Наследница пепельной зари. Часть 2.

Вельмир вышел на мостки, и его лицо было каменным, но глаза живыми. Он подошёл к ней и встал рядом, и в этом стоянии было что-то, что говорило о том, что он тоже чувствует. «Он идёт, — сказала Мира тихо. — Я чувствую его. Пепельного лорда. Он близко. Очень». «Знаю, — сказал Вельмир, и в его голосе была тяжесть. — Я тоже чувствую. Его тьму. Его ненависть. Его войну». Мира повернулась к нему и посмотрела в глаза. «Ты боишься?» — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом. «Боюсь, — сказал он честно. — Не за себя. За тебя. За Зарю. За всех».

Мира коснулась его щеки ладонью и провела пальцами по шраму. В этом движении было столько нежности, что Вельмир закрыл глаза и выдохнул. «Я тоже боюсь, — сказала она. — Но я мост. Мост не боится. Мост стоит. Всегда». Вельмир открыл глаза, и в них было что-то, от чего её сердце затопило тепло. «Тогда идём, — сказал он. — Встретим его. Вместе». «Вместе», — сказала Мира.

Они собрали всех у дерева, и в этом сборе не было принуждения. Было только желание, только потребность, только жизнь. Яромир пришёл первым, с мечом наготове, и в его глазах было что-то, от чего её сердце наполнилось тихой радостью. Злата пришла следом, с травами и снадобьями, и её янтарные глаза смотрели на мир с той мудростью, которая приходит только с опытом. Радомир пришёл, и в его движениях была воинская выправка, которая не исчезает даже после того, как человек меняет убеждения. Верховная пришла и встала рядом, и в этом стоянии было что-то, от чего Мира почувствовала себя не просто живой, а нужной.

Мать пришла медленно и остановилась в стороне, и в её глазах было что-то, от чего сердце Миры наполнилось состраданием. Пепельный лорд пришёл и встал рядом, и в его глазах было что-то, от чего сердце Миры наполнилось тихой радостью. Ярополк пришёл и встал рядом, и в его глазах было что-то, от чего сердце Миры наполнилось тихой радостью. Мальчик подбежал и обнял за ногу, крепко и сильно, и в этом объятии было что-то, от чего её сердце наполнилось тихой радостью.

«Пепельный лорд идёт, — сказала Мира, и голос её был твёрдым. — Он хочет войны. Он хочет смерти. Он хочет тьмы. Мы встретим его. Вместе. Как мост. Как всегда». Они вышли навстречу врагу на рассвете, когда небо было багровым, как кровь, как огонь, как смерть. Мира шла первой, не потому что вела, а потому что чувствовала нити. Вельмир шёл рядом, на полшага позже, и его лицо было каменным, но руки не дрожали. Яромир шёл позади, Злата следом, Радомир замыкал, Верховная рядом с ним.

К полудню они увидели их. Толпу, чёрную и огромную, которая шла через степь не по тропе, а по земле. Как будто земля не смела держать их, как будто они были сильнее. Впереди шёл он. Высокий. Широкоплечий. С мечом длинным и изогнутым, который светился зелёным огнём. И в этом свете было что-то, что заставило Миру похолодеть. «Пепельный лорд, — сказала Злата, и голос её дрогнул. — Верховный жрец. Изгнанный. Вернувшийся. Он учил Вельмира. С детства».

Мира обернулась и посмотрела на Вельмира. Он стоял рядом, и лицо его было каменным, но руки дрожали. «Вельмир», — сказала Мира, и голос её был тихим, почти шёпотом. «Я знаю его, — сказал Вельмир, и голос его был ровным, но в этом ровном голосе была буря. — Он не плохой. Он верит. В то же, что я раньше. В избранность. В правду. В ненависть». «И что теперь?» — спросила Мира, и голос её дрогнул. «Теперь он убьёт меня, — сказал Вельмир, и он обнажил меч. — Или я его. Иначе никак».

