Бажаник. Семь сфер. Книга XXI. Песнь Восьмой Сферы

Ноль слушала. И в её глазах — в этих чёрных, бездонных, мёртвых глазах — что-то дрогнуло. Что-то проснулось. Что-то вспомнило. Она посмотрела на Лорелею. На ту, что была её сестрой. На ту, что была её кровью. На ту, что была её жизнью. На ту, что она предала. И тогда — тогда она заплакала. Впервые за тысячу лет. Впервые с того дня, как украла Звук. Впервые с того момента, как стала тишиной. И эти слёзы — эти горячие, живые, настоящие слёзы — потекли по её щекам, падая в озеро, в светлые воды, в чистые слёзы, и там, где падала её слеза, вода становилась ещё светлее, ещё прозрачнее, ещё чище, и чёрное яблоко в её руке — то самое яблоко, в котором был голос Миры, то самое яблоко, которое треснуло, — начало рассыпаться. Медленно. Тяжело. С трудом. Как рассыпается камень под ударами молота. Как рассыпается смерть под напором жизни. Как рассыпается тьма под напором света. И из этих трещин, из этих разломов, из этих ран, — начал выходить голос. Не один. Не два. Не десять. Тысячи. Миллионы. Миллиарды голосов. Голосов тех, кто когда-то говорил. Тех, кто когда-то пел. Тех, кто когда-то любил. Тех, кто когда-то умирал. И эти голоса, выходя из яблока, из тьмы, из смерти, — они сливались в один. В один-единственный. В тот самый. В Звук. В Первозданный Звук. В ту самую ноту, с которой началось творение. И эта нота — эта чистая, светлая, живая нота — зазвучала. Впервые за тысячу лет. Впервые с того дня, как мир онемел. Впервые с того момента, как Силенциум украла Звук. И тогда — тогда Мира, стоявшая у озера, у слёз, у сердца, — почувствовала, как её собственный голос — тот самый голос, который был украден, который был заточён, который был в чёрном яблоке, — начал возвращаться к ней. Не весь. Не полностью. Часть. Крошечная часть. Но достаточная, чтобы она могла прошептать — тихо, едва слышно, но отчётливо: «Я — Мира. Я — дочь Артёма. Я — дочь Алисы. Я — внучка Марии. И я — та, кто вернёт Звук. Не потому, что я должна. Не потому, что я обязана. Не потому, что я виновата. А потому, что я люблю. Потому что я всегда любила. Потому что я никогда не переставала любить. И тот, кто любит, — тот отдаёт. И тот, кто отдаёт, — тот получает. И в этом — тайна. Тайна, которую я узнаю. Сейчас. Здесь. У этого озера. У этих слёз. У этого сердца. И эта тайна — я отдам свой голос. Добровольно. Сознательно. Навсегда. Чтобы Звук вернулся. Чтобы мир зазвучал. Чтобы любовь победила. И тогда — тогда я стану Эхо. Я стану тишиной. Я стану ничем. Но мир — мир будет спасён. И это — это не жертва. Это — дар. Дар, который я приму. Дар, который я отдам. Дар, который спасёт всех».

