Нейромост. Когда мужчины и женщины смогут слышать друг друга

У крысят с низким уровнем материнской заботы — противоположная картина: ген был более метилирован («закрыт»), рецепторы к глюкокортикоидам менее эффективны, кортизол после стресса оставался повышенным дольше.

И вот что принципиально: когда крысят с низким уровнем материнской заботы подсаживали к заботливым матерям — эпигенетический профиль менялся. Паттерн метилирования приближался к «заботливому» варианту. Биология отвечала на опыт.

Человеческие исследования подтвердили существование аналогичных механизмов. Обзор Мини (2010), охвативший как животные, так и человеческие данные, показал: у людей, переживших тяжёлое детство, обнаруживаются изменения в метилировании NR3C1 в тех же участках, что у крыс с низким уровнем материнской заботы. «Термостат» стрессовой реакции был перекалиброван — в сторону большей чувствительности и меньшей способности к нормализации.

Что это означает для пары? Человек, выросший в условиях хронического стресса или эмоциональной небезопасности, приносит в отношения нейроэндокринную систему, настроенную иначе. Его или её кортизоловый ответ на стресс — интенсивнее, долгосрочнее, медленнее нормализуется. Конфликт с партнёром физиологически обходится им дороже. Восстановление требует больше времени.

Это не жалоба и не оправдание. Это факт, который требует учёта — и от самого человека, и от партнёра рядом.

Гипоталамус — небольшая структура в основании мозга, дирижирующая стрессовой реакцией через ГГН-ось, — оказывается местом, где биография буквально записывается в физиологию. Это один из наиболее впечатляющих примеров того, что граница между «психологическим» и «биологическим» является условной.

5. Четыре нейронные модели первых семи лет

На основе всего, что мы узнали о ранних нейронных программах, можно выделить четыре ключевые области, в которых мозг формирует рабочие модели — шаблоны того, «как устроен мир близости».

Модель доступности

Первый вопрос, который нейронная система ребёнка задаёт и ищет ответ на протяжении первых лет: «Будет ли кто-то рядом, когда мне плохо?»

Если ответ систематически «да» — нейронная программа безопасности строится на основе доступности. Взрослый человек с такой программой знает — даже не осознавая этого — что в момент боли, стресса, растерянности можно обратиться к другому. Что близость снижает напряжение, а не увеличивает его. Что просьба о помощи безопасна.

Если ответ систематически «нет» или «иногда» — нейронная программа строится на ненадёжности доступности. Взрослый человек с такой программой либо не обращается за помощью вообще (избегающий паттерн), либо обращается с такой интенсивностью, что пугает другого (тревожный паттерн).

Модель предсказуемости

Второй вопрос: «Могу ли я знать, чего ожидать?»

Предсказуемость — не то же самое, что идеальность. Ребёнку не нужен идеальный родитель. Ему нужен достаточно предсказуемый. Тот, чьи реакции можно научиться «читать». Тот, кто злится — но предсказуемо и с восстановлением. Тот, кто устаёт — но остаётся.

Если среда была предсказуемой — нейронная программа позволяет партнёра «читать» без постоянной тревоги: «что он сейчас чувствует, как отреагирует, что это значит?» Если среда была хаотичной — нейронная программа сканирует партнёра непрерывно, ища знаки опасности там, где их нет.

Модель выражения потребностей

Третий вопрос: «Что происходит, когда я показываю, что мне нужно?»

Ответы могут быть очень разными. «Тебя слышат и откликаются». «На тебя злятся». «Тебя игнорируют». «Тебя стыдят». «Это небезопасно».

Именно эта модель во многом определяет то, умеет ли взрослый человек прямо говорить о своих потребностях — или прибегает к косвенным сигналам, требованиям, обиде, молчанию. Потому что прямое выражение потребности нейронально ассоциировано с небезопасным исходом.

Модель конфликта

Четвёртый вопрос: «Что происходит, когда близкие люди не согласны?»

Конфликт — неизбежная часть любых близких отношений. Вопрос не в его наличии, а в том, каким он бывает. Разрушительным или разрешимым. Заканчивающимся восстановлением контакта или — разрывом. Сопровождающимся насилием, страхом — или просто напряжением, за которым следует возвращение к близости.

Ребёнок, наблюдавший конфликты, которые разрешались — который видел, как родители ссорятся, но потом мирятся, — формирует нейронную модель: «конфликт — временное состояние, после него есть восстановление». Ребёнок, наблюдавший конфликты, которые не разрешались или заканчивались страхом, — формирует другую модель: «конфликт — это опасно, это разрушает, это конец».

Именно эта модель объясняет, почему один партнёр в ссоре может продолжать разговор, зная, что потом всё восстановится, а другой — физически не может продолжать, потому что его нейронная система воспринимает продолжение как экзистенциальную угрозу.

6. Что было нельзя чувствовать

Каждая семья имеет неписаные правила относительно эмоций — что можно выражать, что нельзя, что опасно, что стыдно.

В одних семьях нельзя злиться — злость воспринимается как угроза или как неприемлемая потеря контроля. В других нельзя плакать — это слабость. В-третьих нельзя бояться — страх стыдится. В четвёртых нельзя быть слишком радостным — «не загадывай наперёд». В-пятых нельзя говорить о потребностях — «мы же взрослые люди».

Ребёнок, живущий в такой системе, не отказывается от этих эмоций. Эмоции возникают — потому что они биологически неизбежны. Но он учится их прятать — от других и, постепенно, от себя. Это не выбор — это нейронная адаптация. Зоны подавления в латеральной ПФК начинают работать активнее всякий раз, когда возникает «запрещённое» чувство. Со временем это становится автоматическим.

