Бажаник. Семь сфер. Книга XIX. Мелодия Пробуждения.

Нота всё ещё звучала внутри — но теперь она была не тревожной, а успокаивающей. Как сердцебиение друга в темноте.

— Ты боишься, — констатировал Обсидиан. Он не спрашивал — он знал.

— Да.

— Это правильно. Когда я был Хаосом, я тоже боялся. Я боялся, что меня никогда не назовут по имени. Что я так и останусь пустотой. Но меня назвали. И я перестал быть пустотой.

— А вдруг я не справлюсь? Вдруг моя нота — недостаточно сильная?

Обсидиан повернул к ней свою кошачью голову, и его глаза-звёзды мягко засияли.

— Твоя нота вернула тебя с Порога. Она растопила лёд Коцита. Она заставила Шорохова заплакать. Этого недостаточно?

— Это было другое. Тогда я пела для себя. Для мамы с папой. Для жизни. А теперь — для всего мира.

— Нет, — сказал Обсидиан. — Ты и теперь будешь петь для себя. Просто твоё «я» стало больше. Оно включает в себя тех, кого ты встретишь. Тех, кого ты исцелишь. Тех, кто услышит твой голос и вспомнит, что они — не случайность, а часть аккорда. Это не страшно. Это — расширение.

Мира улыбнулась и почесала его за ухом. Обсидиан заурчал — низко, басовито, и в этом урчании слышалась та же нота «Си», только октавой ниже.

— Ты стал очень мудрым для бывшего Хаоса, — сказала она.

— Я учился у лучших, — ответил он.

На следующее утро, перед отъездом, ученики Школы собрались у дуба. Они пришли не с пустыми руками: Анна Степановна, таинственно улыбаясь, вынесла на крыльцо маленький свёрток.

— Это тебе, внучка, — сказала она. — От всех нас. Заряжали всей Школой, по очереди. Семь дней, семь молитв, семь трав.

Мира развернула свёрток. Внутри лежал камертон— не простой, а из горного хрусталя, прозрачный, как замёрзшая слеза. На его рукоятке были выгравированы семь лучей — по одному на каждую сферу. А внутри хрусталя, в самой сердцевине, пульсировала крошечная фиолетовая искра — та самая, которую Артём когда-то подарил Алисе, а Алиса передала дочери.

— Когда ударишь по нему, — объяснила Анна Степановна, — он будет звучать на твоей частоте. 494 герца. И этот звук будет слышен нам. Где бы ты ни была, мы будем знать, что ты в порядке. А если замолчит…

— Не замолчит, — твёрдо сказала Мира, сжимая камертон в ладони. — Я не дам ему замолчать.

Она обняла Анну Степановну, потом — каждого из учеников по очереди. Павел Андреевич, неуклюже похлопав её по плечу, сунул ей в карман маленький голыш — брат-близнец того, что носил сам. «Для воли», — буркнул он. Елена подарила ленту для волос, в которую были вплетены семь нитей — по цвету каждой сферы. «Для красоты и защиты», — сказала она. Михаил — маленькую иконку с изображением святой Цецилии, покровительницы музыкантов. «Я знаю, ты не очень верующая, — сказал он, — но Цецилия, говорят, тоже слышала музыку сфер. Пусть она будет с тобой».

И наконец, Алиса и Артём.

— Мы едем с тобой, — сказала Алиса тоном, не терпящим возражений. — Я буду рисовать твои выступления. Папа будет держать защиту. Обсидиан — прикрывать тылы. Мы — команда. И мы не отпускаем тебя одну.

— Я и не сомневалась, — улыбнулась Мира.

Перед тем как сесть в машину (старый «уазик» Михаила, который тот торжественно предоставил «для дела государственной важности»), Мира вдруг остановилась.

— Подождите, — сказала она. — Я хочу спеть. Здесь. Сейчас. Для сада.

Она вернулась к дубу, встала под его кроной и закрыла глаза. Камертон в её руке дрогнул — она легонько ударила им о ствол, и хрусталь запел. Та самая нота. «Си». Частота Сахасрары.

И Мира запела.

Это была не колыбельная, которой она убаюкивала Хаос. Не песня-прощение, которую она пела Шорохову. Это была Песнь Приветствия— мелодия без слов, состоявшая из одной-единственной ноты, но звучавшая так, словно в ней были все ноты сразу. Она приветствовала дуб. Пруд. Пчёл. Небо. Мать. Отца. Обсидиана. Всех учеников, стоявших с зажжёнными свечами. И саму себя — ту Миру, которая когда-то лежала в коме и не знала, вернётся ли.

И в ответ сад запел.

Дуб загудел басом — «До», корень.

Вода в пруду зазвенела — «Ре», эмоции.

Пчёлы зажужжали — «Ми», воля.

Яблони зашелестели — «Фа», сердце.

Ветер в кронах засвистел — «Соль», голос.

Солнечный свет преломился в паутине — «Ля», воображение.

А над всем этим, в вышине, засияло фиолетовое кольцо — «Си», космос.

Семь нот слились в один аккорд — и над Ольховкой, на одно короткое мгновение, возникла радуга. Не после дождя, а посреди ясного осеннего неба. Семицветная, яркая, живая.

— Ну вот, — прошептала Анна Степановна, вытирая глаза. — Поехали.

И они поехали.

«Музыка есть искусство, которое ближе всех подходит к слезам и воспоминаниям. Ибо она не нуждается в переводчике, чтобы говорить с душой напрямую».

Оскар Уайльд

«Камертон — это не просто инструмент для настройки. Это символ. Когда ты ударяешь по нему, ты спрашиваешь: «Кто я?» И если ты слушаешь внимательно, он отвечает: «Ты — та нота, которую мир ждал с начала времён».

Мария Васильевна Бажаник, из книги «Камни и сферы», глава «Горный хрусталь»

Гл