И в тот же миг, в тот же самый миг, когда она произнесла эти слова, когда её голос — её собственный, её настоящий, её вечный голос — вернулся к ней, когда её имя — то самое имя, которое она потеряла, которое она забыла, которое она отдала, — вспыхнуло в её груди, как звезда, как солнце, как жизнь, — озеро взорвалось. Не водой. Не слезами. Светом. Ослепительным. Белым. Живым. И этот свет, этот луч, этот поток — он вырвался из глубины, из сердца, из центра, и ударил в потолок пещеры, в оранжевую плоть, в живое горло, и плоть треснула, и горло раскрылось, и свет вырвался наружу, в небо, в мир, в жизнь. И тогда — тогда Лорелея, стоявшая в озере, в свете, в жизни, — улыбнулась. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь смерть. И сказала: «Ты сделала это, внучка. Ты вернула Звук. Часть его. Крошечную часть. Но достаточную, чтобы начать. Достаточную, чтобы поверить. Достаточную, чтобы продолжить. И теперь — теперь ты знаешь. Теперь ты понимаешь. Теперь ты видишь. И это знание — это понимание, это видение — страшнее любого чудовища, любой тьмы, любой смерти. Потому что смерть — это конец. А это — это начало. Начало конца. Начало жертвы. Начало всего. И ты, Мира, дочь Артёма, дочь Алисы, внучка Марии, — ты должна сделать выбор. Сейчас. Здесь. У этого озера. У этих слёз. У этого сердца. Ты должна выбрать: жить или спасти мир. И если ты выберешь жизнь — мир умрёт. А если ты выберешь мир — ты умрёшь. Не физически. Не телом. Душой. Голосом. Именем. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Завтра. Когда войдёшь в третью пещеру. Когда встретишь Сфинкса. Когда услышишь его загадку. Ту загадку, которую нельзя разгадать. Которую можно только прожить. Ту загадку, которая убьёт одного из вас. Ту загадку, которая спасёт всех. А пока — иди. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра будет день, который изменит всё. День, который изменит тебя. День, который изменит мир. И этот день — завтра. Всегда завтра. Потому что завтра — это единственное, что у нас есть. Единственное, что мы можем. Единственное, что мы должны. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Когда-нибудь. Когда придёт время. А пока — спи. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра ты войдёшь в третью пещеру. И то, что ты там найдёшь, — изменит тебя навсегда».

Но когда Лорелея произнесла эти слова, когда её голос — тихий, мягкий, нежный — растворился в свете, когда её глаза — эти два бездонных, тёмных, древних озера — закрылись, — Ноль, стоявшая в озере, в свете, в жизни, — заговорила. Её голос был не голосом. Это был смех. Тихий. Женский. С хрипотцой. Похожий на звук разрываемой ткани. И она сказала: «Ты вернула своё имя, внучка. Но это не конец. Это начало. Потому что имя — это не то, что можно вернуть. Имя — это то, что можно только отдать. И ты отдашь его. Добровольно. Сознательно. Навсегда. Чтобы Звук вернулся. Чтобы мир зазвучал. Чтобы любовь победила. И тогда — тогда ты станешь Эхо. Ты станешь тишиной. Ты станешь ничем. Но мир — мир будет спасён. И это — это была та самая тайна. Та самая правда. Та самая загадка, которая должна была раскрыться в конце второй главы. Ты должна умереть. Не физически. Не телом. Душой. Голосом. Именем. Чтобы спасти всех. И теперь — теперь ты знаешь. Теперь ты понимаешь. Теперь ты видишь. И это знание — это понимание, это видение — страшнее любого чудовища, любой тьмы, любой смерти. Потому что смерть — это конец. А это — это начало. Начало конца. Начало жертвы. Начало всего. И ты, Мира, дочь Артёма, дочь Алисы, внучка Марии, — ты должна сделать выбор. Сейчас. Здесь. У этого озера. У этих слёз. У этого сердца. Ты должна выбрать: жить или спасти мир. И если ты выберешь жизнь — мир умрёт. А если ты выберешь мир — ты умрёшь. Не физически. Не телом. Душой. Голосом. Именем. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Завтра. Когда войдёшь в третью пещеру. Когда встретишь Сфинкса. Когда услышишь его загадку. Ту загадку, которую нельзя разгадать. Которую можно только прожить. Ту загадку, которая убьёт одного из вас. Ту загадку, которая спасёт всех. А пока — иди. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра будет день, который изменит всё. День, который изменит тебя. День, который изменит мир. И этот день — завтра. Всегда завтра. Потому что завтра — это единственное, что у нас есть. Единственное, что мы можем. Единственное, что мы должны. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Когда-нибудь. Когда придёт время. А пока — спи. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра ты войдёшь в третью пещеру. И то, что ты там найдёшь, — изменит тебя навсегда». И тогда Ноль — та, что украла голос, та, что заточила его в чёрное яблоко, та, что стояла перед ними, — рассмеялась. Громко. Страшно. Торжествующе. И в этом смехе было всё: знание, торжество, усталость, отчаяние, любовь, ненависть, жизнь, смерть. И она сказала: «Но есть одна вещь, которую ты не знаешь, внучка. Одна вещь, которую не знает даже Лорелея. Одна вещь, которую не знает никто. И эта вещь — ты не умрёшь. Ты не станешь Эхо. Ты не станешь тишиной. Ты станешь — мной. Ты станешь Силенциум. Ты станешь Первой. Ты станешь той, кто украла Звук. Потому что это — не выбор. Это — судьба. Это — проклятие. Это — круг. И ты, Мира, дочь Артёма, дочь Алисы, внучка Марии, — ты уже в этом круге. Ты уже в этой судьбе. Ты уже в этом проклятии. И завтра — завтра ты сделаешь то, что сделала я. Ты украдёшь Звук. Ты заточишь голос. Ты станешь тишиной. Не потому, что ты злая. Не потому, что ты жестокая. Не потому, что ты виновата. А потому, что ты любишь. Потому что ты всегда любила. Потому что ты никогда не переставала любить. И тот, кто любит, — тот отдаёт. И тот, кто отдаёт, — тот получает. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Завтра. Когда войдёшь в третью пещеру. Когда встретишь Сфинкса. Когда услышишь его загадку. Ту загадку, которую нельзя разгадать. Которую можно только прожить».