Мира взяла его за руку, крепко и сильно, и в этом прикосновении было что-то, что заставило сердце Вельмира наполниться спокойствием. «Иначе есть, — сказала Мира, и голос её был твёрдым. — Всегда. Есть». Пепельный лорд остановился в двадцати шагах и посмотрел на деревню, на мостки, на Миру, на Вельмира. И в этом взгляде было что-то, что заставило Миру похолодеть. «Князь, — сказал он, и голос его был низким, ровным, без эмоций. — Ты предал нас. Ты предал мать. Ты предал кровь».

«Я не предавал, — сказал Вельмир, и голос его был твёрдым. — Я искал правду. Я нашёл её. И правда не в ненависти. Не в войне. Не в смерти». «Правда в чистоте, — сказал Пепельный лорд. — В огне. В пепле. В избранности. Ты знал это. Раньше. Пока она, — он кивнул на Миру, — не испортила тебя». «Она не портила, — сказал Вельмир, и он шагнул вперёд. — Она спасла. Меня. Тебя. Всех». Пепельный лорд рассмеялся страшно, и в этом смехе было что-то, что заставило Миру похолодеть. «Тогда умри спасённым, — сказал он. — Вместе с ней».

Он поднял меч, и толпа за его спиной заревела. Зелёный свет вспыхнул везде и во всём, и бой начался. Мира не помнила начала. Помнила крик, огонь, кровь. Люди бежали, дома горели. Яромир сражался рядом, и его меч был молнией. Злата держала купол и пела, защищая и исцеляя. Радомир сражался в тени, Верховная у воды, Мать с детьми. Вельмир был в центре, и его меч был молнией, а движения — смертью. А она стояла на мостках с оберегом на груди и золотом под кожей. С мостом в сердце.

«Дышите! — закричала она, и голос её был громким и сильным. — Все! Со мной! Вдох вода! Выдох огонь!» Люди смотрели на неё, и в их глазах были страх, боль и надежда. И они дышали вместе с ней, и в этом дыхании было что-то, что заставило Миру почувствовать себя живой. Она почувствовала нити, тонкие и золотые, которые шли от неё ко всем. К деревне, к болоту, к земле, к небу. Она потянула, и золотой свет взорвался и разлился во все стороны. Не огонь, не вода, а соединение. И он защитил людей, остановил огонь, отбросил врагов. На мгновение, долгое, как удар сердца.

Потом свет погас, и Мира упала на колени, пустая и слабая. «Мирослава!» — Вельмир подбежал, схватил, поднял, и в его голосе был страх. «Получилось, — прошептала Мира. — Посмотри». Он обернулся, и пепельные воины лежали на земле. Спящие, живые, не мёртвые. Пепельный лорд стоял один, с мечом, целый и злой. «Ты, — прошептал он, и голос его дрожал. — Ты не пепельная. Ты не болотная. Ты ничто. Ошибка. Порча».

Он шагнул вперёд, меч занесён, зелёный и злой. Мира не двинулась, не могла, слишком слабая. «Нет!» — Вельмир шагнул вперёд, между ними, меч наголо, глаза лёд. «Не тронь её». «Ты выбрал, — сказал Пепельный лорд. — Её. Предательство. Смерть». «Я выбрал жизнь, — сказал Вельмир. — Всё остальное твоё». Они столкнулись, и Мира видела бой сквозь боль, сквозь слабость, сквозь страх. Вельмир был быстрее и точнее. Пепельный лорд был сильнее и опытнее. Они били друг друга жестоко и молча, как будто не было ничего святого.

Мира смотрела и чувствовала нити, которые шли от Вельмира к Пепельному лорду. От врага к врагу. От брата к брату. «Вельмир! — закричала она, и голос её дрогнул. — Не убивай! Соедини!» Он услышал, замер, меч в дюйме от горла Пепельного лорда. Дрожал. «Соедини, — прошептала Мира. — Как я. Как мы. Пожалуйста». Вельмир закрыл глаза и выдохнул. Потом отпустил меч, и в этом жесте было что-то, что заставило сердце Миры наполниться тихой радостью. Пепельный лорд смотрел на него и не понимал. Не верил. Боялся.

