Своя игра по чужим правилам

Глава 21

92-й год на дворе. Мы втроём – Артур, я, Славка – летели в Америку. Окрылённые. Шанс выпал – не упустили, ухватились.

Читатель, наверное, уже устал от наших придыханий насчёт Калифорнии. Подумаешь, скажет иной. Купил билет – и лети. Слышу уже: «Низкопоклонники! Перед Штатами расшаркались!» В этом своя правда есть. Да, мы рвались в эту экзотику. Но не от недостатка патриотизма. Совсем другое.

Мы – продукт Совка. Страна на замке. Для простых – выезд за бугор как прыжок в бездну. Препоны. Барьеры. Кто мог уезжать? Евреи – к своим, по решению ООН. Остальные – невыездные. Спортсмены, артисты, учёные – те выезжали. Но под колпаком КГБ. Характеристики, собеседования в райкомах, унижения. Простые люди, как мы, мечтали лишь об одном: вырваться из-под этой тотальной государственной опеки. Вздохнуть свободно. Увидеть страну, язык которой знаешь. Поговорить там с такими же простыми людьми – без чекиста за спиной.

Вот почему в 92-м, когда случайно подвернулся этот шанс, мы долго не думали. Ухватились. Надо ещё учесть: пять лет учёбы в вузе. Языки – наше всё. Английский – наша профессия. От государства после института – пшик. Распределение нужное не выгорело. Переводчиков в себе не реализовали. Ждать милости сверху? Нет уж. Сами с усами. Решили сами взять быка за рога. На гребне рыночных реформ в новой России – завязаться с американцами. Замутить бизнес. Знания свои применить. Таланты, если есть. Себя найти в другом качестве, под другим соусом.

Никакого низкопоклонства. Никакого антипатриотизма. Бежать не собирались. Просто были молодые. Окрылённые. Верили в свои силы. В возможный успех. Хотели горизонты раздвинуть. Штаты пощупать своими руками. Себя оценить в новых условиях. В этой пресловутой загранице, о которой столько слыхали, но где нога нашей ещё не ступала.

Америка – это же страна бизнеса. Там предприниматель чувствует себя как дома. Нам, начинающим, туда и надо окунуться. Партнёров найти. Сделки обсудить. Увидеть, как там бизнес делается. Идеи прихватить с собой, в Россию.

Нам всё ещё немного за тридцать. Жизнь – сплошные надежды. Свершения. Поездка в Калифорнию виделась нам трамплином. Оттолкнёшься – и на новый уровень вынесет. Если проще – заработаем денег. Себя и близких сделаем независимыми. Счастливыми…

Что из этого вышло – об этом дальше.

Глава 22

Летели долго. Стюардессы, смазливые, энергичные, сновали по проходам с подносами. Пиво баночное, вискарь, водка, потом плавный переход на вина. Тогда на Аэрофлоте с этим строгости не было. Билет – пропуск в бесплатное продолжение аэропортовской "Дьюти-фри". Особенно прочувствовали это, летя в Штаты. До Аляски – там посадка на час, если погода злую шутку с нами не сыгорает, дозаправка – успели выпить и закусить. Не избалованные таким сервисом, мы улыбались по-детски, паузя между заказами новой стопки. Нашу борзоту стюардесса с золотыми кольцами встретила снисходительно. Деревенщина, мол. Но мы наглели. Она начала обходить нас стороной. Мы не заморачивались. Игнорирует одна – зовём другую. Стюардесс хватало. До Аляски успели погонять за выпивкой трёх, а то и четырёх. Потом нам вручили дипломы за полёт над Северным полюсом – такой рекламный ход у Аэрофлота. Угомонились, прикорнули. Очнулись трезвые уже над Анкориджем.