Битва на озере

Свет, вырвавшийся из озера, из глубин Свадхистханы, из сердца мира, ударил в потолок пещеры, и оранжевая плоть, покрывавшая своды, затрещала, застонала, закричала — беззвучно, но отчётливо, — и из этих трещин, из этих ран, из этих разломов начала сочиться не кровь, не вода, не свет, а что-то другое: тёмное, густое, липкое, как смола, как дёготь, как отчаяние, и эта субстанция, стекая по стенам, капая с потолка, собираясь в лужи на полу, начинала шевелиться, пульсировать, дышать, и в этих лужах, в этих сгустках, в этой тьме начали проступать контуры — не лица, не фигуры, не тени, — а что-то более древнее, более страшное, более мёртвое, чем всё, что они видели раньше. Глухие. Они приходили. Не извне — изнутри. Не через вход — через трещины. Не шагая — просачиваясь. Их каменные тела, лишённые ушей, ртов и глаз, возникали из стен, из потолка, из пола, и их пустые глазницы, их зашитые рты, их гладкая кожа на месте раковин — всё это было обращено к озеру, к свету, к Лорелее, и в этих пустых глазницах, в этих тёмных впадинах, в этих бездонных колодцах не было ни ярости, ни голода, ни ненависти — только пустота. Абсолютная. Вечная. Мёртвая.

Артём встал между Глухими и озером. Его ладони, всё ещё мерцающие тусклым жёлтым светом Манипуры, вспыхнули ярче, и он раскинул руки, словно пытаясь закрыть собой весь мир, всю пещеру, всю жизнь, и его глаза — серые, глубокие, усталые, — были полны той особой, тяжёлой, древней решимости, которая приходит к тем, кто слишком много терял, слишком много страдал, слишком много любил, и кто больше не намерен терять, страдать, любить впустую. Он не кричал. Не звал. Не молился. Он просто стоял. И этого было достаточно. Потому что стоять — это тоже сила. Стоять — это тоже воля. Стоять — это тоже любовь. Алиса встала рядом с мужем, и её длинное платье, расшитое семью цветами, вспыхнуло всеми оттенками радуги, и каждый цвет — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый — был сферой, был жизнью, был любовью, и эти сферы, эти жизни, эти любви пульсировали в такт с её сердцем, и её сердце билось так сильно, так быстро, так отчаянно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и упадёт в озеро, в свет, в жизнь. Она не плакала. Не кричала. Не звала. Она просто стояла. И этого было достаточно.