«Ты, — прошептал он. — Ты не убил». «Нет, — сказал Вельмир. — Не убил. Потому что ты мой брат. По крови. По пеплу. По боли. Я не убью тебя». Он протянул руку, и в этом жесте было что-то, что заставило сердце Миры сжаться. «Иди с нами, — сказал он. — Не против. Рядом. Вместе». Пепельный лорд смотрел на руку долго и молча. Потом посмотрел на Миру, на деревню, на спящих воинов. Живых, не мёртвых. «Я, — он запнулся, и голос его дрогнул. — Я не могу. Я не верю. Не тебе. Не ей. Не вам».

«Тогда не верь, — сказал Вельмир. — Просто живи. Рядом. Смотри. Думай. Выбирай. Сам». Пепельный лорд молчал, а потом опустил меч, и в этом жесте было что-то, что заставило сердце Миры наполниться спокойствием. «Я не с вами, — сказал он. — Но и не против. Пока. Не против». Он развернулся и ушёл в туман, в пепел, в себя. И в этом уходе было что-то, что заставило сердце Миры сжаться.

Бой кончился, и деревня выстояла. Раненая, но живая. Мира сидела на мостках, слабая и пустая, и Вельмир был рядом. Держал за руку и молчал. Яромир перевязывал раны себе и другим. Злата лечила, пела и жила. Радомир вернулся и молча сел в тени. Мать стояла у воды и смотрела на сына. Дети вышли из подвала, живые и целые. И мальчик подбежал к Мире и обнял её крепко. «Ты спасла нас, — сказал он. — Снова». «Мы спасли, — сказала Мира. — Все. Вместе».

Вельмир сжал её руку сильнее и теплее, и в этом жесте было что-то, что заставило сердце Миры наполниться тихой радостью. «Ты сделала это, — сказал он. — Не я. Не меч. Ты. Мост». «Мы сделали, — сказала Мира. — Ты и я. Мост и князь. Пепел и вода. Всё». Он посмотрел на неё, и в его тёмных глазах были звёзды, и в этих звёздах было что-то, от чего её сердце наполнилось тихой радостью. «Я люблю тебя», — сказал он. «Знаю, — сказала Мира. — Я тоже. Всегда».

Он поцеловал её нежно, и в этом поцелуе было что-то, что заставило сердце Миры наполниться спокойствием. А над деревней занимался рассвет, не пепельный, а новый. Сотканный из голубого и золотого света, который ложился на воду и мостки, как обещание, как надежда, как сама жизнь.

Пепельный лорд приходит с войском, чтобы уничтожить мост. Мира защищает людей золотым светом, а Вельмир отказывается убивать врага. Пепельный лорд отступает, не став победителем. Деревня выстояла. Мост выдержал первую битву.

Потери

«Смерть забирает тело, но не нить. Нить остаётся в тех, кто любит.»

Ночь после битвы опустилась на Костный Брод тяжело и медленно. Небо было чёрным, как дёготь, и в этой черноте не было ни одной звезды. Мира сидела на мостках и свесила ноги в чёрную воду. В этой воде отражались только её усталое лицо и отблески догорающих костров. Она не чувствовала ни радости победы, ни облегчения. Только пустоту, глубокую и тёмную, как колодец, из которого вычерпали всю воду. Вельмир сидел рядом и держал её за руку. Он молчал, и в этом молчании было что-то, что говорило о том, что он чувствует то же самое.

Яромир ходил по деревне и перевязывал раны. Себе, другим, всем, кто нуждался. Его руки были в крови, но лицо оставалось спокойным, как у человека, который делает то, что делал всегда. Злата пела низко и протяжно, и в её песне была сила, была жизнь, была надежда. Эта песня наполняла сердце Миры спокойствием, которого не было в её собственной душе. Радомир сидел в тени у дерева и смотрел на спящих воинов. Живых, не мёртвых. И в его глазах было что-то, что говорило о том, что он думает о чём-то важном.

