- -
- 100%
- +
– Иванычу Борису вестей-то как, совсем нету от сынка? Сашка – то живой что ли, не отписалси?
Оленька, поначалу раскланиваясь с каждой, шутливо отвечала, что ещё на чернила не заработал, да и с бумагой в стране трудности, но через две недели, не выдержав, по утрам стала вывешивать на двери картонку с надписью «Новостей нет!». И хотя в сообщении не говорилось от кого, и каких, бабульки степенно подходили, кургузыми пальчиками ковыряли буковки, каждый раз перечитывая одни и те же, слова, словно в них можно было обнаружить ещё новый, затаённый смысл, и, покряхтывая, ругая погоду, какой бы ни была, расходились. А потом поползли слухи, одни причудливее других. Вначале утверждали, что видели парня в соседнем районе, якобы торговал галошами. Затем некоторые бабки стали божиться, что Сашка «физкультурником» прописался, так как разглядели его в райцентре на базаре, коротко стриженым и в спортивном костюме. Чуть позже Зубсиниха последним зубом поклялась, крестясь на тучку, будто она с Сашкой лично беседовала, и ей по секрету беглец поведал, что на службу богатую уезжает за границу, и будет главным посланцем старшего посланничего там именоваться. Ездить станет только по рельсам, в лимузинах с плюшевыми креслами и с иностранными попугайками - переводчиками. Разумеется, Зубсинихе никто из сельских не поверил, только похихикали, однако Настенька, выслушав бабку, шёпотом поинтересовалась:
– Екатерина Юрьевна, а где вам Сашка такую прекрасную новость доверил?
Зубсиниха, гордо вскинув крошечную головку на толстой шее, многозначительно хрюкнула, осмотрела девушку своими комариными глазками, повела излишне пышными бёдрами и громко гаркнула:
– Далече, ой, далече девонька. Так далече, что я уже и не вспомню где! – Но, поманив Настеньку пальчиком, шепотком, торжественно добавила: – Он у брательничка свово в городе обретается многоюродного, который рыжий. С ним он к попугайкам собралси, с ним по рельсам в плюше разъезжать будет! Тот при послах в большом чине числится, адмирал-форейтором, но об этом никто знать не должен. Тайна! Государственная! Потому как адмирал, он тоже засекреченный! А чтобы не разоблачили, маскируется! Таксистом подрабатывать.
Настенька, с трудом сдерживая смех, поблагодарила Зубсиниху и, счастливая, поспешила домой. Она верила бабке, верила. Потому что кроме Сашки, никто по всей округе не мог наплести Зубсинихе большей галиматьи, да так заковыристо, что старушка уверовала и донесла до Настеньки главное! Саша жив, насмешничает, значит не так у него там и плохо!
А через месяц Петру Кузьмичу пришла телеграмма в цветном конверте с надписью: « Берегите лес – наше богатство!». Правда, ни в строчках, ни меж, ни рядом, ни около авторства обозначено не было, но все поняли, от кого. Текст скромно информировал: «На фундамент с туфлями заработано!». А через два месяца в следующем послании Сашка сообщал: «Наскрёб на стены и костюм». Третье ждали дольше, до весны, хотя оно особой краткостью не отличалось: «Есть на крышу и галстук, на крыльцо не хватает, мансарды отменяются, подвалы придётся рыть по ночам самому».
Пётр Кузьмич, прочитав, выругался и заявил жене:
– Это! Неужели нельзя без ёрничества, выкрутасов и закидонов. Пусть хоть пять дворцов отстроит, не отдам ему Настеньку. А явится, вместе с галстуком с крыльца в канаву… Это! Представляешь, какую жизнь он ей да и нам устроит? Клоун! Лес от речки отличать перестанем. Мозги наизнанку вывернет, трепло, закидоныч!
Разорвав депешу, он вышвырнул её на улицу. Но Настенька собрала клочки, склеила и часто, засыпая, прятала её под подушкой. Писем Насте Саша не писал. Однажды позвонил и без предисловий заявил:
– Если нужен – дождись, не сможешь – не казнись! И запомни, у меня, кроме тебя никого нет, не было и не будет, пока не узнаю, что замуж вышла!
