Бажаник. Семь сфер. Книга XVII. Архитектура Бездны и Света

— Где? — вырвалось у Алисы прежде, чем она успела подумать.

Хильдегарда промолчала, но Гален дернул ее за рукав:

— Не спрашивай. Это ловушка.

— Это не ловушка, — возразила Хильдегарда. — Это выбор. Первый круг, Лимб, не наказывает. Он показывает варианты. Боль твоей дочери — не только физическая. Ее душа сейчас в смятении, она стоит на Пороге и слышит голос того, кто обещает ей покой. Ты можешь бороться за нее, пройти все круги, принять страдания, рискнуть всем. А можешь, — она протянула руку к одной из колб на столе, в которой переливалась жидкость цвета лунного серебра, — дать ей уйти без мук. Это не убийство. Это милосердие.

Колба засветилась, и Алиса вдруг увидела в ней лицо Миры — не спящее, а улыбающееся, счастливое, такое же, как в день ее первого шага, первого слова «мама». У Алисы перехватило горло. Она поняла, что это за жидкость. Эликсир забвения, который дарует легкую смерть — не уничтожение, а растворение в свете, без страданий, без кругов ада, без битв, без риска навсегда остаться во льду Коцита. Просто отпустить. Просто позволить уйти.

— Это то, что выбрал Шорохов, — тихо сказала Хильдегарда. — Он тоже стоял здесь, два дня назад по вашему времени. Я показала ему то же самое. И он взял эликсир — не для себя, для других. Он искренне верил, что спасает. И его эликсир стал его проклятием.

Алиса отшатнулась. Она смотрела на колбу, и в ее душе боролись два голоса. Один, нежный и заботливый, шептал: «Она так страдает. Ты же мать, ты должна избавить ее от боли. Отпусти ее, и она больше никогда не узнает ни страха, ни холода, ни предательства. Отпусти, и она вернется в Свет навсегда». Второй голос, резкий и упрямый, кричал: «Это обман! Это та же гордыня, что и у Шорохова! Ты не Бог, чтобы решать, когда ей уходить!»

И тут Алиса увидела еще кое-что. Рядом с колбой, на столе Хильдегарды, лежала карта Таро — та самая, которую она перевернула в палате. Дурак. Белая роза на карте уже почти увяла, лепестки осыпались. Алиса поняла: если она выпьет или даст Мире этот эликсир, роза умрет окончательно. Путь Дурака прервется, не начавшись.

— Я не Шорохов, — сказала она, и голос ее стал твердым, как алмаз. — Я не буду решать за нее. Она еще не сделала свой выбор. Я пройду все круги и спрошу ее саму: хочет ли она остаться? И если она скажет «нет», тогда — только тогда — я отпущу. Но не раньше.

Хильдегарда улыбнулась, и в ее улыбке мелькнуло одобрение.

— Вот теперь ты понимаешь разницу между ядом и лекарством. Намерение. Ты прошла первый урок Лимба.

Палата растаяла, как утренний туман. Гален кивнул Алисе и исчез вместе с ней. Тропа повела дальше, и воздух изменился — теперь он был тяжелым, влажным, пропитанным ароматами такой силы, что кружилась голова. Алиса вышла на поляну, уставленную столами, ломящимися от яств. Фрукты, истекающие соком, мясо с дымком, вина в золотых кувшинах, сладости, от одного взгляда на которые рот наполнялся слюной. За столами сидели фигуры — тени, поглощенные едой. Они ели и не могли насытиться. Их желудки были раздуты, но они продолжали тянуть руки к блюдам.

В центре пира стояла высокая женщина в венке из колосьев и маков. Она держала в одной руке серебряный поднос с изысканными яствами, а в другой — скальпель. На подносе, переливаясь, лежало нечто, напоминающее фрукт, но с бьющимся сердцем внутри.

— Добро пожаловать в Чревоугодие, — произнесла она голосом, похожим на журчание соуса. — Я — та, кто знает секрет здоровья. Секрет прост: поглощай жизнь, чтобы не быть поглощенной смертью. Ешь, и ты исцелишься. Вкушай, и боль уйдет.

Алиса вспомнила лекции, которые они с Артемом когда-то слушали, готовясь к одной из давних миссий. «Многие болезни рода человеческого проистекают от того, что мы едим мертвое и называем это пищей, — говорил тогда старый аюрведический врач. — Эзотерика учит: каждое вещество несет вибрацию. Плоть убиенного животного кричит в твоем теле. Корнеплод, вырванный с гневом, отравляет кровь. Только то, что взято с благословением, становится лекарством».

