Расколённое сердце: Захватывающий роман о любви

Глава 5

Утро врезалось в сознание резким телефонным звонком, будто отбойный молоток по свежим швам на голове. Я вздрогнул, с трудом отрываясь от подушки. В голове гудело, тело ныло, как после ночной смены на разборе завалов. Сквозь сон мне почудился сладкий запах детских волос и тепло на груди, но реальность была холодной и пустой.

Телефон не унимался. Я с трудом нащупал его на тумбочке.

– Алло? – мой голос прозвучал как скрип ржавой двери.

– Волков! Ты где, чёрт возьми? – в трубке бушевал Шилов. – Мы тебя вчера потеряли! Трубку не брал! Думали, тебя в реанимацию упекли вместе с той женщиной!

Я с трудом соображал, переваривая его слова.

– Я… я в больнице был. Голову зашивали, – пробормотал я, проводя рукой по повязке. Она казалась чужой.

– Ну и как ты? – голос Шилова смягчился, в нём появились нотки беспокойства. – Врачи что сказали? Сотрясение?

– Вроде нет. Просто порезал немного. Голова гудит, но терпимо.

– На больничный уходишь? – прямо спросил Шилов. – Петрович говорит, отлежись, сколько надо.

Мысль о больничном, о том, чтобы завалиться обратно в кровать и выключиться на сутки, была соблазнительной. Но тут же всплыл образ – большие синие глаза, полные доверия, и тихий шёпот: «Ты вернёшься?»

– Нет, – твёрдо сказал я, сам удивляясь своему решению. – Больничный не надо. Но… возьму пару выходных. Отгулов. Мне нужно… кое-что уладить.

В трубке повисло короткое, красноречивое молчание. Шилов явно хотел спросить «что именно», но, слава богу, сдержался. Он знал, что я не из тех, кто любит откровенничать.

– Ладно, – наконец сказал он. – Береги себя, огнеборец. Если что – звони. Ребята все передают привет и выздоравливай.

– Передам им спасибо, – кивнул я, хотя он этого не видел. – И спасибо тебе.

Разговор с Шиловым окончательно вернул меня в реальность. Реальность, в которой мне сегодня предстояло выяснить, что скрывала от меня Вероника.

Я заставил себя встать, побрёл в душ. Холодная вода немного прояснила сознание. Боль понемногу отступала, уступая место тревожной, но ясной решимости.

Оделся в чёрную футболку и джинсы. Посмотрел на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, белая повязка на лбу. Вид, конечно, был ещё тот. Но сейчас было не до эстетики.

Первым делом – больница. Увидеть Алёнку. Убедиться, что с ней всё в порядке. А потом… потом нужно будет найти её бабушку. Мария…Фёдоровна, что ли. От попытки напрячь память голова взорвалась болью.

Она точно должна знать правду.

Дорога до больницы пролетела в нервном раздумье. Руки сами крутили руль, ноги нажимали на педали, а голова была занята только одним – что я скажу, как посмотрю ей в глаза. И вдруг меня осенило: нельзя же приходить с пустыми руками. Я резко свернул на парковку у первого же супермаркета.

В отделе с детскими товарами я чувствовал себя не в своей тарелке. У витрины с игрушками замер перед плюшевым медведем – не таким навороченным, как современные, а простым, уютным, коричневым, с добрыми глазами. Именно таким, каким, мне казалось, должен быть плюшевый друг. Я взял и его, а у кассы нахватал горсть всего – киндер-сюрпризы, шоколадки, яркие леденцы.

Кассирша улыбнулась:

– Дочке? – Я лишь кивнул, сгребая покупки в пакет. Сердце бешено колотилось. Не от страха. От волнения.

В больнице у поста дежурных была уже другая медсестра – Женщина была лет пятидесяти, с жёстким взглядом и плотно сжатыми губами. Взгляд её скользнул по моей повязке, по охапке сладостей и остановился на моём лице с немым вопросом.

– Вам кого? – спросила она сухо.

– Я к Назаровой Алёне, – сказал я, стараясь звучать максимально уверенно. – Вчера её привезли.