Сказал и, не ожидая ответа, положил трубку. Настя на Сашкино молчание не обижалась. Понимала, в каком положении оба оказались. Забавно и нелепо получилось. Всё село их женихом и невестой считает, а они ни разу не обнялись. Все только об их свадьбе говорят, а они даже не объяснились. Никаких обязательств друг другу не давали, но как только Саша уехал, Настя и в сельский клуб ходить перестала. А зачем? Лишними сплетнями ранить. Раньше шла, чтобы Сашу увидеть, услышать, новым нарядом, причёской блеснуть, подразнить, присмотреть, на кого он помимо неё поглядывает, кем из местных красавиц интересуется… Вмешаться вовремя… А вскоре поняла: никто ему не нужен кроме Настеньки. Успокоилась, даже ревновать перестала. Да и сама поводов для сомнений не подавала. И сейчас: дом – работа, работа – дом. Настя благодарно ждала. И когда пришла четвёртая телеграмма, она была уверена, что Саша её позовёт. Как? Не задумывалась. Естественно, не как все нормальные люди, обязательно измыслит что–то не от мира сего, но... Он такой. Маэстро по закидонам. И Настя ждала. Хотя сомнения в каждом сне одолевали…
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Когда почтальон вручила Петру Кузьмичу очередное Сашкино сообщение, он брезгливо поморщился, но взял. Долго, слишком аккуратно открывал конверт, медленно, осторожно, точно мину, извлекал небольшой листок. Растерянно, несколько раз перечитал текст. Настя, не выдержав, вырвала у отца телеграмму и замерла над буквами. В предложении было только четыре слова «Увы, банкрот. По-русски нищий! Что нажил, всё распродал за долги».
– Это! Довыпендривался! – процедил сквозь зубы разъярённый отец. – Ушёл голым и вернулся босым! Зато цирк на всё село устроил. Опозорил на всё село девчонку, меня, семью, ославил клоун фигушный. Пусть он только мне на глаза покажется, я ему устрою. Это! Я с него семь шкур спущу, и на крыльцо с туфлями, и на крышу с галстуком хватит. Я его и на рубли, и на доллары, и на колпак дурака с кисточкой…
– Причём тут деньги, папа, причём банкротство! Баба его подцепила, понимаешь, баба, окрутила какая–нибудь вертихвостка городская. Вот и выдумал повод от меня откреститься. Говорила тебе, нельзя одного отпускать в город, нельзя! Всё, сегодня же собираюсь и еду. Я всю родню на ноги поставлю, всю милицию, я его адрес по буковкам разыщу. Я ему всё скажу, а ей все волосёнки…
– Да что ты несёшь! Это! Да какое право, ты не жена, ты кто …Совесть иметь надо, со…
– Да я ему больше чем невеста! Я его у Бога вымолила! Я его каждой слезинкой выплакала, каждой секундочкой выждала, да я…за этот год…я…
От негодования Настя задохнулась. Отец и мать попытались ей снова возразить, но она так сердито опалила их взглядом, что мать безропотно опустила голову, а Пётр Кузьмич потянулся за сигаретами и сердито вымолвил:
– Это! Искать голодрань поедем вместе! Хоть на паперти у церкви, но найдём!
А ночью Настеньке приснился сон. Она шла по тоненькому хрупкому мостику из камыша через реку Еруслан, а за её спиной хохотала Зубсиниха. Её крохотная, с горошину, голова так неестественно дёргалась на огромной бычьей шее, что тучи, сгрудившиеся над Настенькой, боязливо облетали старуху. А сплетница грохотала всё громче и громче, и каждое её слово опускало всё ниже и ниже деревья и смородину в садах сельчан.
– Нет, вы полюбуйтесь, люди добрые, – тыча в сторону мостика, громыхала Зубсиниха, – нашёл из чего мост соорудить. Перила где? Где перильца? А что сулил? Сулил что? Аляксашка–трепач! Терем сказочный, палисад с цветочками, а у самого только на камышову подстилку и хватило совести! Настя, опомнись, пока нормальные парни в селе не перевелись, опомнись! Вернись! Рухнет евона сооружения. Рухнет! Сгорит от солнца! Вернись! Не упрямься! Одумайся!
И точно. Едва Зубсиниха проорала последнюю фразу, мосточек зашатался, камыш затрещал и вспыхнул, обожжённый Настенькиными слезами. Девушка не успела и руками взмахнуть, как оказалась в воде.
