Смотрины с покойником

Глава четвёртая. Угорел

В субботу Фёкла принесла кафтан. Он был чистый, выглаженный рубелем, и пах щёлоком и холодом. Подол, который лежал в колее под подводной лошадью, отстирался так, будто никакой колеи никогда не было.

— Как ты это? — спросил Ершов.

— Руками, — сказала Фёкла и забрала праздничный.

В воскресенье утром Ершов пошёл на монастырское подворье. Пошёл по делу: у монастыря были деревни в уезде, а там работники, и стряпчий, который записывает, куда плывёт монастырская рыба, наверняка знает и то, откуда в монастырских деревнях берутся лишние руки. Ершов шёл и придумывал вопросы. Вопросов набралось много, и все были хорошие.

Задать их оказалось некому.

Ворота подворья стояли настежь. Во дворе толпились люди: служки, какие-то бабы, мальчишки, двое стрельцов, которых, видно, кликнули с караула. Все смотрели в одну сторону, в дальний угол двора, где у самого тына стояла приземистая баня, чёрная от копоти. Дверь в баню была открыта, и возле неё на расстеленной рогоже лежал человек, накрытый тулупом. Из-под тулупа торчали босые ноги, жёлтые, с длинными пальцами.

Возле рогожи стоял плотный мужчина в овчинном полушубке нараспашку, с короткой чёрной бородой и тяжёлым лицом, и что-то говорил подьячему, который писал, пристроив бумагу на колено.

Ибрагим нашёлся тут же, у крыльца. Он был без шапки и выглядел так, будто его подняли с постели.

— Савватей, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Банщик утром нашёл. Угорел.

— Угорел, — повторил Ершов.

— Фрол Игнатьевич так говорит. — Ибрагим кивнул на человека в полушубке. — Губной.

Ершов подошёл ближе. Губной староста оглянулся на него, оглядел с головы до ног и узнал, хотя прежде они не виделись.

— Московский, — сказал он. — Сыщик по беглым.

— Тимофей Ершов.

— Фрол Игнатьев сын Мокеев. — Губной кивнул, как отрезал. — Тебе здесь чего?

— Шёл к нему, — Ершов показал на тулуп. — По делу.

— Опоздал. — Губной повернулся к подьячему. — Пиши: в субботу, мыться пошёл после обеда, один. Баню топили с утра, топил банщик. Угорел. Найден банщиком в воскресенье поутру. Знаков на нём нет.

Подьячий писал. Ершов присел у рогожи на корточки и, прежде чем кто-нибудь успел возразить, откинул край тулупа.

Савватей лежал на спине, в одной рубахе. Лицо у него было не синее, как Ершов ожидал, а скорее розоватое, будто он прилёг отдохнуть после пара. Жидкая бородка слиплась. Голова была цела. Ершов осторожно повернул её на рогоже: ни крови, ни шишки, ни ссадины.

— Сказано же, знаков нет, — сказал губной сверху.

Ершов взял правую руку покойного. Рука была холодная, тяжёлая. На среднем пальце, там, где перо натирает мозоль, чернело пятно чернил. А ногти на всех пальцах были обломаны, два — до мяса, и под ними темнела грязь, чёрная, как сажа.

Он положил руку обратно и поднялся.

— Можно глянуть баню?

— Чего там глядеть. Баня как баня.

— Так можно?

Губной пожал плечами. Это значило: смотри, всё равно ничего не увидишь.

Баня была старая, по-чёрному. Ершов пригнулся и вошёл в предбанник. Там было тесно, темно, пахло дымом, сырым деревом и прелыми вениками. Вдоль левой стены тянулась лавка, на ней лежали скомканные порты, однорядка, сапоги стояли под лавкой. Над лавкой были вбиты колышки для одежды, все пустые. Справа, в двух шагах от лавки, была низкая дверь в мыльню, из толстых плах, на кованых петлях. Открывалась она сюда, в предбанник.