– Посещения с одиннадцати до часу, – отрезала она, уже возвращаясь к бумагам. – Приходите в положенное время.

– Да я ненадолго, – начал я. – Просто передать ей, поддержать. Она же одна, ребёнок…

– Правила для всех одни, – её голос не допускал возражений. – К одиннадцати часам.

Тут я решил пойти ва-банк. Поставил пакет с игрушкой на стойку, вытащил оттуда самую большую шоколадку и с обаятельной улыбкой, на которую был способен сейчас, протянул её медсестре.

– Может, всё-таки как-нибудь? Ребёнок-то напугался сильно. Я на пять минут. Она меня ждёт.

Она посмотрела на шоколадку, потом на меня. Что-то в её строгом взгляде дрогнуло. Возможно, она увидела не наглого посетителя, а уставшего, перебинтованного мужчину с искренним беспокойством в глазах.

– Ну… ладно, – она тяжело вздохнула, беря шоколад. – На пять минут. Только тихо и…

Дверь в отделение открылась с лёгким скрипом открылась.

На пороге стояла Мария Фёдоровна. Постаревшая, с ещё более жёстко сжатыми губами, чем раньше. Она не заметила меня, обращаясь к медсестре.

– Здравствуйте, я за Назаровой Алёной. Вот документы, выписка, – она чётко, по-деловому, положила на стойку папку с бумагами. – Лечащий врач разрешил забрать под мою ответственность.

Медсестра, обрадованная сменой темы, тут же оживилась.

– Конечно, конечно. Сейчас её выведут, уже всё готово.

Она что-то сказала в домофон, и через несколько минут из-за двери появилась санитарка, ведя за руку Алёну. Девочка выглядела испуганной, но чистой и переодетой в обычную одежду. Увидев бабушку, она слабо улыбнулась и робко к ней потянулась.

– Бабуль… – тихо сказала она.

– Ой, родная моя, хорошая ты моя! – Мария Фёдоровна прижала её к себе, зарылась лицом в её волосы. Голос её, всегда такой сухой и колючий, неожиданно дрогнул. – Как ты, а? Не сильно испугалась? Всё хорошо теперь, всё…

– Я ничего, – прошептала Алёна, цепляясь за неё.

– Ничего, ничего… Сейчас к тёте Зине поедем, у неё поживём, всё устроим…

Именно в этот момент Алёна подняла глаза и увидела меня. Её лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что у меня перехватило дыхание. Она не крикнула, просто широко-широко улыбнулась, и я не смог сдержать ответной улыбки.

Мария Фёдоровна почувствовала перемену в ребёнке, подняла голову… и замерла. Её лицо побелело, будто она увидела призрак. Все её черты, и без того резкие, заострились ещё сильнее. В глазах вспыхнул не просто испуг, а чистейшей воды ужас и ненависть.

– Ты?! – вырвалось у неё хрипло. – Ты-то откуда здесь взялся?!

Я был готов ко многому, но не к такому тону. Такому, будто я был последним подонком на земле, а не парнем, который когда-то помогал ей сумки до квартиры таскать.

Её враждебность обожгла, и я, сам того не ожидая, пошёл в контратаку. Спокойно, холодно, глядя ей прямо в глаза.

– К дочке приехал, – сказал я твёрдо, подчёркивая каждое слово. – Или мне запрещено?

Глава 6

Тишина, повисшая после моих слов, была густой и звенящей. Даже медсестра замерла, смотря на нас то с испугом, то с любопытством. Мария Фёдоровна стояла, будто парализованная, не в силах вымолвить ни слова. Лишь её пальцы судорожно сжимали плечи внучки.

Первой опомнилась Алёнка. Она робко потянула бабушку за рукав.

– Бабуль, это же папа, – прошептала она. – Он меня вчера спас. Из огня.

Эти слова, казалось, не успокоили, а лишь сильнее разозлили старуху. Она резко выдохнула, и её взгляд, полный немой ярости, просверлил меня насквозь.

– Молчи! – она бросила на меня уничтожающий взгляд. – Что ты ей наговорил? Каких сказок нарассказывал?

Во мне закипела ярость. Горячая, слепая. Я сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила, прикрывая Алёну собой.

