему стало приходить иное чувство – некий внутренний эхолокат.

Однажды, вглядываясь вглубь кристалла, он «услышал» саму Крипту. Не как комнату, а как напряжённую, живую матрицу. Сложное переплетение полей, которое закручивало его силу в тугой, болезненный узел в районе солнечного сплетения. Он понял принцип клетки всем существом: он был не в тюрьме. Он был тюрьмой для самого себя.

– Хорошо, – кивнула Юридика, увидев озарение в его глазах. – Теперь ты знаешь форму своей клетки. Первый шаг к тому, чтобы понять, где в ней дверь. Не чтобы сбежать. Чтобы осознать, зачем она нужна тюремщику.

Её уроки были горькими, отравленными мудростью. Каждый её уход ощущался как хирургическое извлечение части души. А когда она возвращалась, то была ещё бледнее, и в глубине её зрачков плавало отражение чего-то, о чём Джефир боялся спрашивать.

СЦЕНА 2: ОТЧЁТ О НЕЛОГИЧНОМ

Личный кабинет Альтаир был воплощением холодного порядка. Но сейчас на идеальной столешнице лежали листы плотной бумаги. На них она вручную выводила символы, строя ментальные карты. То, что она исследовала, не должно было попасть в сеть.

Объект: сновидческая активность Аномалии Джефир, феномен «Белая комната».

После её приказа Джефир начал описывать старый, повторяющийся с детства сон. Бесконечное, тёплое, пустое «где-то», лишённое границ и страха. Чистая концепция целостности.

Логика Альтаир дала сбой. Этот образ не укладывался ни в один шаблон. Сравнив энцефалограммы Джефира во время «белой комнаты» и во время всплеска в Башне, она обнаружила зеркально противоположные паттерны, сходившиеся в одной точке – в глубинных отделах мозга, отвечающих за базовое самоощущение.

Рабочая гипотеза: «Белая комната» – не сон. Это внутренняя проекция изначальной, нерасщеплённой способности. Детский образ того, чем его сила могла бы быть, если бы не была расколота на три враждующих аспекта.

Дверь открылась без стука. В проёме стояла Юридика. Не в комбинезоне, а в простом сером платье, с неожиданно ясным взглядом.

–Смотритель. Вы близко к разгадке. И к пропасти.

–Ваши выводы? – холодно спросила Альтаир.

–Он – не мутация. Он – возвращение. К изначальному шаблону Эонитов. Целостному. Тому, что был до того, как Архитектор разделил силы для контроля.

–Вы говорите ересь.

–Я говорю то, о чём он сам догадывается. Почему технологии Пожинателей так похожи на наследие Эонитов, но извращены? Что если это одно семя, давшее два ростка? Наш бог построил империю на одном побеге. А теперь пришёл второй – в виде мальчика, который кричит на языке, понятном и тем, и другим.

Альтаир замерла. Её гипотеза обретала чудовищный космический контекст.

–Зачем вы мне это говорите?

–Потому что когда придёт время выбирать между долгом перед Империей и истиной, вы сделаете расчёт. А я – безумная старуха. Но он начинает слышать камни, Альтаир. Скоро услышит и ложь. И когда услышит… «Крипта» его не удержит.

СЦЕНА 3: БОГ, СМОТРЯЩИЙ В ОБА КОНЦА ТРУБЫ

В покоях Архитектора на стенах горели два изображения.

Слева – Джефир в «Крипте», с закрытыми глазами. Нейроактивность – непривычные, волнообразные паттерны.

Справа— тактическая карта. Три сигнала «Рейдеров» начали движение. Их траектория вела к заброшенной станции «Гамма-7», где когда-то изучали первые артефакты Эонитов.

Роланд смотрел на оба экрана. Усталость тысячелетий висела на нём тяжёлым плащом.

«Мост», – подумал он. Безумие Юридики обретало черты леденящей логики.

Он отдал мысленный приказ. В комнате материализовался голографический аватар.

–Приказ Смотрителю Альтаир и Инструктору Матиусу. Сформировать группу для миссии на «Гамма-7». Цель: наблюдение и перехват образцов.

Он сделал паузу.

–Включить в группу Аномалию Джефир. В качестве пассивного сенсорного актива. Экспериментальный костюм «Саван». Любой ценой сохранить живым. Если проявит активность – доклад напрямую мне.