Посадка. Аплодисменты командиру. Встали. Час стоянки. Вышли в зал анкориджского аэропорта. Америка. Всё незнакомое. Крутили головами. Пока заправляли наш Ил-96 – ринулись в бар на свою заправку. Проверить английский на бармене перед Сан-Франциско. Поняли друг друга. Через час – снова в Ил-96. За иллюминатором – Тихий океан. Летели вдоль берега. Чем ближе к цели, тем вода лазурнее. Через несколько часов шасси коснулись взлётно-посадочной полосы Сан-Франциско.

Паспортный контроль. Пограничник сиял:

– Цель? Бизнес? Отдых?

– Отдых, – хором.

Штамп в паспорт. Полгода можно с ним в стране. Мы ещё не знали, что один из нас этим шансом воспользуется. Но об этом позже.

В зоне встречающих – блондинка. Юбка джинсовая, короткая. В руках плакат – наши имена по-английски. Дженифер. Встреча сердечная, хоть и впервые. Объяснила: до рейса на Онтарио из другого аэропорта – вагон времени. Отвезёт в свою фирму. Отдохнём, пообщаемся, время убьём. Потом – в нужный аэропорт. Всё рядом, говорит.

Спустились на парковку. Сплошь иномарки, как пошутил Артур. Погрузились в машину Дженифер. Улицы Сан-Франциско. После слякоти Москвы – жара, солнце, на небе ни облачка. Таким – солнечным – он мне и запомнился.

Повезла нас на свою работу. В Санта-Клару. По пути тыкала пальцем: вон, мол, всемирно известные фирмы. Хай-тек. Мы – в Силиконовой долине. Санта-Клара – её часть. Дженифер загнала машину в подземный паркинг. Лифт поднял нас вверх. Просторный офис. Огромные окна – вид на океан. Глаз не оторвать. Везёт же некоторым. Офис с видом на океан. Мечта идиота. Началось знакомство. Подходили, жали руки. Рады были. Мы не дурака валяли. Здоровались. Спрашивали бойко: бизнес? Торгуете чем? Заказчики? По виду сотрудников – смуглые, японцы наполовину – ясно: импорт японской техники. Сейчас – модемы в ходу. Давали буклеты, рекламу самого скоростного. Мы тогда от хай-тека были далеко. Видимо, вопросы задавали глупые. Хозяева быстро сменили тему. Предложили обед в ресторане. Мы не отказали.

Спустились. Сели в машины. Поехали. Ресторан шикарный. Не знаю, их ли это место или для нас пускали пыль в глаза. Кроме еды – можно было танцевать. Как раз учитель танцев с гарнитурой "свободные руки" собирал круг. Разбирали ковбойский танец. Я глотнул холодного пива, захмелел слегка. Осмелел. Пригласил Дженифер. Она усмехнулась неожиданно, но не отказала. Минут десять мы с ней и другими добровольцами топтались, разучивая незамысловатые па. Пируэты танца с Дикого Запада.

Среди сотрудников – парень. Нил Мантурофф. Приятный, общительный. Визитку дал. Родители – с русскими корнями. Дети беженцев после девятьсот семнадцатого года. Потом мы часто ловили себя на мысли: наших здесь, осевших по разным причинам, немало. Не все, правда, про предков рассказывали. Видимо, причины были. Но об этом дальше.

Лирическое отступление

БАР «ШЕЛЬФ»

Аэропорт имени Теда Стивенса, Анкоридж

Октябрь 1992-го, серое утро, за стеклом косой снег пополам с ледяной крупой

– Пива? Сделаем. Светлое, газированное, лагер? Я понял.

Бармен – мужик лет под шестьдесят, седые патлы стянуты в хвост, на правом запястье старая наколка: «КПЗ-87». Шеврон «Береговая охрана США» на куртке контрастирует с выговором, в котором «гэ» мягкое, будто он вчера сошел с трапа в Одессе.

В баре пусто. За стойкой – трое. По виду наши. Куртки «Columbia», «Канада Гуз» сняты, на коленях, перед глазами – табло с рейсами.

Рейс 173: Москва – Анкоридж – Сан-Франциско.

