- -
- 100%
- +
Трудности:
· в жару молоко скисало за часы — приходилось работать быстрее;
· крестьяне иногда пытались сдать разбавленное молоко — Белоус ввёл штрафы;
· не хватало тары — братья закупили новые вёдра и чаны на последние деньги.
Пошаговый процесс:
1. Отстаивание. Молоко оставляли на 12—24 часа в чанах. Сливки поднимались наверх, образуя толстый слой.
2. Слив сливок. Аккуратно снимали верхний слой черпаками, стараясь не захватить молоко.
3. Созревание. Сливки переливали в отдельные ёмкости и держали при температуре +10—12° C ещё сутки — чтобы они «созрели» и приобрели насыщенный вкус.
4. Взбивание. Сливки заливали в маслобойку — деревянный барабан с лопастями. Вращали ручку, пока масса не начинала густеть.
5. Отделение масла. Когда сливки превращались в масляные зёрна, их сливали через марлю, отжимая лишнюю жидкость (пахту).
6. Промывка. Масло промывали ледяной водой, чтобы удалить остатки пахты и сделать его плотнее.
7. Формирование. Масло выкладывали на стол, разминали руками до однородности, затем прессовали в формы.
8. Засолка. Для долгого хранения добавляли немного соли, тщательно перемешивая.
Первые неудачи:
· масло получалось рыхлым — не хватало опыта в температурном режиме;
· иногда оно горчило — значит, сливки перестояли;
· в жару масло быстро портилось — пришлось выкопать новый погреб с ледяной подстилкой.
Прорыв: Через три месяца Белоус нашёл идеальную пропорцию — выдерживал сливки ровно 18 часов при +11° C. Масло стало выходить плотным, золотистым, с ореховым ароматом.
Сыр решили делать из оставшегося молока (после снятия сливок) и из цельного молока (для более жирных сортов).
Базовый рецепт:
1. Нагрев. Молоко грели в медных котлах до +30—35° C.
2. Закваска. Добавляли сычужный фермент (сначала покупали у аптекаря, потом научились делать сами из телячьих желудков).
3. Свертывание. Через 30—40 минут молоко превращалось в сгусток. Его разрезали длинными ножами на кубики.
4. Отжим. Сгусток перекладывали в марлевые мешки, подвешивали, чтобы стекла сыворотка.
5. Прессование. Мешки клали под деревянный пресс, постепенно увеличивая груз.
6. Соление. Сыр натирали солью или выдерживали в рассоле.
7. Созревание. Головки укладывали в погреб на деревянные полки. Время созревания — от недели до трёх месяцев.
Ошибки на пути:
· сыр получался слишком кислым — не выдерживали температуру;
· иногда он плесневел — не хватало вентиляции в погребе;
· первые партии крошились — не хватало навыка в прессовании.
Открытие: Белоус заметил, что если добавлять в сыр немного сметаны, он становится нежнее. А если выдерживать головки на дубовых досках, появляется приятный древесный аромат. Зимой на Тумарле заготавливали лед. на санях возили к производственному цеху там организовали ледник. Лед был все лето. Стало меньше нарушений технологии.
К 1912 году производство набрало обороты. Белоус и брат: наняли трёх работников; купили новый пресс и медные котлы; выкопали второй погреб с регулируемой температурой.
Тогда же они вступили в кооператив от Сибирского маслопрома. Это дало:
· доступ к рынкам сбыта (Омск, Томск, Кустанай);
· кредиты на расширение;
· консультации специалистов (приезжали агрономы, учили тонкостям сыроварения).
Результаты:
· стали выпускать до 10 пудов масла в неделю (≈ 164 кг);
· освоили три сорта сыра: молодой, выдержанный и с травами;
· открыли точку сбыта в Ливановке — местные могли купить масло и сыр по умеренной цене.
1. Упорство. Белоус не сдался после первых неудач. Он записывал ошибки, экспериментировал, искал способы.
2. Качество. Он жёстко следил за чистотой, свежестью молока и точностью температур.
3. Взаимопомощь. Крестьяне стали не просто поставщиками — они участвовали в процессе, делились наблюдениями.
4. Кооперация. Союз с Сибирским маслопромом дал ресурсы и знания.
· Трое наёмных работников получали стабильную зарплату.
· Доход для крестьян. Люди продавали молоко, а не выливали его из-за нехватки сбыта.
· Гордость. Ливановское масло и сыр стали известны в округе — их хвалили за чистоту вкуса и аромат.
· Надежда. Успех Белоуса показал: даже в тяжёлых условиях можно построить дело, если работать честно и упорно.