– Да я же плавать не умею, я же утону, за что?– Успела подумать Настенька, всё глубже и глубже опускаясь в воду. И вдруг увидела на другом берегу Сашу в потрёпанном спортивном костюме. Зубсиниха хохотала, тыча в него коричневым сучковатым пальцем, а Саша, не обращая на неё внимания, подбежал к берегу и, улыбаясь, кинул Настеньке обручальное кольцо. – Глупый, – подумала Настенька, совсем глупенький, такой красивый и такой несмышлёный. Сашенька, кольцо тяжёлое, оно раньше меня потонет!
Но кольцо не опустилось на дно, оно крылом подхватило Настеньку и, поднимая всё выше и выше над рекой, перенесло девушку к парню.
– Настя, я…я должен тебе признаться, у меня, там…
Настя проснулась. Взглянув на часы и чемодан, одиноко прикорнувший у кровати, кинулась торопливо одеваться. Она опаздывала к автобусу, что уезжал в город. Отец, уже одетый, сидел на крыльце и, тоскливо разглядывая счастливое солнце, курил. Будить дочь он даже не собирался.
А весна в этот год село преобразила. Как на свадьбу собирала. Дома, заборы, даже чёрные печные трубы отмыла долгими упругими ливнями. Сады укутала лилейным покрывалом, поля покрыла изумрудным плюшем, лес лимонно -малахитовым бархатом, а землю устелила янтарным ковром из прошлогодних листьев. Весна так тщательно отмыла небо тучами, что, казалось, протяни руку, и вот они звёздочки, весёлые, добрые, яркие, счастливые, так и просятся в руки, расплескивая вокруг себя тепло и нежность. Весна в этот год село преобразила!
Когда Пётр Кузьмич и Настя подошли к остановке, последним из подъехавшего из города автобуса понуро выбрался Саша. Был одет явно не по сезону, в те же, только рваные, рубашку и джинсы, в которых уезжал летом. А башмаки… На такие и слов жалко описывать. Ничего, ни шнурков, ни половины пуговиц на рубашке, ни кармана на разодранных джинсах, даже лёгкого пакетика при нём не было. Правда выбрит был тщательно и подстрижен не за алтын.
– Вернулся, босота, – процедил сквозь зубы Пётр Кузьмич, – и как земля таких олухов терпит. Вулканом залить мало!
Не лучшими были эпитеты в Сашкину сторону и от стоящих на остановке сельчан. Он ссутулился, но увидев Настю, потупился, поеживаясь, словно от холода, отвернулся, махнул рукой и уныло побрёл к дому. Настенька шагнула вслед за ним и замерла. Саша резко развернулся и возвратился к девушке.
– Уезжаешь? – кивнув на чемодан и сумки, спросил так тихо, что только Настенька сердцем расслышала его слова. – Из-за меня? От стыда подальше?
Настенька покачала головой.
– Сашенька, я за тобой собралась! Искать в городе.
– Но я, же убогий банкрот?! В чём уехал, в том приехал, Настенька! У меня долгов больше чем сорняков в поле!
– Ерунда!
– Ты посмотри, Настенька, надо мною всё село хохочет, а потом изгаляться начнёт годами... А Зубсиниха сейчас лезгинку закатит от радости или треснет от счастья… Одумайся! Иди домой! Забудь меня!
– Пусть лопается. Больше я тебя одного не оставлю!
Саша развёл руками, покосился на часы с треснутым стеклом, отвернулся от девушки и побрёл, прихрамывая, к родительскому дому. Но Настенька догнала, взяла под руку.
– Пойдём вместе! Хватит по одному маяться…Мне, без тебя, нет жизни, нет! И не будет! Люблю тебя! Ты там, в городе, за долгами бегал, а я здесь, да каждый день бездной казался!
Сашка остановился. Медленно оглядел столпивших у автобуса сельчан, словно пытаясь понять, о чём они думают, надсмехаясь.
– Бездной говоришь, за долгами бегал… И я люблю тебя!– снова еле слышно прошептал Саша. И громче добавил.– А не станешь, потом, жалеть да укорять голодранца?
– Ни словом, ни взглядом, ни вздохом! Ты сделал, что мог, я понимаю. Не получилось одному. Бывает. Вместе получится!
– А родители? Они тебе такое устроят!
– Они родные, они поймут!
Саша кивнул. Пошарив в драном кармане, достал алую бархатную коробочку, раскрыл.