Дозаправка. Ну и задержка. По метеоусловиям.

– Говорите, в Калифорнию? – бармен вытер стойку. – Бывает. Я сам в семьдесят девятом в Сан-Хосе улетал… через Токио, правда. Только вернулся. Теперь вот тут, – он обвел рукой стойку. – Двадцать третий год пошел.

Первый пассажир, симпатичный татарин, с озорными глазами, покрутил в пальцах салфетку:

– А вы давно здесь?

– В смысле – в Штатах? Да уж… – Бармен хмыкнул. – А вообще – я с Чукотки. Родом. Точнее, из Провидения. Но предки наши тут, на Аляске, ещё при Российско-американской компании корни пустили. В некотором роде – возвращение блудного сына.

Он налил себе чуть-чуть «Белуги» из-под стойки, плеснул в пластиковый стаканчик.

– За встречу. Не возражаете? У меня сегодня смена заканчивается.

Второй пассажир, посветлее, оживился:

– Так вы из тех русских? Здесь же много наших осело.

– Не то слово. – Бармен оперся локтями о стойку. – Только никто про нас не знает. Аляска – она как та пустыня. Снаружи – снег, внутри – легенды. Хотите, расскажу? Пока ваш «Ил» заправляют… или погоду ждут?

– Валяйте, – сказал третий, молодой парень еврейской внешности с курчавой шевелюрой, расстёгивая кожаную куртку. – Всё равно до посадки часа полтора.

Бармен потянул на себя рычаг крана, сощурился куда-то в окно, за которым белая крупа месила серое небо. Налил троим пиво.

– Значит, так. Предки мои по матери – Батурины. Из Тотьмы, вологодские. В одна тыща семьсот девяносто четвёртом году некто Афанасий Батурин, зверобой, нанялся в компанию Шелихова. Добрался до Кадьяка. Там и осел. А в одна тыща восемьсот пятом – страсти начались…

Голос его стал тише, словно он читал заклинание.

– Звали то место Ситка. Ну, вы слышали, поди. Ново-Архангельск.

Пассажиры переглянулись.

– Тлинкиты тогда злые были. Не то чтобы без причины. Наши тоже хороши: промысел отжимали, женщин… сами понимаете. Кровь за кровь.

Бармен сделал глоток.

– Пращур мой, Афанасий, в той резне не участвовал – он на Кадьяке зимовал. А вот брат его, Лука… тот в Ситке плотничал. Крепость строил. И когда тлинкиты ночью пошли на приступ – он, говорят, не с ружьём, а с топором плотницким на стене стоял. И выстоял. Топор тот потом в семье передавали. Пока в тридцатом не изъяли. Ну, в Третьем отделении… – он усмехнулся. – Потом, при коллективизации, уже на Чукотке след простыл.

Кучерявый в кожанке тихо спросил:

– А у вас… документы? Память?

– Память – единственный документ, который не отнимут, – бармен постучал пальцем по виску. – Я ж не учёный, я бармен. Но в восьмидесятые, когда ещё в Анадыре работал, к нам приходили старики. Эскимосы, алеуты. Один дед, Айяну, говорил: «Русские пришли – не как американцы. Те за золотом, а ваши – за пушниной, да так и остались. Своих баб не везли, брали наших. Кровь мешали». У него самого фамилия была… Петров. А лицо – чисто эскимос.

Бармен помолчал.

– Так что тут, на Аляске, мы все немножко родственники. Только забыли, кто кому кум.

Второй пассажир, вдруг спросил:

– А про бои? Говорят, русские крепости брали…

– Брали, – кивнул бармен. – Да не крепости. Слушайте.

Он налил себе ещё немного.

– Есть там одна история про Кускоквим. В одна тыща восемьсот сорок каком-то там году отряд Баранова – нет, не того Александра Андреича, уже его племянника, что ли – пошёл вверх по Юкону. Индейцы коякун заартачились. Наши поставили редут. И вроде мир, а вроде нет. И вот ночь, туман, и индейцы – на вёслах, бесшумно, байдары обшиты кожей…

Он сделал паузу.