Взрослый человек с такой историей нередко искренне говорит: «я не чувствую злости» или «я никогда не плачу» — и при этом имеет хроническое мышечное напряжение в плечах, или регулярные головные боли, или «беспричинные» вспышки раздражения в ситуациях, никак не связанных с тем, что было подавлено.

Тело хранит то, что разуму разрешено игнорировать.

В паре это создаёт специфическую трудность. Один партнёр ждёт: «скажи мне, что ты чувствуешь». Другой отвечает: «я не знаю, что я чувствую». И это — буквально правда. Алекситимия — трудность с идентификацией и описанием собственных эмоций — является нейронным следствием систематического подавления эмоциональных сигналов. Это не манипуляция и не намеренная закрытость. Это закрытая дверь, за которой никто не оказался в нужное время.

7. Нейронная программа — не приговор, но условие задачи

Здесь важно остановиться и сказать прямо: цель этой главы — не обвинить родителей. И не дать вам новый способ обвинить себя.

Большинство родителей — и ваши, и мои — делали то, что умели. С теми нейронными программами, которые достались им от их родителей. С тем уровнем осознанности, который был им доступен. С тем количеством ресурса, которое оставалось после всего остального.

Понимание механизма — это не поиск виновных. Это поиск точки приложения усилий. Если я знаю, что моя модель конфликта строилась в условиях, где конфликты не разрешались — я могу начать строить новую модель. Медленно. Через опыт. Через разговоры с партнёром, через терапию, через осознанные паузы в момент, когда нейронная программа кричит «беги» или «атакуй».

Ройсман с коллегами (Roisman et al., 2002) — чья работа о «приобретённой безопасной привязанности» упоминалась в предыдущей главе — показали: люди, прошедшие через сложный ранний опыт, но имевшие впоследствии значимые безопасные отношения, функционировали так же, как люди с исходно безопасной привязанностью. Их нейронные программы изменились. Не полностью, не мгновенно — но достаточно.

Это и есть самое важное, что нейробиология может нам сказать здесь: нейронные программы первых семи лет — это мощная отправная точка. Но они не являются конечным пунктом назначения.

8. Когда двое встречаются: столкновение нейронных архивов

Когда два человека вступают в отношения, они приносят с собой не просто свои характеры и ценности. Они приносят два нейронных архива — две коллекции рабочих моделей близости, сформированных в первые годы жизни.

Эти архивы не всегда совпадают. Один человек вырос там, где конфликт был громким, но разрешался быстро. Другой — там, где конфликт замалчивался и накапливался. Один вырос с моделью «потребности можно выражать». Другой — с моделью «потребности опасно показывать». Один вырос с доступным родителем. Другой — с родителем, чья доступность зависела от его настроения.

И вот эти двое пытаются жить вместе. Делать ремонт. Воспитывать детей. Обсуждать деньги. Переживать болезни и потери. Делиться радостями, которые другой не всегда понимает.

Каждое из этих событий активирует нейронные архивы обоих — и нередко создаёт ситуацию, когда в одной комнате встречаются два семилетних ребёнка, которые пытаются справиться с ситуацией лучшими из имеющихся у них инструментов. Но инструменты — семилетних.

Это не делает ситуацию безнадёжной. Это делает её понятной. А понятное — уже не такое непреодолимое.

ПРАКТИКА. Письмо семилетнему себе

Время: 30—45 минут. Делается в одиночестве, в тишине. После — по желанию — короткий разговор с партнёром об одном главном открытии.

Это упражнение — не терапия. Это нейробиологическая разведка. Попытка увидеть, какие именно нейронные программы были записаны в первые годы жизни — и как они продолжают работать сейчас.

Шаг первый: вернитесь.

Закройте глаза на несколько минут. Попробуйте вспомнить себя в возрасте шести-восьми лет. Конкретный образ: вы дома. Вспомните, как выглядела комната. Какой был запах в квартире. Где любили сидеть. Если образ не приходит — просто почувствуйте, то время: школа, двор, ощущение тех лет.

Когда почувствуете, что «попали» в этот возраст — откройте глаза и начинайте писать.

Шаг второй: четыре вопроса.

Напишите ответы на каждый из четырёх вопросов. Не думайте долго — пишите первое, что приходит. Не нужно «красиво» и «правильно». Важна честность.

Первый вопрос: как взрослые в моём доме обращались друг с другом? Как выражали недовольство? Что происходило после конфликта? (Один-два абзаца — конкретная сцена, если помните. Или общее ощущение, если конкретных воспоминаний мало.)

Второй вопрос: что было нельзя чувствовать в моём доме? За что стыдили, осуждали, игнорировали? Или: чего боялся (ась) показывать? Злости? Слабости? Радости? Страха? Потребности в близости?

Третий вопрос: что нужно было сделать, чтобы взрослые были рядом, замечали, откликались? Нужно было хорошо себя вести? Быть незаметным? Болеть? Шуметь? Или просто — ничего не нужно было, они и так были?

Четвёртый вопрос: какое одно убеждение о близких отношениях вы вынесли из того дома — не словами, а ощущением? Что-то вроде: «близость — это опасно», «мужчина всегда уходит», «если я покажу, что мне плохо, станет ещё хуже», «женщина всегда недовольна», «любовь — это когда терпят»?

Шаг третий: письмо.

Напишите несколько строк тому семилетнему ребёнку, которым вы были. Не исправляя прошлое — просто говоря ему что-то важное. Что угодно, что приходит. Может быть — что он справился. Или что он был не виноват. Или что то, что он чувствовал — было настоящим. Или что всё изменится.

Шаг четвёртый: одно открытие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.