– Если не сможешь разлюбить – прими от нищего!
Настенька взяла коробочку и обомлела. В ложе карминного бархатного цветка блестело обручальное кольцо обрамлённое россыпью крупных бриллиантов. Изумлённая Настя долго выдохнуть не могла, любуясь красотой камней, затем взглянула на сельчан, саркастически наблюдавших за ними, на пустой автобус, на растерянного отца. Достала кольцо, гордо подняла его над головой, словно разглядывая под солнцем, и медленно надела на правую руку. И над селом нависла такая тишина, что стало слышно, как у Зубсинихи потрескивают крашенные волосы, а над автобусом всхлипывают радостные тучки и весело перезваниваются солнечные лучики, разливая над дорогой радуницу. Кто-то из сельчан захлопал, понимая, что происходит. Кто-то крикнул:
– Саша, а по-людски нельзя? Без закидонов, торжественно!
А Саша извлёк из изорванного кармана серебристый телефончик, нажал кнопочку, и на дороге показался кортеж из машин вишнёвого цвета, разукрашенных красными, алыми и рубиновыми шариками и ленточками. На двух пикапах сидели музыканты в карминных костюмах, играли и пели:
Хочешь, я с тобой себя найду
У порога с бархатной сиренью
Или на отлогом берегу,
Где сползают в тину акварели?
Но ты, выдохнув «Привет! Привет!» –
Торопливо убегаешь мимо.
Только шепчет мне: «Дождись!» – калина,
Вишня вторит: «Не спеши» – в ответ!
Хочешь, я с тобой тебя найду
По следам измученной метели,
У костра, в тайге, в горах, на льду,
Даже в нотах сломанной свирели…
А ты снова, выдохнув: «Привет!» –
Отмахнулась и проходишь мимо.
Только шепчет мне: «Не верь!» – калина,
Вишня: « Не горюй!» – твердит в ответ!
Хочешь, нас верну в забытый храм,
Отмолю у прошлого дождями,
Крылья возвращу слепым ветрам
И укрою небо лебедями.
А ты снова, выдохнув: «Привет!» –
Улыбнулась, но проходишь мимо.
«Ты дождись!» – шумит листвой калина,
Вишня: «Она ждёт тебя!» – в ответ!
Хочешь, я на солнце напишу!
Без твоей любви себя не стою!
А взамен судьбу нам попрошу –
Где ты Сердцем будешь, я Душою!
Знаю, снова вымолвишь: «Привет!» –
Но не торопись как прежде – мимо…
Нас обнимет верная калина,
Слышишь вишня нам поёт в ответ:
«Ничего вам больше не скажу,
Радости своей уже не скрою!
Лишь одну Судьбу двоим прошу –
Где ты Сердцем будешь,
Он Душою!»
Над первой машиной, самой красивой, в ореоле обручальных колец золотом поблёскивал огромный ключ, разрисованный лилиями.
– А я ведь Настенька за тобой приехал, а это друзья и сваты, и ключ от квартиры, где жить будем. Конечно, можно было бы и парусник сюда пригнать, но в степи ковыль мелкий. Дороги сухие. Долго добираться пришлось бы! Не плачь! Ну, что ты? Не плачь! Обещаю! Это мой последний розыгрыш! Последний! Честное слово!
*В широком смысле, мансарда это любое помещение, устроенное под высокой кровлей
ПЯТНИЧНЫЙ ХАМ
ОБИДА ХАМА
Витька Политаев – хам. Правда, только по пятницам. В этот день он ходит по деревне – дерзит, но усмехается. В глаза не глядит, словно и нет никого рядом. Если кто-то из мужиков подойдет, с какой просьбой к Витьке, он с улыбкой выслушает, а затем заявит, как ёжика за пазуху засунет:
– А ты чё, козла хужее? Только морковкой вертеть способен? Вали со своим огородом подальше…
Если обратится женщина, тоже ответы один «нежнее» другого. Самый нехамский:
– У тя есть мужик для тела, так используй и для дела.
Может припечатать и более дерзко, но это уже непечатно. Хотя смысл всех ответов в одной фразе:
– А, что, хахаль, кроме как под юбкой у тебя шевыряться, ни на что другое не способен? Вот и беги к тому, кто твоим мыслям подъюбочным хозяин.
