Бажаник. Семь сфер. Книга IX. Интерес к жизни
- -
- 100%
- +
— А где его взять? В райцентр ехать? Это далеко.
— Есть вариант. Сейчас развивается телемедицина — консультации по видеосвязи. У нас в Ольховке пока нет интернета, но Михаил обещал помочь. Он может консультировать вас по телефону. А раз в месяц — приезжать лично. Я договорюсь.
— Это было бы хорошо, — сказал Егор. — А то я всё сам да сам. Иногда так хочется, чтобы кто-то умный сказал: «Всё правильно, Егор. Ты молодец».
— Вы молодец, — сказал я. — И я вам это говорю. Официально. Как фельдшер.
— И я говорю, — поддержала Алиса. — Как художница.
— И пчёлы говорят, — добавил я. — Вы же их слышите?
— Слышу, — улыбнулся Егор. — Они жужжат. Это у них разговор такой.
— Вот видите. Вы не один.
Когда Егор ушёл, я сел за стол и посмотрел на свои записи. На столе лежал лист с памяткой — первой версией Программы долголетия. Алиса подошла и встала рядом, заглядывая через плечо.
— Получилось, — сказала она.
— Начало, — поправил я. — Только начало.
— Ты сомневаешься?
— Сомневаюсь. А если проверка закроет нас? Если они скажут, что мы шарлатаны?
— Они не скажут. Потому что мы не шарлатаны. Мы помогаем людям. И у нас есть результаты.
— А если они не захотят смотреть на результаты?
— Тогда мы будем бороться. Как всегда.
Я смотрел на неё и думал о том, что она права. Мы всегда боролись. С Хранителями Граней, с Раху, с Вритрой. И теперь мы будем бороться с бюрократией. Потому что это тоже битва. Не за мир, не за вселенную. За право помогать людям.
«Врач должен быть не просто специалистом, — писал терапевт и кардиолог Бернард Лаун. — Врач должен быть доверенным лицом пациента. Тем, кому пациент может рассказать то, что не расскажет никому». Чтобы такое доверие возникло, нужны годы. Нужен постоянный контакт. Нужно, чтобы врач знал пациента не только по анализам, но и по жизни. В современной медицине это почти невозможно. Пациент приходит к врачу на пятнадцать минут. Врач назначает стандартное лечение и идёт дальше. А пожилому человеку нужно другое. Ему нужно, чтобы его помнили. Чтобы его слушали. Чтобы ему говорили: «Вы молодец».
«Слушание — это самая редкая форма внимания, — писала Симона Вейль. — И, возможно, самая целительная». Я старался слушать каждого пациента. Но я понимал, что один в поле не воин. Нужна система. И я начал её создавать.
Я взял лист бумаги и нарисовал дерево. Корнями которого были семь сфер. А ветвями — рекомендации.
Корень — Муладхара: движение (ходьба, танцы), связь с землёй, заземление.
Ствол — Свадхистхана: эмоции, радость, общение, творчество.
Солнечное сплетение — Манипура: воля, самодисциплина, выполнение программы.
Сердце — Анахата: любовь, прощение, принятие себя и других.
Горло — Вишудха: выражение чувств, общение с врачом, рассказ о своих проблемах.
Третий глаз — Аджна: интуиция, самопознание, визуализация здоровья.
Корона — Сахасрара: связь с высшим, вера, смысл жизни.
— Это будет наша программа, — сказал я. — «Программа долголетия». Будем давать её каждому пациенту старше шестидесяти. Как памятку. Как напоминание. Как поддержку.
— И картинки, — добавила Алиса. — Картинки важны. Не все хотят читать. Но все могут и хотят смотреть.
— «Искусство — это язык, понятный всем», — процитировал я.
— Кто это?
— Не помню. Может быть, Леонардо. А может быть, ты.
Она улыбнулась и продолжила рисовать. Я смотрел, как её рука, уверенная и точная, выводит линии на бумаге. Как она превращает простой лист в произведение искусства. Как она вкладывает в каждую линию свою душу. И я подумал о том, что мы делаем одно дело. Она — через рисунки. Я — через слова. И вместе — через любовь.