Так, из старой маслобойни, проб и ошибок, бессонных ночей и веры в своё дело родилась маленькая империя вкуса — и она кормила Ливановку долгие годы.
А в 1912 году образовали кооператив от Сибирского маслопрома.
Теперь мы вырабатывали до 10 пудов высокосортного масла в неделю.
Что это значило?
· Дети стали ходить в новых сапогах.
· Жена купила ситцевое платье — первое за пять лет.
· В избе появилась керосиновая лампа, а не лучина.
· Мы могли дать ссуду соседу, помочь вдове.
Это был труд, а не милостыня. Это была надежда, а не мечта.
.
Ливановцы, благодаря прогрессивным взглядам (как позже скажут историки), избежали кровавого передела 1917 года. Они поделили землю по справедливости — и не было нужды брать чужое. Они работали — и не просили подачек. Они верили — и потому выжили.
Сегодня, глядя на поля, где колышется рожь, я думаю:
«Не всё измеряется в рублях. Главное — чтобы дети спали сытыми. Чтобы в избе горел свет. Чтобы завтра было лучше, чем вчера».
Однако не все прибывали в Ливановский ранней весной, когда ещё можно было успеть с посевами. Те, кто добирался поздней весной или даже летом, сталкивались с жестокой правдой: время упущено, а значит — впереди голод и разорение.
Некоторые семьи находили выход: снимали у старожилов 1—2 десятины уже засеянной пашни. Но для большинства путь был один — покупать хлеб до следующего урожая. И цена этой покупки оказывалась непомерно высокой.
К осени картина становилась тревожной. Переселенец, оставшийся без хлеба и без значительной части привезённых денег, оказывался на грани выживания. А впереди — зима, самая суровая пора: зимних заработков в округе почти не было; цены на продукты взвинчивались до небес; те, у кого ещё оставались запасы хлеба, нередко пользовались бедственным положением соседей, продавая зерно по завышенным ценам.
Вновь прибывшие постепенно растрачивали последние деньги. Затем наступал следующий этап — продажа скота за полцены. К началу весны хозяйство многих семей оказывалось:
· либо ослабленным, едва держащимся на плаву;
· либо полностью разоренным, без надежды на скорое восстановление.
Хозяева таких хозяйств переживали не только материальный, но и нравственный крах. Силы, с которыми они начинали новую жизнь, таяли, оставляя лишь горькое разочарование.
Не всем удавалось получить законный земельный надел. Самовольцы вынуждены были идти на поклон к местному казахскому населению, арендуя земли на невыгодных условиях. Это ставило их в беззащитное положение, делая лёгкой добычей для эксплуатации.
Так, за фасадом государственных льгот и первых обильных урожаев скрывалась суровая правда переселенческой жизни — борьба за выживание, где победа доставалась лишь самым стойким и изворотливым.
До революции Ливановка входила в состав Коломенской волости. Развитие просвещения в поселении шло постепенно, отражая общие тенденции сельской школы того времени.
1908 год — открытие одноклассной школы. Первые учителя — брат и сестра Арсентий Акимович и Татьяна Акимовна Поддубновы.
1910 год — преобразование в начальное двухклассное училище. Педагогический состав:
· Николай Ширяев;
· Максим Степанович Угнивенко;
· Илларион Авксентьевич Поддубнов.
1912 год — реорганизация в четырёхклассную школу. Старший учитель — Николай Соларев.
· Одноклассные училища (срок обучения — не менее 3 лет):
o русский язык и чистописание;
o арифметика;
o закон Божий.
· Двухклассные училища:
o 1-й класс — 3 года;
o 2-й класс — 2 года.
· Церковно-приходская школа: основной упор на обучение чтению и письму.
Условия были скромными:
· одно помещение площадью 37 м²;
· шестиместные парты;
· поочерёдное обучение: одна группа пишет, другая — учит стоя.
Финансирование:
· зарплата учителей и учебные материалы — за счёт Министерства образования;
· плата за обучение — 50 копеек с ребёнка на содержание школы.
Духовная жизнь и противоречия
1910 год — построена бревенчатая церковь. 1912 год — священник Стефан Алексеевич Владыкин.
Священник не ограничивался богослужением:
· обучал грамоте;
· организовал церковный хор;
· перед праздниками (особенно на Рождество и Пасху) вместе с хором поздравлял жителей.
Однако развитие церковно-школьного дела породило напряжённость. По законам тех лет для нужд прихода и школы выделили 120 десятин земли:
· 99 десятин — для причта;
· 21 десятина — для школ.