Терпимо разговаривает только с бригадиром, да и то коротко. Придёт утром в контору, не здороваясь, протянет руку за нарядом. Бригадир, зная Витькины причуды, покопается в стопке разнарядок и, подобрав задание подальше от деревни, так же молча суёт бумажку в Витькину ладонь. Тот
не глядя, запихивает её в карман и, только усевшись в трактор, достаёт и читает. Если, что непонятно, не вылезая из кабины, орёт.
В другие дни Витька – ангел из трактора. Что огород вспахать, что сенца или соломы подкинуть, да хоть на пузе сплясать чечётку! Прибегай ночью, проси днём – пожалуйста! Всегда и с улыбочкой. Причём такса за любые услуги одна – «спасибо».
– Пока один, своего хватает, – отшучивается Виктор, – вот женюсь – деньжата понадобятся, да и пить втихаря зачну, тогда и цены появятся, а пока радуйтесь, что холостой.
Деревенские к Витькиным «изыскам» привыкли быстро, некоторые его даже жалеют. Вот, мол, до чего жизнь довела бедненького, на людей хуже пса кидается, так корёжит беднягу от пережитого.
И действительно, не с пелёнок же Витька хам. Нормальным рос, спокойным вырос. Как все мальчишки, слегка ругался, бывало дрался, даже влюбился перед армией. Да так, что в стихи ударился, сочинял для милой Вики буквально каждый день. Правда, слова в стишках были все одни и те
же, но ведь и в музыке всего семь нот.
Я тебя рисую
сердца кистью,
Красками вселенской глубины
На холсте из первых клейких листьев,
Сотканным мгновеньем тишины!
На ветрах тысячелетних истин,
Верой между капелек огня!
Прорисую лик лазурной искрой,
В всполохах заветного ручья!
Изумрудным взглядом
от галактик,
В звёздном свете Млечного пути!
На холсте в тон ситцевого платья,
Волосы с волною от ладьи.
А глаза признаньем
прорисую!
И веснушки солнечной пыльцой,
Губы первым робким поцелуем
Да весенней нежностью – лицо!
Пусть замрёт Вселенная на вздохе!
Пусть планета остановит бег!
Небо пусть узнает –
звёзды – крохи,
Той Любви, что создал
Человек!
А после школы армия, два года – не один чих. Вика в любви вечной клялась и божилась, а ревела-то как, провожая! Быки на её рёв оборачивались. Да только, видно, во время проводов всю свою любовь вместе со слезами и вылила. Не прошло и трёх месяцев, да стали её замечать то с одним парнем, то с другим. Дальше – больше. Через полгода вышла замуж, через месяц развелась. Потом снова с кем-то сходилась и расходилась, уже без официальных призваний и обязательств, куда-то уезжала, затем возвращалась. Когда Витька вернулся из армии и зашёл к ней домой, Вика была, как всегда, не одна и, увидев бывшего возлюбленного, не удивилась, а, зевнув, попросила:
– Витёк, раз прикончил службу, живой доковылял, подкинь червончик, а то вчерась чуть-чуть посидели, но не рассчитали. Выручи, ещё утро, а уже с похмелуги выворачивает… До ночи не доживу.
С полчаса Витька молча, потрясённый увиденным, побледневшим ковылём смотрел на свою бывшую невесту. На то, как она трясущимися руками пыталась застегнуть пуговки на халате, затем что-то убрать со стола, заваленного грязной посудой, огрызками, окурками и пустыми бутылками. Насмотревшись, Витька заглянул в спальню, где храпел мужик, и закрыл дверь плотнее. Больше в доме никого не было. Потом подошёл к
Вике, поднял на руки, отнёс в зал и положил на диван. Не раздеваясь, лёг на нее.
– Хочешь не червончик, а больше, четвертак или полтинник?
Вика икнула и, закрыв глаза, прошептала:
– Полтяшник. Только давай быстренько, а то мой кобель сейчас проснётся или его дружки нагрянут…
А потом Виктор ушёл далеко за деревню в поле и завыл, дико, не по-человечески. Да так долго и пронзительно, что ветер стих, потрясённый улёгся возле его ног.. Упал Виктор в траву и долго колотил землю, будто она в чём виновата. Вернулся в село только под утро. У Вики в доме горел свет. Виктор видел в открытую дверь, что Вика лежит в спальне, на кровати, где утром храпел мужик. Тот спал прямо за столом, уставленным пустыми бутылками. Виктор поднял сонного за шиворот и выволок во двор. Мужик проснулся, оттолкнул парня, а затем, взревев, схватил лежащий у крыльца топор и кинулся на парня под канонаду собственных воплей.