Аватар исчез. Роланд остался один.

–Прости, – прошептал он в пустоту. – Но у детей, выросших в пепле, нет права на сомнения. Только на эксперименты.

СЦЕНА 4: ТРИАДА И ПРИМАНКА

Ангар перед вылетом поражал атмосферой смертоносного профессионализма. У шаттла «Стриж» строились три отдельные когорты – живое воплощение военной доктрины Ксилории.

«Щит». Пятеро телекинетиков в доспехах с усиленными наплечниками. Воздух вокруг них слегка дрожал, искажая свет. Их лидер, коренастый ветеран Корв, обменивался с Матиусом скупыми фразами. Их задача – силовое прикрытие.

«Клинок». Четверо мастеров ШИМПО в облегающих чёрных скафандрах. Они не стояли на месте, их стойки были динамичными, готовыми к мгновенному исчезновению. Их лидер, худая женщина с лицом-маской Лира, с холодным интересом смотрела на Джефира.

«Око». Две девушки-сенсора Бьякугана. Их глаза, скрытые светозащитными очками, всё равно источали тусклый перламутровый отсвет. Они уже сканировали ангар, шаттл, Джефира. Младшая из них, девушка с серебристыми волосами, резко вздрогнула, когда её Бьякуган коснулся ауры Джефира. Её лицо исказилось от боли и замешательства – её восприятие, настроенное на женские, отточенные паттерны, столкнулось с чем-то грубым, мужским и хаотично-мощным. Она зашаталась, и её напарница, женщина постарше с каменным лицом, быстро поддержала её, бросив на Джефира взгляд, в котором смешались холодный анализ и глубокая настороженность. Они были живыми радарами, и Джефир для них был не просто объектом – он был аномалией даже в их собственном, исключительно женском даре.

В центре этого смертоносного механизма стояла Альтаир. Матиус – её силовая тень.

Джефиру вручили костюм «Саван». Ткань была живой, обволакивающей, мягко глушащей любой внутренний импульс. Когда он его надел, мир приобрёл глухие, приглушённые тона.

– Твоё место там, – Матиус указал на кресло в центре салона «Стрижа», опутанное датчиками. – «Око» будет следить за твоим состоянием. Твоя задача – не действовать. Чувствуешь что-то – говори.

Перед самым вылетом Альтаир подошла и вложила ему в руку плоский подъязычный имплант.

–Если «услышишь» ту самую пустоту… слово «Хорус». Только мне.

Шаттл оторвался от пола. В момент перехода в нормальное пространство Джефира накрыло.

Не видение. Звук. Давленный, басовый, бесконечно тоскливый гул, идущий из той точки, куда они летели. Зов потерянного домой.

Он сжал «Сердце Молчания» в кармане и шепнул в имплант:

–Хорус.

Альтаир, наблюдая на планшете, как сенсоры «Ока» зафиксировали синхронный всплеск у Джефира и на карте, холодно кивнула. Эксперимент шёл по плану.

Матиус отдал команды. Телекинетики «Щита» заняли позиции. Мастера «Клинка» растворились. Девушки «Ока» впились взорами в пустоту, но теперь они смотрели не только вовне, но и внутрь, на дрожащие показатели аномалии в центре их круга.

Джефир закрыл глаза. Он был приманкой на крючке. И все эти безупречные воины вокруг – лишь леска, связывающая его с усталым рыбаком на троне.

А в законспирированном отсеке шаттла, куда не было доступа даже Матиусу, Юридика прижалась лбом к холодной обшивке.

–Лети, зерно, – прошептала она. – Лети в Сад. Посмотрим, в тень или в свет ты прорастёшь.

-–

ГЛАВА 6. САД ТЕНЕЙ

СЦЕНА 1: ПРОРОСШЕЕ НАСЛЕДИЕ

Станция «Гамма-7» висела в поясе астероидов не как мёртвый корабль, а как чёрный, прогнивший плод на ветви космоса. Её корпус, некогда полированный титан, теперь был покрыт шершавыми наростами непонятной биоминеральной породы, мерцавшей тусклым, больным сиянием изнутри. Когда шлюз «Стрижа» со скрежетом, будто рвущим плоть, состыковался с аварийным портом, воздух с шипением выровнялся – и на команду обрушилось дыхание Сада.