Верховная стояла у воды и смотрела на горизонт. В её взгляде было что-то, что говорило о том, что она видит то, чего не видят другие. Мать сидела у костра и смотрела на сына. Молча. И в этом молчании было что-то, от чего сердце Миры наполнялось состраданием. Но были и потери. Мира чувствовала их каждой клеткой своего тела, каждой косточкой, каждой частицей кожи. Она чувствовала нити, которые оборвались. Жизни, которые угасли. Души, которые ушли. И это было тяжелее любой битвы.

Она чувствовала старика из Горелого Лога. Того самого, который первым исцелился от хвори. Он умер от ран, полученных в бою. Он не успел, не смог, не выжил. Мира помнила его руки, розовые и тёплые, когда он впервые увидел их после исцеления. Помнила его слёзы радости и его слова благодарности. А теперь его руки были холодными и серыми. И в этом было что-то, что заставило её сердце сжаться.

Она чувствовала женщину из северного селения. Ту самую, которая умерла, защищая детей. Она закрыла их собой, когда пепельные воины ворвались в деревню. Она не успела, не смогла, не выжила. Мира помнила её холодные глаза, которые оттаяли, когда она впервые задышала вместе со всеми. Помнила её улыбку, которая появилась на серых губах. А теперь её глаза были закрыты навсегда. И в этом было что-то, что заставило её сердце сжаться ещё сильнее.

Она чувствовала молодого воина из Костного Брода. Того самого, который вызвался идти с ними в бой. Он был совсем юным, с пухом на щеках и с мечом, который был ему велик. Он сражался храбро, но силы были неравны. Он не успел, не смог, не выжил. Мира помнила, как он смотрел на неё перед боем. С надеждой и верой. А теперь его глаза были пустыми. И в этом было что-то, что заставило её сердце сжаться до предела.

Мира закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она потянулась к ним. Не магией, не силой, а собой, своим теплом, своей жизнью, своей любовью. Она чувствовала их всех. Каждую нить, которая ещё держалась. Каждую жизнь, которая угасала. Каждую боль, которая пропитала эту землю. Она опустилась на колени прямо в воду и коснулась земли ладонью. И в этом прикосновении было что-то, от чего её затопило чужое горе, тёмное и липкое, как смола.

Вельмир опустился рядом, и его лицо было каменным, но глаза живыми. В этом взгляде было что-то, от чего её сердце наполнилось состраданием. Он смотрел на неё молча, а потом заговорил, и в его голосе была тяжесть, которую он не прятал. «Что делать?» — спросил он, и голос его дрогнул. Мира смотрела на воду, на звёзды, на землю, на всё. И в этом взгляде было что-то, от чего её сердце наполнялось печалью. «Принять, — сказала она. — Не бороться. Не убегать. Принять. И отпустить».

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Потянулась к ним, к тем, кто ушёл. Не магией, не силой, а собой, своим теплом, своей жизнью, своей любовью. Она чувствовала их всех. Каждую нить, которая оборвалась. Каждую жизнь, которая угасла. Каждую душу, которая ушла. Она дышала с ними, медленно и ровно. Вдох вода. Выдох огонь. И в этом дыхании было что-то, от чего её сердце наполнялось спокойствием.

Вельмир опустился рядом, на колени, в воду. Он не боялся, не мог. И дышал с ней, медленно и ровно. Вдох вода. Выдох огонь. И в этом дыхании было что-то, от чего её сердце наполнялось спокойствием. Он чувствовал её нити, тонкие и золотые. Они шли от неё к нему, от него к ней. И в этих нитях была жизнь, была сила, была надежда.

Души начали отступать. Медленно и неохотно, но отступать. Как будто они поняли. Как будто они приняли. Как будто они отпустили. Земля дрогнула, и по поверхности пошли круги. Ровные, как дыхание, как пульс, как жизнь. И в этих кругах появились тени. Не страшные, не тёмные, просто образы. Люди, дома, деревья, птицы. Всё, что было. Всё, что живёт. Всё, что будет. «Получилось, — прошептала Мира, и голос её дрогнул. — Получилось, — сказал Вельмир, и в его голосе была теплота, которую он не прятал».