– И тут русский караульный, парень лет семнадцати, слышит – плеск. А туман – хоть глаз выколи. Он выстрелил в воздух. Не по ним – вверх. Предупредил. И те ушли. Потом старейшина сказал: «Вы честные. Вы стреляете, чтобы не убить». И мир заключили. Вот вам и боестолкновение.

– А тот парень? – спросил парень с курчавой шевелюрой.

– Тот парень – мой прапрадед. Иван Батурин. – бармен улыбнулся. – Потом он женился на атабаске, крестил её в Марию. И дети пошли. В каждом поколении – Иван. И я – Иван.

Пассажиры притихли.

– Ну а дальше вы знаете, – бармен легко махнул рукой. – Продали Аляску. Кое-кто уехал, кое-кто остался. Мои остались. При царе – русские, при американцах – американцы. Язык забывать начали уже при Кеннеди. Бабушка ещё молилась по-церковнославянски, мать – уже по-английски.

Он взглянул на табло.

– Ваш рейс пока не грузят. Ещё полчаса есть. Хотите, ещё одну историю расскажу?

– Давайте, – сказал лысоватый пассажир, делая глоток «Кока-колы».

– Эта уже не про войну, а про веру.

Бармен достал из-под стойки маленькую иконку – потёртую, медную, с облупившейся эмалью.

– Никола Чудотворец. Нашли в девяносто шестом году, когда ремонт в подвале делали. Старый бар «Золотая Норка» тут, до реконструкции, на этом месте стоял. А до бара – русское подворье. И вот, значит, лежит в земле Николай. Кто спрятал – неизвестно. Может, священник, может, купец. А я взял её сюда. Для души.

Он перекрестился.

– В девяносто восьмом у нас тут инцидент был. Ночью. Молодёжь местная, коренные, напились, вломились. Кричали, что это их земля, русские – колонизаторы, типа мы тут все чужие. Я им говорю: «Ребята, у меня прабабка – ваша». Не поверили. Тогда я им эту иконку показываю: «Это моя бабка крестом благословила. А её бабка была с реки Коюкук. Так что мы с вами одной крови». Они посмотрели, помолчали. Один взял иконку, повертел, вернул. И ушли. С тех пор иногда заходят. Кофе пьют. Не дерутся.

– Икона помогла, – тихо сказал кто-то из троицы.

– Не икона, – покачал головой бармен. – Правда помогла. Когда ты знаешь, кто ты есть, не надо никому ничего доказывать. Ни ружьём, ни топором.

В баре повисла тишина. За окном снегопад усилился, взлётка почти исчезла в белом кипении.

– Послушайте, – вдруг сказал лысоватый пассажир. – А вы не хотите… в Россию? Вернуться?

Бармен пожал плечами.

– А я и не уезжал. Аляска – она и есть Россия. Не по карте – по кости. Вон, гляньте.

Он кивнул на стену за стойкой. Там, под стеклом, висела старая фотография: бородатые мужики в брезентовых робах, на фоне деревянной церкви. Снимок выцвел, но лица читались.

– Это Форт-Росс? – спросил светловолосый парень.

– Нет, это Кадьяк. Тысяча девятьсот шестнадцатый год. Мой дед с братьями. Через год революция, и они уже никогда не увидят родину. Хотя они её и так не видели – для них родина здесь была. Построили, отпахали, защитили. И ушли в землю.

Бармен помолчал.

– А я остался. Рассказываю. Жду таких, как вы.

– Нас? – удивился кучерявый.

– Вас. Русских, которые летят мимо. Которые спрашивают. Которые ещё помнят, что Аляска – это не просто «земля за доллар». Это кровь. И топор. И икона.

Он посмотрел на табло:

– О, задвигалось. Посадка через двадцать минут.

Пассажиры засобирались, застёгивали куртки.