Здесь, на поляне Чревоугодия, эта истина была искажена до чудовищных размеров. Тени жрали, потому что надеялись поглотить саму жизнь, украсть ее у мира, чтобы продлить свое существование. И Алиса увидела среди них знакомое лицо — молодая женщина, почти девочка, с волосами цвета меда. Она сидела в дальнем углу стола и жадно грызла гранат, сок тек по ее подбородку, как кровь. Это была Мира. Не та Мира, которая сейчас лежала в палате, а ее проекция, тень, которую затянуло в этот круг.

— Мира! — крикнула Алиса и бросилась к ней.

Но женщина-искусительница преградила путь:

— Не спеши. Ты хочешь вернуть дочь? Тогда прими мой дар. Возьми этот плод, — она протянула поднос с пульсирующим фруктом. — Это концентрат жизненной силы. Съешь его, и ты получишь энергию пройти все круги без потерь. Откажешься — и тебе придется тратить свою собственную жизнь, и кто знает, хватит ли ее до конца.

Алиса опустила взгляд на плод. Он был прекрасен и отвратителен одновременно. Сердце внутри билось в ритме, который почему-то напоминал ритм ИВЛ в палате. Алиса поняла: это не просто еда. Это квинтэссенция чужой боли, переработанная в энергию. Так называемые «черные доноры» в эзотерической медицине — люди, которые добровольно или принудительно отдавали свою жизненную силу, чтобы кто-то другой мог ею питаться. В древности их называли «агнцами», в современности — «пациентами экспериментальных программ».

— Чья это жизнь? — спросила Алиса.

— Какая разница? — улыбнулась женщина. — Жизнь есть жизнь. Ты же хочешь спасти дочь.

— Я хочу спасти ее, не становясь убийцей.

— Убийцей? — искусительница расхохоталась. — Посмотри на тех, кто пирует здесь. Ты думаешь, они убивали? Нет. Они просто потребляли. Каждый кусок мяса, который ты съела в своей жизни, был чьей-то смертью. Каждая таблетка, которую ты глотала, была создана из страданий подопытных существ. Ты уже убийца, Алиса. Ты просто не хочешь этого признавать. Так возьми же плод и стань честной перед собой!

Это был удар в самое сердце. Алиса замерла. Она вспомнила все свои годы работы — и в медицине, и в эзотерике. Да, были компромиссы. Да, бывало, что ради спасения одного они с Артемом причиняли боль другим. Бывало, что они закрывали глаза на темную сторону своих методов. Но сейчас, здесь, на втором круге, ей предлагали перейти грань окончательно: принять философию, что цель оправдывает средства. Что жизнь — это просто топливо для тех, кто сильнее.

И тут она увидела краем глаза, как тень Миры, сидящая в углу, перестала есть. Девочка подняла голову и посмотрела прямо на нее. Ее губы беззвучно прошептали: «Мама, я не хочу так…»

Этого хватило.

Алиса оттолкнула поднос. Он упал на пепельную землю, и плод лопнул, разбрызгивая светящуюся жидкость. Тени за столами взвыли, бросились подбирать капли, но жидкость уходила в пепел, как вода в песок. Искусительница завизжала и начала таять, превращаясь в столб дыма. Поляна с яствами поблекла, и на ее месте проступил новый ландшафт — сад, но не серый, а зеленый, с травами и цветами, над которыми витал тонкий аромат мяты и розмарина. Столы исчезли, тени развеялись, осталась только одна фигура — та самая девочка-тень. Она стояла среди трав и смотрела на Алису.

— Мира? — прошептала Алиса.

— Я не совсем она, — ответила девочка. — Я — ее невинная часть, которая застряла здесь, пока ее взрослая душа блуждает дальше. Когда ты отказалась от плода, ты разорвала цепь, которая приковывала меня к этому кругу. Спасибо.

— Где же твоя взрослая душа? Где настоящая Мира?

— Она прошла дальше, — девочка опустила глаза. — Ее тянул голос человека из нижней палаты. Он говорит очень красиво, мама. Он говорит, что боль — это ошибка, и что он знает, как все исправить. Я пыталась ее удержать, но я только тень, я не могу приказывать. Ты должна догнать ее, пока она не поверила ему окончательно.

— Я догоню, — твердо сказала Алиса. — А ты?

— Я останусь здесь и буду ждать. Когда вы пройдете все круги, я снова стану частью нее. Так устроена душа.

Алиса хотела обнять эту хрупкую фигурку, но руки прошли сквозь нее, как сквозь туман. Девочка улыбнулась и показала на тропу, уходящую вглубь сада:

— Иди. Третий круг ближе, чем кажется. И помни: то, что выглядит как слабость, часто оказывается единственной силой.