Мира встала и посмотрела на него, прямо и тепло. И в этом взгляде было что-то, от чего его глаза засветились нежностью. «Ты чувствуешь?» — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом. «Чувствую, — сказал Вельмир. — Легче. Свободнее. Живее». «Это они, — сказала Мира. — Они ушли. Не все. Но ушли. Потому что мы приняли. Потому что мы отпустили. Потому что мы вместе». Вельмир смотрел на неё молча и долго. И в его глазах было что-то, от чего её сердце наполнялось спокойствием. «Тогда идём, — сказал он. — Домой». «Идём», — сказала Мира.

Они пошли в дом, тёплый и сухой. И в этом доме было что-то, от чего её тело расслабилось, а мысли успокоились. Вельмир обнял её крепко и нежно. И она прижалась к нему, чувствуя его тепло, его силу, его жизнь. И в этом объятии было что-то, от чего её дыхание стало ровным и глубоким. «Ты знаешь, что я люблю тебя», — прошептал он в темноту. «Знаю, — прошептала Мира. — Я тоже». Он поцеловал её нежно и долго. И в этом поцелуе было что-то, от чего её сердце затопило тепло. «Спи, — сказал он. — Я посторожу».

Мира закрыла глаза. Оберег на груди был тёплым и ровным. Вельмир рядом. Всегда рядом. И в этом присутствии было что-то, от чего её губы тронула печальная улыбка. А над деревней занимался рассвет. Не пепельный, а новый. Сотканный из голубого и золотого света. Который ложился на воду и мостки. Как обещание, как надежда, как сама жизнь.

После битвы Мира ощущает уход трёх жизней: старика, женщины и молодого воина. Она отпускает их души, и земля отвечает тенями. Вельмир поддерживает её. Они принимают потерю как часть жизни. Мост держится, но трещины остаются.

Исцеление

«Мост не только соединяет берега — он залечивает трещины на них.»

Утро после битвы началось с тишины, но не мёртвой и не пустой. Это была тишина после долгой бури, когда мир замирает на минуту, чтобы выдохнуть и понять, что он жив. Мира проснулась первой, как всегда, и первое, что она почувствовала, было не тепло мха под спиной. В груди было тяжело, как будто кто-то положил туда мокрый камень. Что-то давило на неё, что-то, что она не могла назвать, но что уже жило в ней, росло и крепло.

Вельмир спал рядом, и его рука покоилась на её животе, тяжёлая и тёплая. В этом прикосновении было столько спокойствия, что Мира не сразу решилась пошевелиться. Она смотрела на его лицо, на резкие скулы, на шрам, который тянулся от виска к подбородку белой нитью памяти. На губы, которые во сне чуть улыбались, и в этом взгляде было что-то, от чего её грудь наполнялась нежностью, тёплой и щемящей.

Она осторожно убрала его руку и встала, стараясь не скрипнуть половицами. Вышла на мостки, и утренний туман окутал её со всех сторон. Густой, влажный, прохладный, но не враждебный, а ласковый, как объятие матери. Болото дышало вокруг неё, медленно и ровно, и в этом дыхании было что-то, от чего её плечи расслабились, а дыхание стало глубже.

Раненые лежали на мостках, на берегу, у дерева. Их было много, слишком много, и в этом зрелище было что-то, от чего её сердце наполнилось состраданием. Мира шла между ними медленно и осторожно. Она касалась каждого ладонью, нежно, и в этом прикосновении было что-то, от чего их боль становилась тише. Их дыхание становилось ровнее, их жизнь становилась сильнее. Она не говорила слов, потому что слова были лишними. Она просто была рядом.