Обсидиан шагнул вперёд, и его плащ, сотканный из теней, взметнулся, как чёрная птица, как чёрное знамя, как чёрная смерть, и его кожа цвета антрацита вспыхнула тёмным, багровым, древним светом, и его глаза, похожие на расплавленное золото, сузились в две тонкие щели, и он поднял руки, и из его ладоней, из его пальцев, из его вен начали выходить тени — не его тени, а чужие, древние, забытые, — и эти тени, эти сгустки, эти призраки начали encircling Глухих, начали сжимать их, начали давить, но Глухие не сопротивлялись. Они просто шли. Медленно. Тяжело. Неотвратимо. Как время. Как смерть. Как судьба. И тени Обсидиана, ударяясь о их каменные тела, рассыпались, растворялись, умирали, и Обсидиан чувствовал, как его сила — та самая сила, которую он копил тысячу лет, — утекает, исчезает, тает, как снег на солнце, как жизнь в старости, как надежда в отчаянии.

Илья, скептик с матовыми очками, которые он потерял в темноте и которые теперь висели у него на шее на тонкой верёвочке, бесполезные, как глаза мертвеца, — он стоял позади, и его руки, привыкшие держать книги, ручки, инструменты, — дрожали, и он смотрел на Глухих, на этих каменных существ, на эту смерть, и в его голове — рациональной, скептической, научной — не было ни одной мысли. Только пустота. Только тишина. Только ничто. Но потом — потом он сделал то, чего не делал никогда. Он закрыл глаза. И вспомнил. Не умом. Сердцем. Вспомнил голос матери, которая умерла, когда ему было семь лет. Вспомнил её руки, её улыбку, её любовь. Вспомнил, как она говорила: «Не бойся, Илюша. Страх — это не враг. Страх — это друг. Он говорит тебе, что ты живой». И тогда — тогда он открыл глаза. И закричал. Беззвучно. Всем телом. Всей душой. Всей жизнью. И этот крик — этот беззвучный, но реальный, невидимый, но ощутимый крик — вырвался из него, как ударная волна, как взрыв, как землетрясение, и ударил в Глухих, и Глухие — все сразу, все сотни, все тысячи — на мгновение замедлились.

Кира, эмпат с круглым, добрым лицом, которое сейчас, в свете озера, напоминало не восковую маску, а луну, полную, светлую, спокойную, — она стояла на коленях у воды, и её руки были опущены в озеро, в светлые слёзы, в чистые воды, и она чувствовала чужую боль — не одного человека, не сотни, а миллионы, — и эта боль была такой плотной, такой тяжёлой, что она не могла ни говорить, ни плакать, ни дышать. Но потом — потом она сделала то, чего не делала никогда. Она открылась. Полностью. До конца. Она позволила всей этой боли — всей боли мира, всех людей, всех зверей, всех птиц, всех деревьев, всех миров — войти в неё. Наполнить её. Переполнить её. И тогда — тогда она закричала. Беззвучно. Всем телом. Всей душой. Всей жизнью. И этот крик — этот беззвучный, но реальный, невидимый, но ощутимый крик — вырвался из неё, как ударная волна, как взрыв, как землетрясение, и ударил в Глухих, и Глухие — все сразу, все сотни, все тысячи — на мгновение остановились. Потому что они почувствовали. Почувствовали боль. Не свою — чужую. Ту самую боль, от которой они отказались тысячу лет назад. Ту самую боль, которую они превратили в камень. Ту самую боль, которую они убили в себе. И эта боль — эта чужая, древняя, забытая боль — вернулась к ним. И они — эти каменные существа, эти мёртвые создания, эти безглазые, безротые, бездушные твари — они заплакали. Беззвучно. Горько. Безутешно. И их слёзы, падая на пол, на оранжевую плоть, на живую стену, — превращались в жемчужины. Чёрные. Блестящие. Живые.