– Спасибо вам, – сказал лысоватый, протягивая руку через стойку. – Как вас зовут хоть?

– Иван, – бармен пожал ладонь крепко, по-русски. – Иван Афанасьевич.

– А фамилия?

Он улыбнулся и покачал головой:

– А фамилию я вам не скажу. Просто не помню я, какая там фамилия у прадеда была по бумагам. А мать – Батурина. И жена – Батурина. И дочь – Батурина. Так и запишем.

Последний пассажир уже вышел из бара, когда бармен вдруг крикнул вдогонку:

– Эй, земляки!

Все трое обернулись.

– В следующий раз, как полетите через Анкоридж, заходите. Пива налью. Или водки. А главное – расскажу, как прадед с медведем гризли дрался. Тоже, знаете, легенда…

Они помахали ему. Бармен остался один.

За окном, пробивая снежную крупу, «Ил-96» начал выруливать на полосу. Иван Афанасьевич достал из-под стойки старую медную иконку, протёр её сухой салфеткой и поставил на полку, рядом с бутылкой «Белуги».

– Ну что, Николай, – сказал он тихо. – Ещё одна смена. Ещё один рейс. Ещё одна память.

Снег валил на Анкоридж.

Где-то там, в трёхстах милях к западу, на старом русском кладбище в Ситке, мокли под ледяным дождём почерневшие кресты.

Но это уже совсем другая история.

Глава 23

Вечером летели из Сан-Франциско в Лос-Анджелес. Артур огорошил так огорошил: оказывается, у него тут нашлись родственники жены. В Анахейме. Рядом с нашим Сан-Фернандино. Совпадение? Родственник перебрался после войны. Из Германии. Через Югославию, Испанию. Жена – тоже русская. Трое взрослых сыновей. Артуру дали в Москве номер. Встретиться, если получится. Передать приветы.

Смотрим в иллюминатор. Ночь. Внизу – бесконечные желтые огни. И голубые пятна как спотовые светильники на кухне только внизу. Бассейны. Калифорния ночью с высоты – сплошные бассейны. Без них никуда – жара. Не выжить.

Мы на ногах уже больше суток. Возбуждение – как наркотик. Но усталость давит. Клюем носом. Широко зеваем. Самолет почти пустой. Встаем, свободно ходим по салону. Стюардесс нет. Дженифер говорила: самолет этот – челнок. Летает туда-обратно. Расписание плотнее не придумаешь. Минимум простоев на земле. Экипажи работают на износ. От того, видимо, в салоне никого из стюардесс. Кроме нас, русских с сумасшедшими, выпученными от усталости глазами.

Объявили посадку. Садимся. Пристёгиваемся. Цель близко. Не верится. Всё-таки главное в жизни – цель. И бить, если цель стоит того, в одну точку. И лучше бить трезвым, а не по пьяне…

Выходим по трапу. Бетонка. Идём пешком с ручной кладью. Здание аэропорта – Онтарио. По виду глубокая провинция. Не Сан-Франциско. Внутри – транспортёр с нашими сумками крутится. Кроме нас – почти никого. Чартер для троих любимых? Позже Элен пояснит: на неделе поздний рейс почти пустой. В пятницу – набит до отказа.

В аэропорту – знакомые всё лица. Американцы. Цветы. Шары с гелием. Надписи на английском в нашу честь. Каждого сажают в машину назначенного куратора. Я – в джип к седому Полу. По дороге узнаю: Пол – юрист в мэрии. Пустит меня в комнату сына. Сын – студент. Сейчас в отъезде.

Но сначала все приезжаем к Элен. Открываем шампанское. За здоровье. За перелёт. Фотографируемся для истории. Мы – как выжатые лимоны. Валимся с ног. Бессонные сутки. Какой ни будь выносливым – срубишься. Ресурс имеет границы. Каждый из нас дошёл до точки. Ещё шаг – и лично я за себя не отвечаю. Элен командует:

– Шабаш! Все разговоры – завтра. Программу смотреть и обсуждать тоже завтра.