Яромир был рядом и перевязывал раны себе и другим. Его руки были в крови, но лицо оставалось спокойным, как у человека, который делает то, что делал всегда. Злата пела низко и протяжно, и в её песне была сила, была жизнь, была надежда. Она обходила раненых с настоями из зверобоя и крапивы, и её движения были уверенными, как у ведуньи, которая знает цену каждой травинке. Радомир помогал молча. Он не говорил, не спрашивал, не сомневался. Он просто делал, и в этом делании было что-то, от чего её сердце наполнялось тихой радостью.

Верховная стояла у воды и смотрела на горизонт. В её взгляде было что-то, что говорило о том, что она видит то, чего не видят другие. Мать сидела у костра и смотрела на сына. Молча. И в этом молчании было что-то, от чего сердце Миры наполнялось состраданием.

Мира остановилась перед молодым воином. Он лежал на мостках, и его лицо было бледным, как первый снег. Его дыхание было слабым, как ветер перед рассветом. Его жизнь угасала, медленно и неохотно, как свеча на ветру. Она опустилась рядом, на колени, и взяла его за руку. Крепко и сильно. И в этом прикосновении было что-то, от чего его пальцы дрогнули. Его веки затрепетали, его сердце забилось быстрее.

«Дыши, — сказала Мира, и голос её был тёплым и живым. — Со мной. Вдох вода. Выдох огонь». Воин закрыл глаза и задышал. Медленно и ровно. Вдох вода. Выдох огонь. И в этом дыхании было что-то, от чего его лицо стало мягче. Его глаза засветились чем-то, что было похоже на надежду. Серая корка на его руках треснула, медленно и неохотно, как будто сомневалась, как будто отпускала. И кожа под ней была розовой, тёплой, живой. «Получилось, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Впервые. За долго».

Мира улыбнулась, и слёзы, горячие и тихие, потекли по её щекам. Она не вытирала их, не могла, не хотела. «Получилось, — сказала она. — Дыши. Дальше. Сам». Вельмир подошёл и встал рядом, и в этом стоянии было что-то, от чего Мира почувствовала себя не просто живой, а нужной. Он смотрел на неё молча, а потом заговорил, и в его голосе была теплота, которую он не прятал. «Ты можешь, — сказал он. — Я знаю. Ты всегда можешь». Мира посмотрела на него, и в её груди росло что-то, от чего её сердце наполнялось тихой радостью. «Мы можем, — сказала она. — Все. Вместе».

Они ходили от раненого к раненому, от жизни к жизни, от боли к боли. Мира учила Вельмира, как чувствовать нити, как тянуть их, как возвращать людей из тьмы. Сначала у него не получалось. Нити рвались, люди не выздоравливали. И в его глазах было что-то, от чего сердце Миры наполнялось состраданием. «Не получается», — сказал он, и голос его дрогнул. «Получится, — сказала Мира, и голос её был твёрдым. — Ты просто не веришь». «Во что?» — спросил Вельмир, и голос его был тихим, почти шёпотом. «В себя, — сказала Мира. — В то, что ты мост».

Она взяла его за руку, крепко и сильно. И в этом прикосновении было что-то, от чего сердце Вельмира наполнилось спокойствием. Она подвела его к старику, сгорбленному и седому, который лежал у дерева. Его лицо было серым, как пепел, и его дыхание было едва слышным. «Попробуй, — сказала Мира, и голос её был тихим, почти шёпотом. — С ним. Один». Вельмир посмотрел на неё, потом на старика. И в его глазах было что-то, от чего сердце Миры наполнилось тихой радостью.

Он опустился на колени перед стариком и взял его руку. И в этом прикосновении было что-то, от чего сердце Миры наполнилось спокойствием. «Дыши, — сказал Вельмир, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Со мной. Вдох вода. Выдох огонь. Вдох вода. Выдох огонь». Старик не двигался, но Вельмир не отступал. Он дышал медленно и ровно. И в этом дыхании было что-то, от чего сердце Миры наполнилось тихой радостью. Он чувствовал нити, тонкие и серые, едва живые. Они шли от него к старику. И в этих нитях была жизнь, была сила, была надежда.