Оно было тёплым, влажным и густым. Пахло озоном, как после грозы, сырой глиной и… медью. Сладковатым, металлическим привкусом крови на языке. Фонари выхватывали из непроглядной тьмы не коридоры станции, а чащу.

Зрелище заставило даже дисциплинированных бойцов замереть. Инженерные панели, трубопроводы, опорные балки – всё было поглощено, переплетено и преобразовано. Металлические прожилки, похожие на вены, прорастали сквозь мясистые, биолюминесцентные грибы высотой в два человеческих роста, шляпки которых пульсировали мягким фиолетовым светом. Со «стен» свисали светящиеся лианы, тонкие, как нервы, они ритмично сжимались и разжимались, издавая едва слышный шелест. Кое-где из щелей распускались хрустальные «цветы», чьи лепестки тихо позванивали от невидимых вибраций, наполняя воздух фоновым, тревожным гулом.

Это не была заброшка. Это был безумный, живой Сад Теней – эксперимент, вырвавшийся из-под контроля и проросший сквозь скорлупу технологий, воспоминание об Эонитах, заражённое веками изоляции и, возможно, чем-то ещё.

– «Око», полное сканирование. Глубина восприятия на максимум, – скомандовала Альтаир. Её голос, обычно бесцветный, прозвучал резко и чужеродно в этой органической, дышащей тишине.

Девушки-сенсоры синхронно сняли защитные очки. Их глаза загорелись холодным, перламутровым светом Бьякугана. Младшая, та самая с серебристыми волосами, чьё имя было Элис, сразу же вскрикнула, схватившись за виски. Её Бьякуган, настроенный на чтение чётких энергетических паттернов имперских технологий и живых существ, наткнулся на хаос. – Слишком… слишком много слоёв! Энергия… она не течёт, она цветёт и гниёт одновременно! И есть эхо… глубокое, чужое… оно тяжёлое, липкое…

– Конкретику. Координаты источника и угроз, – отрубил Матиус, его рука уже лежала на рукояти тактического пси-усилителя на поясе.

– Впереди, триста метров… центральный реакторный зал. Там ядро аномалии. Но… там же и та тьма. Та, что снаружи. Она уже здесь. На низкой частоте. Я… я не могу её чётко увидеть, она как слепое пятно в моём зрении.

– «Клинок», тактическая разведка вперёд. Серия коротких прыжков, дистанция не более двадцати метров внутри объекта, – отдала приказ Лира своей группе. Её лицо под маской оставалось непроницаемым, но пальцы слегка подрагивали. – «Щит», формируем подвижный периметр. Аномалия – в центре. Ни шага в сторону.

Джефира плотным кольцом окружили телекинетики. Их комбинированные силовые поля создавали ощущение лёгкого, постоянного давления на кожу, будто он шёл в толще плотной воды. Он сжимал в кармане «Сердце Молчания». Камень был не просто тёплым – он вибрировал, отзываясь на что-то вокруг.

Сад реагировал. Когда один из мастеров «Клинка» совершил пробный, ювелирно точный прыжок через зал, чтобы осмотреть развилку, все светящиеся грибы в радиусе десяти метров вспыхнули ослепительно-белым, слепящим светом, а затем разом погасли, оставив в воздухе плавающие зелёные послеобразы. Воздух затрещал от наведённой статики, волосы на руках встали дыбом.

– Любое резкое пространственное искажение вызывает фотонную и электрическую вспышку, – доложила Лира, её голос был ровен, но учащён. – Это не атака. Это… реакция. Как иммунный ответ.

Позже, когда телекинетик «Щита» попытался оттолкнуть от пути свисающую, толстую лиану, та внезапно обвилась вокруг его силового поля с сухим, шипящим звуком. Из её пор брызнула струя едкой, прозрачной жидкости, которая, попав на металлический пол, начала его разъедать с тихим свистом, выделяя едкий дым.

– Целенаправленная агрессия на прямое силовое воздействие, – прокомментировал Корв, его голос был хриплым от напряжения. – Эта экосистема не просто существует. Она учится. Или помнит.

Альтаир всё это фиксировала с холодным, клиническим интересом. «Сад» был не ловушкой в обычном смысле. Он был живой, дышащей проверкой. Испытанием на грубость, на непонимание.