Как ни интересно взглянуть хоть одним глазком на программу – усталость победила. Завтра. Сейчас – лягу. Или рухну. Пол завёл джип. Рванули по ночным улицам. Артур остался у Элен. Славку – Рич с Джанет забрали.

Приехали к Полу. Быстро под душ. Лёг. Думал – провалюсь. Как бы не так! Часа три ворочался. Не мог уснуть. Вставал. В окно смотрел. Вещи разбирал. Книжку достал – читал. Не спится. Разница во времени: девять часов. У них тут ночь, у нас там – день. Внутренние часы не обманешь. Кое-как заснул. Сон – поверхностный, как будто притворялся, что сплю. Через пару дней стрелки сами перевелись. Впереди две недели. Интересного. Незабываемого. Но сейчас – спать. Об этом дальше.

Лирическое отступление

БАЗА-ПРИЗРАК. НОРТОН, 1992-Й

Рассказ о том, что осталось от былого могущества,

услышанный на холмах Сан-Фернандино

Тот октябрьский день 1992 года выдался на редкость ясным. Даже для Калифорнии, где с этим, в общем-то, всегда порядок. Мы – Артур, Славка и я – сидели в старом пикапе Рафаэля, мексиканца, и тряслись по серпантину вверх, в сторону холмов над Сан-Фернандино. Рафаэль говорил без умолку, перескакивая с испанского на английский и обратно, но мы не вслушивались. Мы смотрели в окно.

– Мистер Аллан, он хороший человек, – Рафаэль ткнул пальцем в лобовое стекло. – Старый солдат. Корея. Он много знает. Вы должны с ним поговорить. Он видел всю эту историю с базой.

– С какой базой? – спросил Славка, который всё ещё не мог привыкнуть, что здесь, в Америке, можно вот так запросто поехать к незнакомому человеку в гости.

– Нортон, – Рафаэль произнес это слово с уважением, как произносят имена усопших родственников. – Военно-воздушная база Нортон. Раньше здесь всё гудело. А теперь… – он махнул рукой. – Сам увидишь.

Мы поднимались всё выше. Город оставался внизу, распластанный, как карта. Сан-Фернандино не произвел на нас впечатления – обычный американский райцентр, каких мы насмотрелись уже достаточно за эту неделю. Заправочные станции, мотели с неоновыми вывесками, магазинчики, парковки. Но Рафаэль сказал, что раньше здесь было иначе.

– Раньше здесь были люди, – сказал он, паркуя пикап у невысокого белого заборчика. – Много людей. Военные, их жены, дети. Все ходили в эти магазины, в эти бары. А теперь… – он опять махнул рукой. – Приехали.

Мистер Аллан ждал нас на веранде. Высокий, сухой старик в клетчатой рубашке и выцветших джинсах, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что казалось, будто по нему прошлись плугом. Он курил трубку и смотрел куда-то вдаль, поверх наших голов. Мы поздоровались, Рафаэль перевел пару фраз, и старик кивнул:

– Садитесь. Чай будете? У меня хороший чай, "Липтон". Или кофе?

Мы устроились на деревянных креслах-качалках, которые, кажется, помнили ещё пятидесятые. Перед нами открывалась панорама – долина, город, а дальше, у самого горизонта, то, ради чего мы сюда приехали.

Нортон.

– Ну, смотрите, – сказал мистер Аллан, попыхивая трубкой. – Вот она, слава Америки. Теперь уже бывшая.

То, что мы увидели, сложно было назвать военной базой. Скорее – музей под открытым небом, законсервированный наспех и брошенный на произвол судьбы. Несколько взлётно-посадочных полос, уходящих в перспективу, бетонные плиты, кое-где потрескавшиеся, с пробивающейся сквозь них травой. Огромные ангары – такие огромные, что в них, наверное, можно было спрятать целый завод, – стояли с приоткрытыми воротами, из темноты которых не доносилось ни звука. Ржавеющая сетка-рабица в три, а где и в четыре метра высотой, местами поваленная, местами ещё державшаяся на бетонных столбах. Несколько рядов колючей проволоки поверху – сейчас уже никем не охраняемой, бесполезной.