Это вызвало недовольство ливановцев:
· земля казалась «отнятой» у общины;
· крестьяне, жившие в саманных домах с земляными полами, не понимали, почему церковь получает столь обширные наделы;
· многие считали, что земля должна идти на нужды крестьянских хозяйств, а не на церковные нужды.
В 1913 году в Ливановской школе обучалось 44 ученика — в основном дети из зажиточных семей. Это отражало общую картину:
· бедные семьи часто не могли позволить себе плату за обучение;
· детям из бедных хозяйств приходилось работать, а не учиться.
В Ливановке, где школа ютилась в просторном церковном помещении, жизнь текла своим чередом — то суровая, то озорная, полная маленьких радостей среди больших забот.
В единственной классной комнате площадью 37 квадратных метров, где стояли шестиместные парты, каждый день разворачивалась привычная картина: одна группа ребят склонялась над прописями, старательно выводя буквы перьями; другая — стояла у стены, шепотом повторяя правила русского языка или таблицу умножения; кто-то, дождавшись своей очереди, торопливо стирал с доски предыдущие примеры, чтобы учитель мог написать новые.
Учитель, будь то Арсентий Акимович или Татьяна Акимовна Поддубнова, ходил между рядами, поправлял наклон пера, шептал подсказки, иногда строго стучал указкой по столу:
— Тише, дети! Кто не слушает — останется без перемены!
На уроках закона Божьего священник Стефан Алексеевич Владыкин рассказывал о святых и чудесах, а потом просил кого-нибудь из учеников пересказать услышанное. Самые бойкие тянули руки, надеясь получить похвалу, а робкие прятались за спины товарищей.
Когда раздавался звон колокола, возвещавший перемену, школа будто взрывалась гамом и топотом. Дети высыпали во двор: девочки сбивались в кучки, прыгали через скакалку или играли в «классики», нарисованные углём на утрамбованной земле; мальчики гоняли тряпичный мяч, устраивали забеги наперегонки или боролись, пока кто-нибудь не свалится в пыль; самые смелые забирались на брёвна, сложенные у строящейся церкви, и кричали оттуда, как с крепостной стены.
Иногда кто-нибудь из ребят приносил гармошку, и тогда все пускались в пляс — неуклюже, зато от души. Учительницы, выглянув в окно, улыбались, но тут же грозно хлопали ставней:
— Довольно! Пора на урок!
К закату, когда жара спадала, на площади у бревенчатой церкви собиралась молодёжь. Девушки в цветастых платках и парни в подпоясанных рубахах водили хороводы, пели частушки, смеялись.
Стефан Алексеевич, хоть и был священником, не гнал их прочь. Иногда даже присоединялся, запевая старинную песню, а его хор подхватывал многоголосием. Особенно шумно бывало перед Рождеством и Пасхой: девушки украшали церковь веточками полыни и рябины; парни помогали нести иконы во время крестного хода; после службы все вместе пили чай с пряниками, делились новостями и смеялись над шутками местного балагура.
Жизнь шла своим чередом: после школы дети бежали помогать родителям — кормить скотину, таскать воду, полоть огород; по субботам вся деревня мыла полы и стирала одежду, а потом сушила её на верёвках между избами; по воскресеньям, после службы, старики сидели на завалинках, обсуждая погоду и цены на зерно, а ребятишки гоняли голубей.
И пусть школа была тесной, а уроки — строгими, пусть дома были саманными, а полы — земляными, в этих маленьких радостях — в смехе на перемене, в плясках у церкви, в пении хора — жила та самая теплота, ради которой стоило просыпаться каждое утро.
Староста прихода Митрофан Липчанский пытался сгладить противоречия, решая вопросы по мере их появления, но напряжение между нуждами общины и церковно-школьными интересами сохранялось.
История школы и церкви в Ливановке начала XX века — это зеркало сельской жизни того времени: постепенное развитие образования при ограниченных ресурсах; переплетение духовного и светского начал; конфликты из-за распределения земли — ключевого ресурса для выживания крестьян.
Несмотря на трудности, школа и церковь оставались центрами просвещения и духовной жизни, формируя основу для будущего развития поселения.
В тот вечер над Ливановкой висело небо — густое, синее, с первой россыпью звёзд. На площади у бревенчатой церкви, ещё пахнущей свежей смолой, собрались парни и девушки. Кто в вышитых рубахах, кто в цветастых платках — все ждали, когда гармонист Иван Ролик растянет меха и позовёт в пляс.
Она стояла у крыльца — Мария, тоненькая, с русой косой до пояса. Смотрела, как парни перешучиваются, как девушки поправляют юбки, и думала: «Опять одни частушки да „кадриль“… Скучно».