Алиса кивнула и зашагала по тропе. Сад вокруг снова начал меняться. Травы становились выше, их стебли извивались, как змеи, цветы источали аромат, от которого кружилась голова и сладко ныло в груди. Воздух наполнился шепотом, смехом, вздохами. В ветвях деревьев, появившихся из ниоткуда, мелькали полуобнаженные фигуры, сплетающиеся в объятиях. Земля под ногами стала мягкой, как постель.

Третий круг — Сладострастие.

Но здесь Алиса уже не чувствовала страха. Она поняла правило этого уровня: здесь искушают не похотью как таковой, а подменой любви. Ложной близостью, которая обещает утешение, но дает лишь пустоту. Искусители этого круга хотели, чтобы она забыла об истинной цели, растворилась в наслаждении, утешилась иллюзией, пока ее дочь уходила все дальше во тьму.

Она закрыла глаза и представила лицо Артема. Настоящее, не поддельное. Его шрам над бровью, его хрипловатый голос, его руки, которые всегда были ее опорой. И еще — лицо Миры, не спящее, а живое, смеющееся, с ямочками на щеках. Любовь была не здесь, в саду теней. Она была там, впереди, на дне бездны, где сидела ее дочь в ледяном дворце чужого милосердия.

Она открыла глаза и пошла прямо через сплетения тел, не оглядываясь. Фигуры пытались схватить ее за одежду, шептали на ухо обещания покоя, ласки, забвения, но она повторяла про себя, как мантру, слова старого Айдара: «Тьма не в том, что ты видишь, а в том, чему ты позволяешь себя остановить».

И сад расступился.

Алиса вышла на границу Лимба — туда, где пепел заканчивался и начиналась земля, пропитанная ржавчиной и кровью. Там, на скале, возвышалась фигура, которую она не ожидала увидеть так рано.

Артем стоял, скрестив руки на груди, и смотрел вниз, в долину, где клубился багровый туман. Он обернулся, услышав ее шаги, и его лицо осветилось облегчением.

— Ты прошла, — сказал он. — А я только вошел. Третий круг только начался для меня. Что там было?

— Не спрашивай, — ответила она, обнимая его. — Главное, что я теперь знаю: Шорохов уже здесь. Он ведет Миру за собой через круги, используя ту же логику, что и я в Лимбе. Он думает, что спасает. И его убежденность сильнее любого оружия.

— Значит, нам нужно оружие, которое сильнее убежденности, — сказал Артем. — И я знаю, где его искать. В кругах гнева, куда мы сейчас идем. Там обитают те, кого я когда-то убил. И у них есть все основания ненавидеть меня. Но, может быть, именно там я найду то, что разрушит броню Шорохова.

Они взялись за руки и шагнули в клубящийся туман, где уже слышался звон мечей и крики ярости.

О пище души и тела

Есть старая поговорка, которую любил повторять Гиппократ, и которую часто искажали в веках: «Пусть пища будет твоим лекарством, а лекарство — пищей». Но мало кто помнит продолжение, сохраненное в тайных свитках александрийской библиотеки: «…но горе тому, кто не различает, чем питает тело, а чем — дух».

Первый круг показал Алисе тех, кто путал эти два вида голода. Врачи, отрицавшие душу, кормили тело, но морили дух. Мистики, презиравшие плоть, возносили дух, но разрушали тело. Истина же, как всегда, лежала посередине — там, где встречаются кухня и алтарь, аптека и храм.

В индийской традиции есть понятие «анна-майя-коша» — оболочка, сотканная из пищи. Согласно Ведам, то, что мы едим, становится не только нашей плотью, но и нашими мыслями. Саттвичная пища (фрукты, мед, рис) порождает ясность ума. Раджасичная (острые специи, мясо) — страсть и гнев. Тамасичная (гнилое, перебродившее) — лень и апатию. Алиса, отвергнув плод черного донорства, на самом деле отвергла тамасичную суть, которая маскировалась под саттвичную. Ее намерение очистилось, и потому она смогла пройти дальше.

Но впереди ее ждал круг Сладострастия — не менее тонкая ловушка. Там речь шла уже не о пище телесной, а о жажде любви. Каждый человек рождается с голодом по близости, и этот голод можно утолить либо истинной любовью (которая отдает), либо ее подделкой (которая потребляет). Тени третьего круга выбрали второе, и потому навсегда остались в саду иллюзий, где объятия не греют, а шепот не достигает сердца.