И самолёты.

Два гиганта, военно-транспортные, застыли на дальнем конце полосы, как доисторические ящеры, застигнутые ледниковым периодом. Огромные, серые, с задранными носами и опущенными хвостовыми аппарелями. Они стояли неподвижно уже так долго, что вокруг колёс шасси нарос кустарник.

– С-141, – сказал мистер Аллан, перехватив мой взгляд. – «Старлифтер». Рабочая лошадка. Сколько их через меня прошло… Я тут с пятьдесят третьего. Сначала механиком, потом инженером, потом начальником смены. Видел, как они летали. Видел, как перестали.

Он надолго замолчал. Мы тоже молчали, разглядывая эту картину запустения.

– Расскажите, – попросил Артур. – Как это было?

Мистер Аллан выпустил клуб дыма, прищурился на солнце.

– Как было? Хорошо было. Долго хорошо было. Вы посмотрите вниз, на город. Видите эти улицы, эти дома? Всё это построили для базы и вокруг базы. Отель «Холидей Инн» – для офицеров, приезжающих в командировку. Мотель «Скайвью» – для сержантов, которые не хотели жить в казарме. Бары на Милл-стрит – для всех, кому надо было оторваться после дежурства. Магазинчики, прачечные, химчистки, закусочные. Всё это кормилось с базы.

Он затянулся.

– В сорок втором здесь начали строить. Пустыня была, понимаете? Голая пустыня, кустарник, койоты бегали. А через год – уже город. Армейский аэродром Сан-Фернандино, потом база ВВС, потом Нортон. В честь капитана Нортона назвали, местного парня, погибшего во Франции в сорок четвёртом. Я его не застал, но портрет в офицерском клубе висел. Красивый молодой человек. Двадцать три года.

– А что тут делали? – спросил я. – Какая была задача?

– Всё, – коротко ответил мистер Аллан. – В прямом смысле – всё. Война началась – здесь ремонтировали самолёты для Тихого океана. «Летающие крепости», «Мустанги», «Лайтнинги». Потом Корея – здесь готовили технику, перегоняли машины. Потом холодная война началась по-настоящему.

Он оживился, словно воспоминания грели его лучше калифорнийского солнца.

– В пятидесятых здесь поставили SAGE. Это система такая, компьютерная, для ПВО. Огромный вычислительный центр, под землёй, с бетонными стенами метровой толщины. Следили за всем небом от Сан-Диего до границы с Орегоном. Если бы русские бомберы полетели, мы бы их увидели первыми. Потом ракеты пошли. «Атласы», «Титаны». Мы их обслуживали, ремонтировали, хранили. В шестидесятых здесь было тринадцать тысяч человек. Тринадцать тысяч! Военных и гражданских. Плюс семьи – ещё тысяч десять. Представляете?

Мы представляли. Глядя на пустые ангары и молчащие полосы, представить это было трудно, но мы старались.

– А потом Вьетнам, – продолжал старик. – В шестьдесят шестом базу передали в Военно-транспортное командование. И пошло-поехало. С-141, потом С-141Б, потом С-141С. Гоняли через Тихий океан без остановки. Раненых вывозили, грузы доставляли, технику. У нас здесь была самая большая ремонтная база на западном побережье. Любой самолёт, от истребителя до стратегического бомбера, мог прилететь к нам на техобслуживание. И прилетали. «Фантомы», «Тандерчифы», «Херкулесы». Гул стоял такой, что стёкла дрожали.

Он замолчал, словно прислушиваясь к тому самому гулу. Но было тихо. Только ветер шуршал сухой травой на склоне.

– А потом пришёл Горбачёв, – сказал мистер Аллан неожиданно зло. – И ваша перестройка.