– Каких сказок? – переспросил я, вкладывая в интонацию своё возмущение. – Это вы, Мария Фёдоровна, вместе с Вероникой, похоже, все пять лет скрывали от меня правду.

– Какую ещё правду? Она ребёнок и могла напридумывать всё что угодно, – не сдавалась Мария Фёдоровна.

Но я видел её бледное лицо и как она отвела глаза. А для меня это говорило о многом. Когда каждый день рискуешь жизнью, то начинаешь чувствовать людей, их мимику, их телодвижения. А тело никогда не врёт.

– Бабушка, я не вру! Мне мама говорила, – бесстрашно вступилась за меня Алёнка. Её глаза уже блестели, а подбородок затрясся от обиды.

– Давайте, успокоимся, – я отступил, чтобы сбавить обороты. Не хотелось устраивать скандал перед ребёнком. А я их терпеть не могу.

– Я не знаю, о чём с тобой говорить, – она отвернулась, хватая сумку и документы со стойки. – И не хочу знать. У нас нет к тебе никаких вопросов. И никогда не было. Алёна, пошли.

Она резко развернулась, потянув за руку девочку. Та упиралась, оборачиваясь ко мне, и в её глазах читалась настоящая паника.

– Бабуля, нет! Папа! – просила девочка.

– Я сказала, молчи! – Мария Фёдоровна почти тащила её к выходу.

Я не мог этого допустить. Не после вчерашнего. Я перекрыл им путь.

– Стойте. Вы ей сейчас ей руку выдерните. Прекратите!

Мы стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя. Воздух трещал от напряжения.

– Отойди, Артём, – приказала она. – Иначе я вызову охрану. И милицию. И расскажу всё, как есть. Что ты преследуешь нас, врёшь ребёнку.

Её слова били точно в цель. Я был в тупике. Силы были не равны. Она – законная бабушка с документами. Я – никто. Сотрудник охраны уже с интересом смотрел в нашу сторону.

В этот момент Алёна вырвалась из её ослабевшей хватки и бросилась ко мне, обхватив мои ноги.

– Не уходи! – она заплакала, вжимаясь в мои джинсы. – Пожалуйста, не уходи! Я ждала тебя. Мне мама говорила, что ты не придёшь, а ты пришёл. Ты же не плохой. Плохие не спасают людей от пожара.

Сердце разрывалось. Я опустился на колени перед ней, не обращая внимания на окружающих, и обнял её.

– Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, – бормотал я, гладя её по спине. – Я никуда не ухожу. Я просто… поговорю с бабушкой.

Я поднял на Марию Фёдоровну взгляд. В её глазах была яростная, безумная борьба. Страх за дочь? За внучку? Или страх перед правдой, которая вот-вот должна была вырваться наружу?

– Дайте мне пять минут, – тихо, но твёрдо сказал я ей. – Не здесь. Где-нибудь в стороне. Ради неё. – Я кивнул на Алёнку, которая всё ещё плакала у меня на плече.

Мария Фёдоровна смотрела на нас – на меня, стоящего на коленях, и на её внучку, вцепившуюся в меня, как в единственное спасение. Её плечи сгорбились. Она молча кивнула, отвернулась и отошла к окну, давая мне успокоить ребёнка.

Я поднялся с колен, всё ещё прижимая к себе Алёну. Её слёзы медленно стихали, сменяясь прерывистыми всхлипываниями. Я поймал взгляд медсестры – та делала вид, что занята бумагами, но украдкой наблюдала за нами. Охранник у входа тоже не сводил с нас глаз, готовый в любой момент вмешаться.

– Алёнушка, – тихо сказал я девочке, – посиди тут с тётей, хорошо? Я сейчас вернусь.

Медсестра, поняв намёк, кивнула и мягко взяла Алёну за руку.

– Пойдём, солнышко, я тебе конфетку дам, – увела она её к своему посту.

Я медленно подошёл к Марии Фёдоровне, стоявшей у окна и смотрящей в пустоту. Она казалась внезапно постаревшей и сломленной. Говорить нужно было жёстко и прямо. Как на допросе.

– Я не уйду, пока не узнаю всё, – начал я, глядя на её профиль.