– Ах ты, гнида, ах падаль, да я из тебя коровью лепёшку заделаю. Да я из тебя, да я таких штабелями в речку…
Виктор увернулся от топора, усмехнулся и ударил. Бил вначале кулаками, затем ногами, стараясь не попадать в лицо. Когда мужик, потеряв сознание, затих, он зашёл в спальню. Сел на краешке кровати и долго вглядывался в сонное лицо Вики. Дрожащей рукой прикоснулся к ее обнаженной груди. Вика сладко потянулась и, улыбаясь, не открывая глаз, зашептала:
– Кеша, Кешенька, ну где ты так долго бродишь, Кешенька…
Одной рукой Вика потянулась к Виктору, а другой сдернула с себя одеяло.
– Какой Кеша! Разуй зенки, курва, сейчас ты у меня узнаешь, как на кешках вешаться…
Вика открыла глаза и, увидев Виктора, пьяно заныла:
– Опять ты! Ну, сколько можно. Я же утром расплатилась. Ну, что ещё надо? Сейчас мой кобель заявится, увидит, прибьёт обоих. Ну, Витька! Даром
ни-ни! Что ты делаешь. Не надо. Ну, Витька! Да ты так ногу вывернешь. Ну не надо! Витька! Ну, Витя. Витенька. Не на… Витюшка… сладкий мой! Ви… Ой! Хорошо! Ой! Ещё!
Утром Вика и её друг Кеша из деревни уехали. А случилось это в пятницу. На следующий день Витька затопил баню и мылся всю ночь. И лишь с рассветом вышел укутанный в простыню, пошептался о чём-то с нарождающимся солнышком, поклонился ему и воротился домой. Правда,
Вика вскоре появилась в селе с новым хахалем, но Виктор к ней больше не подходил, а встречая, отворачивался, тихо постанывая:
– Вот зараза, вот угораздило…
Но с той поры каждую пятницу Витька Политаев хамил всей деревне откровенно и дерзко. И его терпели, а потом привыкли. Подумаешь, один
день в неделю человек обиду хочет высказать. Всё лучше, чем каждый день. А когда не подходишь к парню, так вообще незаметно хамства, более того внешне Виктор привлекателен. Главное в пятницу его обойти. В пятницу ни встретить!
АННУШКА
Если даже очень внимательно приглядываться к Анечке Белозёровой, то можно сделать только один вывод: хороша, да не красавица. Нос курносый, волосы густые, но рыжие, глаза большие и серо-голубые, щёчки пухловатые, и лишь две очаровательные ямочки делают её обворожительной, неповторимой. Длинные ресницы, крылышками мотыльков взметнулись под золотистыми бровями, но белёсы и потому не сразу заметны. А к косметике Анечка совершенно равнодушна. Живёт одна с больной матерью. Школу окончила три года назад. Работает дояркой. Местные парни на неё посматривают, но чтобы подступиться по - серьёзному – такого не было. А недавно, местная блудня Толик Артемьев решил к ней пристать, полапать – не получилось. Она его исцарапала, а потом отделала по лицу крапивой, да так, что горе-ухажёр неделю на улице не показывался. И тогда он отомстил девушке откровенно грязно и подло. По селу поползли слухи, будто Аня от него беременна. А когда Толик попросил ребёнка не оставлять, в ответ и получил по морде крапивой. Сельским бабкам только дай повод. Уже через неделю вся деревня «знала», когда Анечка должна рожать, кого и от кого. Теперь уже девушка старалась реже выходить на улицу, а возвращаясь, плакала, уткнувшись в подушку. А вместе с ней – и её мама. Прижав к груди портрет мужа, она, рыдая, причитала:
– Господи! И куда же ты глядишь, Господи! За что Пашу моего прибрал так не вовремя? И что я тебе плохого сделала, что ты нас так жестоко наказываешь? Заступиться и то некому.
Мамины причитания услышала Анечка.
– Мама, не надо убиваться, давай уедем из села, забудем всё, хорошие доярки везде нужны.
– Куда, доченька, куда? Здесь дом, который твой отец отстроил, здесь его могила. И потом, ты думаешь, мало в других сёлах хамов?