Он потянул, не резко, а мягко. Как будто будил спящего. Как будто возвращал к жизни утонувшего. И старик вздрогнул, едва-едва, почти незаметно. Но Вельмир почувствовал это. И в его груди росло что-то, что было похоже на радость. Старик открыл глаза, медленно и тяжело. И в этих глазах было что-то, от чего сердце Вельмира наполнилось тихой радостью. «Получилось, — прошептал старик, и голос его дрогнул. — Впервые. За долго».

Вельмир смотрел на него молча. А потом улыбнулся, по-настоящему, открыто, как мальчишка. И в этой улыбке было что-то, от чего сердце Миры наполнилось тихой радостью. «Получилось, — сказал Вельмир, и голос его был твёрдым. — Дыши. Дальше. Сам». Мира смотрела на них, и в её груди росло что-то, что было похоже на гордость и любовь. Она подошла и встала рядом. И в этом стоянии было что-то, от чего сердце Вельмира наполнилось спокойствием. «Ты мост, — сказала Мира, и голос её был твёрдым. — Я знала». Вельмир смотрел на неё, и в его тёмных глазах были звёзды. «Я мост», — повторил он, и голос его был твёрдым.

К вечеру они исцелили всех, кто мог, всех, кто хотел, всех, кто ждал. Люди выходили из домов медленно и тяжело, но живые. И в этой жизни было что-то, от чего сердце Миры наполнялось тихой радостью. Они смотрели на неё, на Вельмира, на дерево, на мир. И в этих взглядах было что-то, от чего сердце Миры наполнялось теплом.

Вечером они сидели у костра. Мира, Вельмир, Яромир, Злата, Радомир, Верховная, Мать, старейшина. Мальчик спал на коленях Миры. Ярополк и старик сидели рядом. И в этом единстве было что-то, от чего её сердце наполнялось тихой радостью. Огонь трещал, звёзды горели, деревня спала, будущая. «Что дальше?» — спросил Яромир, и голос его был тихим, почти шёпотом. «Жизнь, — сказала Мира, и голос её был твёрдым. — Долгая. Трудная. Мы будем учить. Строить. Соединять. Везде. Не только здесь. Везде».

«Это долго», — сказала Злата, и в её голосе была усталость, которую она не прятала. «Да, — сказала Мира. — Но мы вместе. Значит справимся». Вельмир сжал её руку сильнее и теплее. И в этом жесте было что-то, от чего сердце Миры наполнялось тихой радостью. «Вместе, — сказал он, и голос его был твёрдым. — Вместе, — повторили все хором. И в этом слове было что-то, от чего сердце Миры наполнялось тихой радостью».

Она сидела у дерева, одна, и оберег на груди был тёплым и ровным. Она смотрела на дерево, на его листья, на его цветы, на его плоды, на его жизнь. И чувствовала, как оно дышит, как оно растёт, как оно живёт. С ней, со всеми, со всем. «Ты сделала это, — прошептал голос в её голове, тот самый, женский и древний. — Ещё один мост. Ещё одно чудо. Ещё одна жизнь. Ещё одно исцеление». Голос стих, вода вспыхнула, золото, тёплое, и погасло. И Мира вернулась к костру, и Вельмир стоял рядом, всегда рядом. И в этом присутствии было что-то, от чего её сердце наполнялось тихой радостью.

«Идём?» — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. «Идём», — сказала Мира, и голос её был твёрдым. Они пошли в дом, тёплый и сухой. И в этом доме было что-то, от чего её тело расслабилось, а мысли успокоились. Вельмир обнял её крепко и нежно. И она прижалась к нему, чувствуя его тепло, его силу, его жизнь. И в этом объятии было что-то, от чего её дыхание стало ровным и глубоким. «Ты знаешь, что я люблю тебя», — прошептал он в темноту. «Знаю, — прошептала Мира. — Я тоже». Он поцеловал её нежно и долго. И в этом поцелуе было что-то, от чего её сердце затопило тепло. «Спи, — сказал он. — Я посторожу».