Она молчала, поджав губы.

– Алёна моя? – спросил без прелюдий и наводящих вопросов.

Она резко обернулась ко мне, и в её глазах вспыхнула ненадолго притихшая злость.

– Ты бросил её, а теперь ещё смеешь предъявлять какие-то претензии. Скажи спасибо ещё, что ребёнка сохранила. Потому, что я против была. Такие, как ты не заслуживают детской любви. Поматросил и бросил девчонку. Свобода голову вскружила? А она ждала тебя! Месяц, два, шесть… Плакала каждый день! поэтому даже не смей, слышишь, не смей нас в чём-то обвинять! Живи своей жизнью, как и жил до этого. И не пудри мозги девочке. Она ранимая. Ей и так нелегко, а ещё ты тут нарисовался. Дочка у него, видите ли, появилась. Нет у тебя никакой дочки, – торопливо шептала Мария Фёдоровна. А у меня от её слов в голове всё переворачивалось. Ведь я помнил, что было всё совсем не так.

Глава 7. Вероника

Сознание возвращалось ко мне медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Сначала я почувствовала боль – острую, жгучую в горле, ноющую во всём теле. Потом услышала мерный писк аппаратуры и приглушённые голоса за стеной. И наконец, открыла глаза.

Белоснежный потолок. Стеллаж с капельницами. Я в больнице. Память накрыла обрывками: огонь, дым, крик Алёнки… Сердце сжалось от ужаса.

– Алёна… – попыталась я крикнуть, но вместо голоса получился лишь хриплый шёпот.

Я метнулась глазами по палате, ища её, но кроме меня здесь никого не было. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Где она? Жива ли? Или… Нет, лучше не думать.

Я попыталась приподняться, но тело не слушалось, голова закружилась. Пришлось лечь назад, беспомощно глядя в окно. За стеклом был серый больничный двор и кусочек хмурого неба. Таким же серым и безнадёжным было всё внутри. Где моя девочка? Кто с ней?

Дверь в палату скрипнула. Вошла медсестра – молодая, улыбчивая, с градусником в руке.

– О, вы уже проснулись! Ну как самочувствие? – бодро спросила она, подходя ко мне.

Я схватила её за руку, сжала изо всех сил, хотя сил почти не было.

– Девочка… – просипела я, глотая воздух. – Моя дочка… Алёна… Где она?

Медсестра улыбнулась, и от этого стало чуть-чуть легче. Значит, всё не так плохо.

– Не волнуйтесь, с вашей дочкой всё в порядке! Её уже выписали. Бабушка забрала.

От этих слов стало одновременно и легче, и тяжелее. С ней всё хорошо. Она жива, здорова. Но… её забрала мама. А мама… Мама не любила сидеть с Алёнкой. Она вообще её не любила. Во всяком случае у меня было такое ощущение.

– Она… она не испугалась? – спросила я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

– Кто? Дочка? – медсестра померила мне температуру. – Нет, вроде бы ничего. Немного напугана, конечно, но дети, они крепкие. Выздоравливает быстрее нас, взрослых.

Она что-то записала в график, потом посмотрела на меня внимательнее.

– А вам повезло, – сказала она тише. – Вас пожарный вынес без сознания. Говорят, он вас прямо из самого пекла вытащил. Герой.

В груди что-то ёкнуло. Пожарный… Спаситель… Почему-то в голову полезли глупые, отрывчатые воспоминания. Артём… Он тоже хотел стать пожарным… когда-то давно…

Я смахнула навязчивую мысль. Какая разница, кто меня спас. Главное, что Алёна жива.

– Скажите… – снова зашептала я. – Я могу позвонить? Маме? Узнать про дочку?

Медсестра покачала головой с сожалением.

– Телефоны у нас пока нельзя. Вам бы отдыхать, а не волноваться. Всё узнаете, как окрепнете. Держитесь, – она улыбнулась мне ещё раз и вышла из палаты.

Дверь закрылась, и я снова осталась одна со своими страхами. Я закрыла глаза, и перед ними встал образ Алёны – её смех, её доверчивые глаза, её объятия перед сном.