Вечером, когда программа была готова, мы сидели на крыльце и смотрели на закат. Мартовский вечер был прохладным, но в воздухе уже пахло весной — талой водой, влажной землёй, пробуждающейся жизнью. Алиса прижалась ко мне, и я чувствовал, как её золотой огонёк пульсирует в такт моему сердцу.
— Знаешь, — сказала она, — это, наверное, самое важное, что мы сделали. Не битвы с демонами. Не спасение миров. А вот это. Программа долголетия. Памятка для пожилых. То, что поможет им жить лучше.
— Потому что это адресно, — ответил я. — Мы не спасаем человечество абстрактно. Мы помогаем конкретному человеку. Деду Егору. Анне Степановне. Каждому, кто придёт.
— «Спасение мира — в спасении каждого», — процитировала она.
— Кто это?
— Не знаю. Может быть, Франкл. Может быть, бабушка.
— Скорее, бабушка. Она часто говорила: «Если ты помог одному человеку — ты уже прожил день не зря».
— Ты помог многим. И поможешь ещё.
— Мы поможем, — поправил я. — Вместе.
Она взяла меня за руку, и мы сидели молча, глядя, как солнце садится за яблоневый сад. А где-то на краю деревни дед Егор, пчеловод, впервые за много лет включил старую гармошку и попробовал сыграть вальс. И пчёлы, спавшие в ульях, зажужжали в такт.
Я смотрел на закат и думал о том, что мы на правильном пути. Не потому, что я чувствовал это внутренне. Потому что я видел результаты. Егор начал ходить. Его аура стала светлее. Его Анахата, зелёная сфера сердца, начала открываться. Он начал улыбаться. Он начал жить.
«Старость — не закат, — думал я. — Это время, когда солнце светит иначе: мягче, глубже, мудрее. Нужно только не закрывать глаза».
Я закрыл глаза и почувствовал, как семь сфер внутри меня пульсируют в унисон с сердцем Алисы. Завтра будет новый день. Придут новые пациенты. Придёт проверка. Но мы будем готовы. Потому что мы не одни. И потому что мы любим.
Глава 2. Энергия радости
Апрель в Ольховке был временем, когда земля окончательно просыпалась. Яблоневый сад оделся в белую пену, и пчёлы деда Егора гудели над цветами так громко, что этот гул был слышен даже в доме. Алиса поставила мольберт прямо под дубом и рисовала цветущие ветви, а я сидел на крыльце и смотрел на неё. Не просто смотрел — любовался. Её движения были плавными, точными, как у дирижёра, управляющего невидимым оркестром. Солнце золотило её волосы, и в них запутались лепестки — настоящие, упавшие с дерева, а не нарисованные.
— Ты опять на меня смотришь, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я коллекционирую твои образы, — ответил я. — Алиса, рисующая весну. Алиса, в чьих волосах лепестки. Алиса, которая улыбается, хотя я ещё ничего смешного не сказал.
— Ты сам по себе смешной, — она повернулась и улыбнулась той самой улыбкой, которая начиналась в уголках губ и медленно разливалась по лицу, достигая серых глаз с янтарными крапинками. — Иди сюда. Посмотри, что получается.
Я подошёл и встал у неё за спиной. На холсте расцветал сад — но не просто сад. Это был сад, увиденный её сердцем. Яблони на картине были выше и старше, чем в реальности. Их стволы серебрились, а в кронах запутались звёзды — хотя было ещё утро. Под дубом, на том самом месте, где лежали два камня, соединённых серебряной проволокой, она нарисовала два огонька — красный и зелёный, переплетённые, как два языка пламени.
— Это мы, — пояснила она.
— Я понял. Но почему красный и зелёный? Обычно ты рисуешь нас золотыми.
— Красный — это Муладхара. Корень. Наша связь с землёй, с этим садом, с этой деревней. Зелёный — Анахата. Сердце. Наша любовь. Они переплетены, потому что одно без другого не существует. Нельзя любить, не имея корней. Нельзя иметь корни, не любя.
— «Любовь — это цветок, который растёт из земли повседневности», — процитировал я.
— Кто это?
— Не помню. Может быть, Рильке. Может быть, бабушка. Она часто говорила что-то похожее.
— Твоя бабушка была поэтом.