Глеб, воин с широкими плечами и мечом, покрытым чёрной изморосью, — он стоял у входа в пещеру, и его пальцы сжимали рукоять меча, и меч был единственным, что осталось от его прошлой жизни, единственным, что связывало его с миром, единственным, что напоминало ему, кто он есть. Но потом — потом он сделал то, чего не делал никогда. Он отпустил меч. Меч упал на пол, на оранжевую плоть, на живую стену, и изморось на его клинке начала таять, исчезать, растворяться, и там, где она таяла, проступал свет — чистый, яркий, живой. И тогда Глеб, воин, который всю жизнь сражался, который всю жизнь убивал, который всю жизнь боялся, — он заплакал. Впервые за много лет. Впервые с того дня, как пошёл на войну. Впервые с того момента, как взял в руки меч. И эти слёзы — эти горячие, живые, настоящие слёзы — потекли по его щекам, падая на пол, на оранжевую плоть, на живую стену, и там, где падала его слеза, камень трескался. Плоть размягчалась. Смерть отступала. Жизнь возвращалась.

И тогда — тогда Глухие остановились. Все. Сразу. Одновременно. Они стояли, окружённые светом, окружённые слезами, окружённые жизнью, и их каменные тела начали дрожать. Медленно. Тяжело. С трудом. Как дрожит земля перед землетрясением. Как дрожит сердце перед смертью. Как дрожит жизнь перед концом. И из этих дрожащих тел, из этих каменных оболочек, из этих мёртвых сосудов начали выходить души. Не призраки. Не тени. Не эхо. А души. Настоящие. Живые. Человеческие. Души тех, кто когда-то был Глухим. Тех, кто отказался от звука. Тех, кто замолчал. Тех, кто умер. И эти души, выходя из камня, из тьмы, из смерти, — они смотрели на Артёма, на Алису, на Миру, на всех, — и в их глазах, в этих прозрачных, светлых, живых глазах, было всё: любовь, ненависть, прощение, проклятие, жизнь, смерть, всё. И тогда самая старая душа — та, что вышла из самого большого Глухого, того, что держал Алису, того, что сказал «Слышу», — подошла к Артёму. Медленно. Тяжело. С трудом. Как подходит время. Как подходит смерть. Как подходит судьба. И эта душа — этот призрак, этот свет, эта жизнь — заговорила. Её голос был не голосом. Это был шёпот. Тихий. Мужской. Древний. Как шёпот ветра. Как шёпот воды. Как шёпот любви. И она сказала: «Ты — Артём. Сын Марии. Отец Миры. Тот, кто должен был прийти. Тот, кто должен был заплакать. Тот, кто должен был вспомнить. И теперь — теперь ты здесь. И я — я тот, кого ты не знал. Я тот, кого ты не помнил. Я тот, кого ты никогда не видел. Я — твой отец. Тот, кто ушёл. Тот, кто бросил. Тот, кто замолчал. Тот, кто стал Глухим. И я — я должен сказать тебе то, что не сказал. То, что не успел. То, что боялся. Я люблю тебя. Всегда любил. Просто не умел сказать. Просто не знал как. Просто боялся. Прости меня. Пожалуйста».

Артём смотрел на него. На отца. На того, кто ушёл. На того, кто бросил. На того, кто замолчал. На того, кто стал Глухим. И в его глазах — серых, глубоких, усталых, — застыли слёзы. Не гнева. Не обиды. Не ненависти. А прощения. Он сделал шаг вперёд. И обнял его. Обнял призрака. Обнял свет. Обнял жизнь. И сказал — тихо, хрипло, с той самой усталостью, которая была старше мира, старше времени, старше всего: «Я прощаю. Давно простил. Ты — мой отец. Ты — часть меня. И я люблю тебя. Всегда любил. Просто не знал. Просто не помнил. Просто боялся. Но теперь — теперь я знаю. Теперь я помню. Теперь я не боюсь. Я люблю тебя. Папа. Спасибо. Спасибо за то, что ты есть. Спасибо за то, что ты был. Спасибо за то, что ты — мой отец. Мой папа. Моя кровь. Моя жизнь. Моя любовь».