Но самая страшная ловушка ждала впереди — та, в которую попал Виктор Шорохов. Его грех был даже не в сладострастии или чревоугодии. Он пал жертвой самого опасного искушения Лимба — гордыни сострадания. Убеждения, что ты имеешь право решать, кому жить, а кому умирать, потому что ты «знаешь лучше». И сейчас его тень вела душу Миры за собой, обещая избавить от страданий, не понимая, что иногда страдание — единственный путь к исцелению.

Как писал К. С. Льюис в «Письмах Баламута»: «Нам выгодно, чтобы пациент думал о своем теле как о машине, а о душе как о призраке в машине. Пока он верит в это, он не поймет, что исцеление одного без другого — фикция». Шорохов верил в эту фикцию. Алиса — больше нет.

А в палате, оставленной на попечение профессора Маслова, мониторы показывали устойчивый синусовый ритм. Тело Миры, накормленное через зонд стерильными растворами, продолжало жить. Но ее душа уходила все глубже, и до точки невозврата оставалось семь кругов и семь часов.

Всякий яд мнит себя лекарством, пока не встретит того, кто откажется его пить.

Глава третья. Город раскаленных зеркал

«Гнев есть кратковременное безумие, а безумие — затянувшийся гнев».

— Сенека, «О гневе»

«Не тот еретик, кто отрицает Бога, а тот, кто присваивает себе Его право судить».

— Надпись на вратах Города Отвергнутых Истин, четвертый круг

Артем вошел в багровый туман и сразу потерял Алису.

Это не было неожиданностью — Айдар предупредил их перед тем, как начать камлание: «В кругах гнева и ереси вы будете разлучены. Там каждый видит только свое, и чужая рука не поможет, если ты сам не разорвал свои цепи». И все же, когда теплые пальцы жены растворились в его ладони, как утренний иней, он почувствовал укол ледяного одиночества.

Туман расступился внезапно, словно театральный занавес.

Артем стоял на краю города. Но это был город, какого он никогда не видел — все здания были выстроены из полированного обсидиана, черного и блестящего, как мокрый асфальт после дождя. Стены, мостовые, крыши — все отражало. И в этих отражениях двигались не облака, а сцены насилия. Каждое окно, каждая грань каждого камня показывала чью-то смерть, чей-то крик, застывший в вечности. Артем узнал некоторые сцены — слишком узнал.

Город показывал ему его собственные битвы.

— Добро пожаловать в Четвертый круг, — раздался голос за спиной.

Артем обернулся. Перед ним стоял человек в строгом деловом костюме, с седыми висками и холодной улыбкой финансового воротилы. В руках он держал старомодный гроссбух, переплетенный в человеческую кожу. За ним, выстроившись в очередь, стояли другие фигуры — мужчины и женщины в дорогих одеждах, с лицами, лишенными всякого выражения. Некоторые сжимали в руках пачки купюр, другие — золотые слитки, третьи — амулеты и артефакты, светящиеся тусклым светом.

— Круг Жадности, — уточнил человек в костюме. — Меня зовут Маммон-младший. Я — коллективный образ тех, кто при жизни продавал исцеление за деньги. Ты, наверное, ожидал увидеть драконов, стерегущих золото? Нет, — он обвел рукой очередь, — настоящая жадность выглядит именно так. Респектабельно. С бухгалтерской отчетностью. И каждый здесь, — он понизил голос до интимного шепота, — считал себя благодетелем.

— Я не за деньгами, — сказал Артем, стараясь не смотреть в зеркальные стены, где мелькали отражения его прошлых схваток. — Я за дочерью.

— О, я знаю! — Маммон расплылся в улыбке. — Я знаю все про каждого, кто входит в мой круг. Ты — Артем, воин, герой, защитник. Ты прошел через многое и потерял еще больше. Я могу помочь. Видишь ли, твоя дочь сейчас движется через круги, ведомая Виктором Шороховым, и он убежден, что спасет ее. Но он не всесилен. Ему нужны ресурсы. Энергия. И здесь, в моем городе, он взял то, что ему предложили.

Артем напрягся.

— Что именно?

— Силу, которую дают страдания других, — Маммон раскрыл гроссбух. — Смотри, вот запись: «Виктор Шорохов, бывший торакальный хирург, принял от Города двадцать три единицы концентрированной жизненной силы. Источник силы: души его семнадцати жертв плюс шесть пациентов, умерших на его столе по естественным причинам, но чью боль он присвоил себе как свою вину». Парадокс, правда? Он взял страдания убитых им, чтобы спасать дальше. И теперь он тратит эту силу, чтобы вести твою дочь по кругам. И знаешь, что самое забавное?