«Мама, а папа когда-нибудь придёт?» – снова и снова звучал в голове её голосок.

И снова – щемящее чувство вины перед ней.

Память, коварная и безжалостная, потянула меня в прошлое, туда, где не было ни дыма, ни боли, ни этого щемящего страха за ребёнка. Туда, где был он.

Мы встретились на городском празднике. Он стоял чуть в стороне от компании своих друзей, высокий, молчаливый, с таким серьёзным взглядом, что мне сразу стало интересно о чём он думает.

Он первым начал разговор. Говорили обо всём на свете, и я, как дурочка, уже к концу вечера понимала – это он. Тот самый.

Помню наш первый раз. У него в дома. Неловко и стремительно. Он потом обнял меня и сказал, разглядывая потолок:

– Вот закончу учёбу, устроюсь, и поженимся. Хорошо?

Вместо ответа прижалась к его плечу и закрыла глаза от счастья. Я верила каждому его слову. Для меня его слово было законом, истиной в последней инстанции. Если Артём сказал – значит, так и будет.

А потом он пришёл и сказал, что уходит служить. По контракту.

– Денег там хороших платят, Ник. Быстро скопим на свою квартиру. Не надо будет по съёмным мыкаться.

Я смотрела на него и не понимала. Зачем? Почему? Мы и так могли всё… медленно, но верно. Мне не нужны были его деньги. Мне нужен был он. Рядом. Каждую ночь. Каждое утро.

Но я была глупой, наивной девочкой, которая боялась показаться назойливой, непонимающей, которая боялась, что он подумает, что я не верю в него. Я проглотила слёзы и кивнула.

– Конечно. я буду ждать.

Я провожала его на вокзале, стараясь не реветь. Он обещал звонить, писать. Первое время так и было.

Редкие, быстрые звонки из части, короткие смски: «Со мной всё хорошо, я тебя люблю».

Я жила этими весточками, засыпала с телефоном в руке, вставала с мыслью о нём. А потом звонки стали реже. Смски – короче. А потом и вовсе прекратились.

Я уже ходила с его ребёнком под сердцем, ещё не зная об этом. Тошнило по утрам, кружилась голова, а я списывала всё на стресс и тоску. А потом тест показал две полоски.

Я сидела на полу в ванной и плакала от страха и счастья.

Первой мыслью было – рассказать Артёму.

Но как? Он не звонит. Не пишет. Я стучалась в его соцсети – он не заходил. Я звонила на его старый номер – он был отключён.

И тогда я пошла к его матери. Может, у него новые контакты? Может, что-то случилось?

Её лицо, когда она открыла дверь, я запомню навсегда. Холодное, отстранённое, без единой морщинки участия.

– Вероника? Ты чего тут? – спросила она, даже не приглашая войти.

– Ирина Витальевна, я не могу найти Артёма. Он не выходит на связь. У меня… у меня важные новости, – я пыталась улыбаться, но губы не слушались.

Она посмотрела на меня свысока, и в её глазах было что-то вроде жалости, но такое ядовитое, такое унизительное.

– А, новости… – протянула она. – Ну, знаешь, детка, он тебе вряд ли обрадуется. У него там, на службе, всё серьёзно сложилось. Девушка у него там… из хорошей семьи. Так что не надо ему мешать. Иди своей дорогой, забудь.

Она захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я стояла перед воротами, обняв себя за живот, и не могла понять, дышать мне или нет.

Девушка. Всё серьёзно. Не надо мешать.

Всё, во что я верила, рухнуло в один миг. Все его слова о любви, о свадьбе, о будущем оказались пылью. Я была для него просто глупой девочкой.

А теперь у него была «серьёзная» жизнь.

Идти к нему, звонить в часть, что-то выяснять, что-то требовать? Унижаться? Нет. Если он разлюбил – значит, и не любил вовсе. Значит, я не та, кто ему нужен. Выпрашивать любви я не умела и не хотела.

Я приняла решение. Рожать. Растить. Забыть. Я не сказала ему ни слова о ребёнке. Это было моей крохотной, горькой местью. Ты променял нас на свою «серьёзную» жизнь? Ну и живи. А мы проживём без тебя.