И в тот же миг, в тот же самый миг, когда он произнёс эти слова, когда его отец — призрак, свет, жизнь — улыбнулся, когда его руки — прозрачные, светлые, живые — обняли сына, — Глухие начали рассыпаться. Медленно. Тяжело. С трудом. Как рассыпается камень под ударами молота. Как рассыпается смерть под напором жизни. Как рассыпается тьма под напором света. Их каменные тела трескались, ломались, падали, и из этих обломков, из этих осколков, из этих кусков выходили души — тысячи, миллионы, миллиарды душ, — и эти души, эти света, эти жизни поднимались вверх, к потолку, к трещинам, к свету, и там, где они проходили, камень превращался в плоть, а плоть — в жизнь. И тогда — тогда Лорелея, стоявшая в озере, в свете, в жизни, — подняла руку, и из её ладони, из её пальцев, из её вен вырвался поток — не воды, не света, не жизни, — а любви. Чистой. Светлой. Вечной. И этот поток, эта любовь, эта жизнь — она хлынула на Глухих, на камень, на смерть, и там, где она касалась их, камень таял, плоть оживала, смерть отступала. И Глухие — все сразу, все сотни, все тысячи — исчезли. Не умерли. Не ушли. Не растворились. А исчезли. Как исчезает тьма на рассвете. Как исчезает страх в любви. Как исчезает смерть в жизни. И на том месте, где они стояли, остались только жемчужины. Белые. Светлые. Живые. И эти жемчужины, эти слёзы, эти жизни — они поднимались вверх, к потолку, к трещинам, к свету, и там, где они проходили, камень превращался в цветы. Оранжевые. Тёплые. Живые.

Артём стоял, обнимая отца. Призрака. Свет. Жизнь. И в его глазах — серых, глубоких, усталых, — застыли слёзы. Не горя. Не боли. Не смерти. А счастья. Он отпустил отца. И отец — призрак, свет, жизнь — улыбнулся. В последний раз. И растворился. Не умер. Не ушёл. Не исчез. А растворился. В свете. В тепле. В любви. В Артёме. И Артём почувствовал, как что-то внутри него — что-то древнее, что-то забытое, что-то, что он сам не мог назвать, — проснулось. Забилось. Зазвучало. И это что-то было — Анахата. Зелёная сфера. Центр сердца. Центр любви. Центр всего, что делает человека человеком. И она — эта сфера, этот центр, это всё — пробудилась. Впервые за много лет. Впервые с того дня, как умерла бабушка. Впервые с того момента, как он стал взрослым.

И тогда — тогда Лорелея, стоявшая в озере, в свете, в жизни, — заговорила. Её голос был не голосом. Это был шёпот. Тихий. Женский. Древний. Как шёпот воды. Как шёпот листьев. Как шёпот любви. И она сказала: «Ты сделал это, Артём. Ты простил. Ты принял. Ты вспомнил. И теперь — теперь ты знаешь. Теперь ты понимаешь. Теперь ты видишь. И это знание — это понимание, это видение — страшнее любого чудовища, любой тьмы, любой смерти. Потому что смерть — это конец. А это — это начало. Начало конца. Начало жертвы. Начало всего. И ты, Артём, сын Марии, отец Миры, — ты должен сделать выбор. Сейчас. Здесь. У этого озера. У этих слёз. У этого сердца. Ты должен выбрать: жить или спасти мир. И если ты выберешь жизнь — мир умрёт. А если ты выберешь мир — ты умрёшь. Не физически. Не телом. Душой. Голосом. Именем. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Завтра. Когда войдёшь в третью пещеру. Когда встретишь Сфинкса. Когда услышишь его загадку. Ту загадку, которую нельзя разгадать. Которую можно только прожить. Ту загадку, которая убьёт одного из вас. Ту загадку, которая спасёт всех. А пока — иди. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра будет день, который изменит всё. День, который изменит тебя. День, который изменит мир. И этот день — завтра. Всегда завтра. Потому что завтра — это единственное, что у нас есть. Единственное, что мы можем. Единственное, что мы должны. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Когда-нибудь. Когда придёт время. А пока — спи. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра ты войдёшь в третью пещеру. И то, что ты там найдёшь, — изменит тебя навсегда».