Но тут появился Егор — высокий, с озорным блеском в глазах. Он не стал толкаться в толпе, а сразу подошёл к ней:
— Чего одна? Боишься, что без кавалера останешься?
Она фыркнула:
— Не боюсь. Просто жду, когда музыка начнётся. А ты?
— А я тебя ждал.
Гармонь грянула — и площадь ожила.
Гопак до звона в ушах
Егор схватил её за руку:
— Ну, Марьянка, покажем им, как надо!
И они пошли — сначала осторожно, будто пробуя друг друга, а потом всё быстрее, всё жарче. Он — в притоптывании, в резком взмахе руки, она — в кружении, в лёгком пристукивании каблучков. Вокруг хлопали, подбадривали:
— Ой, Егор, ловок! — Марьяна, краса!
Они не видели никого. Только глаза друг друга, только дыхание, сбивающееся от пляса, только музыку, что вела их, как река.
Когда гармонь смолкла, оба стояли, раскрасневшиеся, смеющиеся, с каплями пота на висках. Егор прошептал:
— Пойдём… Туда. За церковь. Там тише.
За храмом, за незаконченной еше оградой, где кончались тропы и начиналась степь, пахло полынью — терпко, горько, пьяняще. Трава была высокой, звёзды — близкими.
Они сели на тёплый ещё камень. Марьяна поправила платок, Егор снял картуз, бросил рядом. Молчали. Только сверчки стрекотали, да где-то вдали лаяла собака.
Потом он взял её руку — осторожно, будто боялся спугнуть. Она не отняла.
— Я тебя ещё весной заметил, — сказал он. — Ты у колодца стояла, воду набирала. А я мимо шёл, так и замер.
— И я тебя видела, — улыбнулась она. — Ты с отцом брёвна возил. Такой серьёзный, будто весь мир на тебе держится.
Он рассмеялся, притянул её ближе.
— Теперь мир — вот он. В твоей руке.
И они поцеловались — впервые, робко, а потом жадно, будто пытались впитать друг друга в себя, запомнить навсегда.
Рассвет подкрался тихо. Полынь поседела от росы, звёзды растаяли. Марьяна зябко повела плечами — Егор тут же накинул ей на плечи свой пиджак.
— Холодно?
— Нет. Просто… страшно.
— Чего?
— Что это сон. Что проснусь — и тебя нет.
Он прижал её к себе:
— Я всегда буду. Даже если село сгорит, даже если все уйдут. Я — с тобой.
Она закрыла глаза. В ушах ещё звучала гармонь, перед глазами мелькали огни вечерки, а в сердце — тепло его рук, запах полыни, вкус первого поцелуя.
Они встречались у колодца, у околицы, за амбаром. Писали друг другу записки — коряво, но от души. Он дарил ей полевые цветы, она вышивала ему носовой платок.
А по вечерам, когда село засыпало, они уходили в степь — туда, где пахла полынь и светили звёзды. Там не было ни забот, ни тяжёлого труда, ни споров о наделах. Там были только они — двое, влюблённые, счастливые, уверенные, что их любовь сильнее любых бурь.
И пусть Ливановка росла трудно, пусть люди уставали, пусть зима грозила голодом — для Марьяны и Егора мир был прост и ясен: утро — с мыслями друг о друге; день — с тайными улыбками при встрече; вечер — с танцами у церкви; ночь — с шепотом в полынных зарослях.
Их любовь не решала проблем села. Но она давала им силу жить. И верить, что всё будет хорошо.
В Ливановке, где церковь становилась сердцем общины, особую роль играл староста. а им быль МитрофанЛипчанский. В его обязанности входило: собирать пожертвования; закупать и продавать свечи, церковную утварь и инвентарь; вести приходно-расходные книги; следить за порядком во время служб — особенно за соблюдением тишины.
Старосты были ключевыми фигурами при строительстве храма: без их организаторских усилий не обходилось ни одно важное дело.
Стефан Алексеевич Владыкин, священник Ливановской церкви, не раз отмечал усердие прихожан. Особенно памятным стал момент приобретения колокола:
«Колоколами жители очень довольны — их звук превзошёл всякие ожидания».
Колокол купили в магазине Оренбургского Михаило-Архангельского Братства. Его звон разносился над степью, созывая людей на службу, отмечая праздники и важные события. Позже, в 1920-х, когда началась борьба с религией, сельчане стали свидетелями попытки разрушить колокол. Несмотря на усилия мужчин, его не удавалось расколоть — настолько прочным он оказался. Этот эпизод остался в памяти старожилов как символ стойкости традиций.