— Она была врачом. Но каждый хороший врач — немного поэт. Потому что поэзия и медицина — это две попытки понять человека.
«Радость — это не вспышка фейерверка, — писал философ и теолог Пауль Тиллих. — Радость — это ровный свет, который горит в душе, даже когда вокруг темно». Мы привыкли думать, что радость — это что-то особенное. Праздник. Событие. Достижение. Но настоящая радость — она в повседневности. В чашке чая, выпитой вместе. В лепестках, запутавшихся в волосах. В рисунке, который получился.
«Счастье — это не станция, на которую вы прибываете, а способ путешествовать», — писала Маргарет Ли Ранбек. Мы с Алисой путешествовали вместе уже много лет. Через битвы и миры, через победы и потери, через радости и горести. И каждый день этого путешествия был наполнен смыслом. Потому что мы были вместе.
«Любить — значит видеть чудо, невидимое для других», — писал Франсуа Мориак. Я видел чудо каждый день. В том, как Алиса держит кисть. Как она хмурится, когда что-то не получается. Как она откидывает голову назад, когда смеётся. Это и была радость. Не громкая, не крикливая — тихая, повседневная, настоящая.
Я обнял её за плечи, и она откинулась назад, прижавшись затылком к моей груди. Мы стояли молча, глядя на её картину. Солнце поднималось выше, и его лучи пробивались сквозь цветущие ветви, создавая на холсте узоры из света и тени.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я вчера думала о проверке. О том, что они могут приехать и сказать: «Ты не врач, ты шарлатан».
— И что ты думаешь?
— Я думаю, что мы должны быть готовы. Не прятаться. Не оправдываться. Просто показать им, что мы делаем. Пусть видят сами.
— А если они не поймут?
— Тогда мы будем бороться. Как всегда.
«Радость — это не пассивное состояние, — писал философ и психолог Уильям Джеймс. — Это активный выбор. Каждое утро мы просыпаемся и решаем: быть радостными или нет». Джеймс, основатель американской психологии, верил, что эмоции — это не то, что случается с нами, а то, что мы создаём. Мы можем выбрать радость, даже когда обстоятельства против нас.
«Счастье — это не дар богов, — писал древнегреческий философ Демокрит. — Счастье — это результат наших собственных усилий». Демокрит, известный как «смеющийся философ», верил, что человек сам кузнец своего счастья. Он называл счастье «эвтюмией» — состоянием спокойного, ровного благополучия, которое не зависит от внешних обстоятельств.
Мы не гонялись за счастьем. Мы просто жили. Работали. Помогали людям. Любили друг друга. И счастье само пришло к нам. Тихо. Без фанфар. Как бабочка.
«Счастье — это бабочка, — писал американский писатель и философ Генри Дэвид Торо. — Чем больше вы гоняетесь за ней, тем быстрее она улетает. Но стоит вам отвлечься на другие дела — и она тихо садится вам на плечо».
После завтрака мы отправились в фельдшерский пункт. Сегодня должен был прийти пациент, которого я ждал с особым чувством. Николай — тот самый лесник, которого я лечил от простатита и помог ему прожить горе после гибели сына. Он записался на повторный приём.
Николай вошёл в кабинет — и я сразу заметил перемену. Он больше не сутулился. Его плечи были расправлены, глаза смотрели прямо, а на лице, обветренном и загорелом, играла лёгкая улыбка. Его аура, ещё недавно тёмная и сжатая, теперь сияла золотисто-зелёным — цветом Анахаты, сердечной сферы. Она была открыта. Он снова мог любить.
— Здравствуйте, Артём, — сказал он. — Я пришёл сказать спасибо.
— За что? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— За то, что вы меня выслушали. За то, что я смог выплакаться. За то, что вы сказали мне: «Вы имеете право радоваться». Я тогда не поверил. А потом пошёл домой и впервые за восемь лет обнял жену. Просто обнял. И заплакал. И она заплакала. И мы проговорили всю ночь. О сыне. О нас. О том, как мы отдалились друг от друга.
— И что теперь?
— Теперь мы снова вместе. По-настоящему. Не просто в одном доме — в одной жизни. Я снова чувствую её. А она — меня. И знаете, — он запнулся, — у нас снова… ну, вы понимаете. Как в молодости.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.