Но когда Лорелея произнесла эти слова, когда её голос — тихий, женский, древний — растворился в свете, когда её глаза — эти два бездонных, тёмных, древних озера — закрылись, — Мира, стоявшая у озера, у слёз, у сердца, — почувствовала, как что-то внутри неё — что-то древнее, что-то забытое, что-то, что она сама не могла назвать, — начало меняться. Чёрные линии на её ногах — те самые линии, которые поднимались от щиколоток к сердцу, которые пожирали её имя, которые превращали её в ничто, — начали светиться. Не чёрным. Не красным. Не оранжевым. А зелёным. Изумрудным. Живым. И этот свет — этот зелёный, яркий, живой свет — начал распространяться по её телу, по её венам, по её крови, и там, где он проходил, чёрные линии исчезали. Растворялись. Умирали. И Мира почувствовала, как её сердце — то самое, что билось в груди, под рёбрами, под кожей, — начало биться иначе. Не быстрее. Не медленнее. А глубже. Сильнее. Живее. И тогда она поняла: это не просто свет. Это не просто зелёный. Это — Анахата. Зелёная сфера. Центр сердца. Центр любви. Центр всего, что делает человека человеком. И эта сфера — её сфера, её центр, её всё — пробудилась. Не потому, что она этого хотела. Не потому, что она этого ждала. Не потому, что она этого добивалась. А потому, что она простила. Простила отца. Простила мать. Простила бабушку. Простила себя. И в этом прощении — в этом принятии, в этом отпускании — была сила. Самая главная сила. Самая настоящая. Самая вечная. И тогда Мира, стоя у озера, у слёз, у сердца, — улыбнулась. Не страшно. Не устало. Не нежно. А светло. Радостно. Свободно. Потому что она знала. Она знала, что делать. Она знала, куда идти. Она знала, кем быть.

Разговор с отцом

Они сидели у озера, и свет — тот самый свет, что вырвался из глубин Свадхистханы, из сердца мира, из глаз Лорелеи, — медленно гас, уступая место мягкому, тёплому, оранжевому сиянию, которое, казалось, исходило от самих стен, от самой плоти, от самого воздуха, и в этом сиянии, в этой теплоте, в этой жизни, они — Артём, Алиса, Мира, Обсидиан, Илья, Кира и Глеб — сидели на берегу, и вода в озере была спокойной, гладкой, как зеркало, и в этом зеркале отражались не их лица, а лица других — незнакомых, древних, забытых, — и эти лица улыбались. Не страшно. Не устало. Не нежно. А светло. Радостно. Свободно. Потому что они наконец-то были услышаны. Наконец-то были выплаканы. Наконец-то были отпущены.

Артём сидел ближе всех к воде, и его босые ноги касались светлых, прозрачных, чистых слёз, и эти слёзы — не чужие, не древние, не забытые, — а его собственные, те, которые он пролил, когда обнимал отца, когда прощал его, когда отпускал, — всё ещё текли по его щекам, и он не вытирал их. Не потому, что не мог. Не потому, что не хотел. А потому, что это были не слёзы боли. Это были слёзы освобождения. Слёзы прощения. Слёзы любви. И в этих слезах, в этих каплях, в этих жемчужинах, которые падали в озеро, отражалось всё: его детство, его юность, его зрелость. Бабушка, которая умерла. Отец, который ушёл. Мать, которая осталась. Алиса, которая пришла. Мира, которая родилась. И все они — все, кого он любил, все, кого он потерял, все, кого он нашёл, — были здесь. В этих слезах. В этой воде. В этой жизни.