В селе, где большинство крестьян едва умели читать, М. Ф. Сиротенко выделялся как человек образованный. Он: имел небольшую библиотеку; выписывал газеты и журналы; помогал односельчанам составлять договоры, жалобы, письма; делился знаниями по ведению хозяйства; давал советы по лечению людей и животных.
Его дом стал местом, куда шли за советом, за новостью, за надеждой на лучшее понимание мира.
Ливановцы приспосабливались к суровым условиям степи:
· Камыш с озера Тумарлы стал универсальным материалом:
o им крыли крыши;
o изготавливали маты для утепления стен на зиму;
o скосили зелёный камыш на корм скоту.
· Бедняки продолжали строить пластовые землянки — примитивные, но тёплые жилища из земляных пластов.
Эти навыки выживания передавались из поколения в поколение, позволяя селу держаться на плаву даже в самые трудные времена.
Постепенно в общине наметилось расслоение: зажиточные семьи могли нанять работников, запасти зерно, отправить детей в школу; бедняки едва сводили концы с концами, полагаясь на взаимопомощь и случайный заработок.
Но природные катаклизмы уравнивали всех. Особенно тяжёлыми оказались годы:
· 1909 — неурожай, первые признаки голода;
· 1911 — засуха: весна и лето прошли без дождей, почва, иссушенная с осени и промёрзшая зимой, не дала всходов. Урожай почти полностью погиб;
В 1908 году Ливановка оказалась на перекрёстке двух бедствий, словно зажатая между молотом и наковальней:
1. Пандемия «испанки» (вирус H1N1) — незримый убийца, охвативший мир.
2. Токсичное зерно, отравленное долгоносиком (куркулио) и грибками — тихий яд, прятавшийся в земляных ямах.
Оба врага действовали одновременно, усиливая смертность, превращая село в место нескончаемой скорби.
Вирус пришёл негромко — с кашлем, ломотой в костях, жаром. Но уже через день-два человек задыхался, сипел, хватал воздух, как рыба на берегу. Била по молодым и сильным (20—40 лет) — тем, кто пахал, сеял, кормил семьи. Вызывала «цитокиновый шторм»: иммунитет, пытаясь защититься, разрушал собственные лёгкие. Передавалась мгновенно в тесных избах, где жили по 10—12 человек. В одной избе за неделю умирали отец, мать и старший сын. В другой — трое детей, пока мать бегала за травами к Сиротенко. На улице — всё больше закрытых ставен: знак, что внутри — больные.
Священник Стефан Алексеевич Владыкин ходил по домам, читал отходную, помогал хоронить. Он говорил: «Это не кара. Это испытание. Держитесь».
Но люди не знали, как держаться.
Пока «испанка» косила взрослых, токсичное зерно убивало детей и стариков.
1. Зерно хранили в земляных ямах, обмазанных глиной.
2. Долгоносик (куркулио) проникал внутрь, выедал питательные вещества, оставлял испражнения.
3. Грибки размножались в повреждённом зерне, усиливая токсичность.
4. Люди мололи его, пекли хлеб, кормили детей.
5. Токсины вызывали:
o отёки внутренних органов (живот вздувался, как барабан);
o поражение печени и почек;
o нарушение пищеварения (еда не усваивалась);
o ослабление иммунитета — и вот уже «испанка» добивала тех, кто еле держался.
В результате в избе: Ребёнок стонет, дышит с хрипом. Мать в панике даёт ему отвар из шиповника — не помогает. Отец, сам едва живой от гриппа, шепчет: «Это сглаз… Надо к знахарке». А хлеб на столе — серый, с неприятным запахом — всё равно едят. Потому что другого нет.
Утро. Над селом — туман. В воздухе — запах ладана и тления.
День. По улице медленно едут четыре брички с гробами. В каждой — по покойнику. Первая: семья Петровых — отец, мать, двое детей. Вторая: старуха Агафья и её внучка. Третья: трое парней, работавших на сенокосе. Четвёртая: одинокий старик, которого никто не успел похоронить вовремя — теперь везут скопом.
На кладбище уже очередь. Земля рыхлая, кресты стоят тесно. Женщины рыдают, мужчины молча копают новые ямы.
Вечер. В избах горят лампадки. Матери шепчут имена умерших детей. Кто-то бьётся головой о стену. Кто-то просто сидит, уставившись в пустоту.
Над селом — тишина. Не та, что бывает ночью, а другая — тяжёлая, как свинцовая туча. Это тишина горя, которое не выразить словами.
Люди не понимали, что с ними происходит. Для них это были: «кара небесная»; «сглаз»; «простуда»; «голод».
Не знали: о вирусе, который передаётся по воздуху; о токсинах в зерне; о грибках, усиливающих отравление; о том, что отёки — не от голода, а от отравления.