И словно в насмешку надо мной дверь палаты открылась и вошёл Артём. Только теперь он был больше, шире, мощнее и старше.

– Привет, Вероника! – поздоровался он. – Меня к тебе ненадолго пустили. Как ты?

Глава 8. Вероника

Артём сделал шаг вперёд.

– Как ты? – его голос был низким, заботливым, каким я его помнила. – Что врачи говорят? Дышать не тяжело?

Я лишь молча покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Каждый его вздох, каждый жест был до боли знакомым и в то же время – чужим. Он принадлежал другому времени, другой жизни.

– Я… даже представить не мог, что вчера… в том доме… окажешься ты, – он произнёс это с таким усилием, словно слова обжигали ему губы.

И тут озарение, яркое и болезненное, ударило меня. Вспышка пламени. Сильные руки, выносящие меня из ада. Запах дыма и его дыхательный аппарат.

– Так это… это ты меня…спас, – я прошептала, и мир закружился вокруг.

– Да, – он кивнул, и в его глазах читалось что-то сложное, недосказанное. – И Алёну тоже.

Имя дочери, произнесённое его голосом, заставило моё сердце бешено заколотиться. Он видел её. Говорил с ней. О Господи.

– Она… – я сглотнула ком в горле. – Как она? Ты видел её после пожара?

– Она держалась молодцом, – в его голосе прозвучала тёплая нота, от которой стало одновременно сладко и больно. – Сильная девочка. В… в маму.

Он замолчал, будто собираясь с мыслями.

«Скорее в папу,» – пронеслось в голове. Я точно знала, что никогда не была такой сильной. Алёнка же была терпеливой, взрослой не по годам. И сколько бы я ни пыталась оградить её от мира, и любить за двоих, ей этого всегда было мало. Она любила отца, которого не знала никогда. И иногда мне казалось, что любила даже больше, чем меня.

– Вероника… она… – он запнулся и продолжил. – …где твой муж?

Лёд страха сковал мою грудь. Зачем он спросил про мужа?

– Зачем тебе? – резко спросила я, забыв и про боль в горле, и про дыхание. – Какая тебе разница?

– Просто интересно, – он сделал ещё шаг, и теперь я могла разглядеть усталость в его глазах, новые морщинки у висков. – Дети… они иногда такое выдают… Вчера она…

Он замолчал, и тишина в палате стала напряжённой.

– Что «вчера»? – я прошептала, уже чувствуя, что вопрос будет неприятным.

– Я зашёл к ней в палату, – признался он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. – Проведать. И она назвала меня папой.

Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенело. Ловушка, которую я сама себе расставила все эти годы, захлопнулась.

– Она… она перепутала, – я выдавила, отводя глаза в сторону. – У неё… шок. Ты её спас, вынес из огня. Она…

Я собрала всю свою волю в кулак, чтобы произнести самую чудовищную ложь в своей жизни.

– У неё папа погиб. Геройски. И я… я всегда говорила ей, что её папа – герой. Вот она и решила, что раз ты спас её… что ты… – голос мой прервался.

Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было каменным и каким-то потухшим. Он смотрел на меня, и мне почудилось, что он видит меня насквозь – всю мою ложь, весь мой страх, всю мою боль.

ЗАчем я показывала Алёне его фотографию? Мне просто так хотелось её приободрить, что я достала единственное фото Артёма и показала дочке. Я не думала, что судьба сведёт нас вместе ещё и так скоро. Да и не думала, что Алёна запомнит его внешность, и сможет узнать во взрослом мужчине того молодого парня со смеющимися глазами.

– Ясно, – наконец произнёс он тихо. Слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. – Герой. Погиб. Сочувствую.

Слово «сочувствую» повисло в воздухе, холодное и безжизненное, как надгробная плита. Оно хоронило под собой всё: наше прошлое, его боль, мою ложь. И на мгновение мне показалось, что это сработало. Что он поверил. Что кошмар закончился.

Но потом он усмехнулся. Коротко, беззвучно, скорее гримаса боли, чем улыбка. Он опустил голову, и в его позе читалось такое разочарование, такая усталая горечь, что мне тут же захотелось рассказать правду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.