Ершов отворил её и заглянул в мыльню. Каменка в углу, лавки, полок, кадка с водой. Под потолком, в стене, было волоковое оконце, и доска, которой его задвигают, стояла отодвинутой: оконце было открыто. Сквозь него тянуло холодным воздухом со двора. Внутри было темно от копоти и пахло старой баней, мокрой золой и чем-то кислым.

Ершов пригнулся, вошёл и заглянул в каменку. Камни были холодные. Под ними лежала зола, а поверх золы, прямо на камнях, две головешки, недогоревшие, чёрные, с белой корой на концах.

Берёзовые.

Он вышел обратно в предбанник и притворил за собой дверь. Тогда он и увидел.

С внутренней стороны, на плахах двери, низко, на высоте пояса сидящего человека, шли царапины. Много. Светлые, свежие, по тёмному, закопчённому дереву. Длинные и короткие, сверху вниз, в несколько рядов, будто скребли двумя руками.

Ершов прикрыл дверь и посмотрел на неё снаружи, со стороны предбанника. Снаружи плахи были такие же закопчённые. Но на середине нижней плахи, на уровне колена, было пятно с ладонь, светлее остального дерева: копоть там стёрлась. А в середине пятна — вмятина, неглубокая, круглая, с вдавленными волокнами, будто в дверь долго и крепко упиралось что-то тупое.

Он обернулся. Напротив двери стояла лавка, та самая, с портами. Её толстая дубовая ножка была ровно против двери. И на ножке, у самого пола, белела свежая щербина, будто в неё тоже что-то упёрлось, только снизу.

Ершов встал между дверью и лавкой и прикинул на глаз. Если взять кол в руку длиной и упереть одним концом в дверь, а другим — в ножку лавки у пола, он ляжет наискось и как раз до пятна на двери и достанет.

Он сел на лавку, прямо на чужие порты, и посидел.

— Ну, — сказал губной, заглядывая в предбанник. — Нагляделся?

— Фрол Игнатьевич, глянь. — Ершов показал на царапины.

Губной глянул. Посмотрел на них так, как смотрят на лужу, которую видели много раз.

— Скрёб, — согласился он. — Угорелые, бывает, мечутся. Голова дурная, где дверь — то помнят, то нет. Нашёл, да не открыл. Угар силу отнимает. Ты, видать, не угорал никогда.

— А это? — Ершов показал на вмятину.

— Это? — Губной наклонился, посмотрел, выпрямился. — Мало ли что в бане. Ушат прислоняли. Кадку двигали. Тут, московский, баня, а не государевы палаты. Её сто лет топят.

— А здесь? — Ершов показал на ножку лавки.

Губной даже не стал наклоняться.

— Тоже сто лет.

Ершов спорить не стал. Губной был прав в том, что каждое по отдельности ничего не значило. Скрёб, потому что ослаб. Вмятина от ушата. Щербина от сапога. Головни недогорели. Он это понимал. Но всё вместе не складывалось ни в ушат, ни в сапог.

— Головни там в каменке, — сказал он. — Берёзовые.

— Ну и что?

— Ничего. Спрошу банщика.

Губной вошёл в предбанник целиком, отчего в нём сразу стало тесно, сел рядом с Ершовым на лавку и, понизив голос, заговорил не сердито, а почти по-дружески.

— Слушай, Тимофей Андреевич. Угорел — отпоют, похоронят по-христиански, монастырь нового стряпчего пришлёт. А ежели убили — банщика первым к пытке, он нашёл. Потом служек. — Он посмотрел Ершову в глаза. — Найдут кого-нибудь. Только не всегда того.

Ершов помолчал.

— А если того?

— А того ты как найдёшь? По царапинам? — Губной встал, отчего лавка под Ершовым подпрыгнула. — Ты по беглым, Тимофей Андреевич. Вот и ищи беглых. А покойниками у нас губная изба занимается.

— А если его беглый убил?

Губной остановился в дверях. Обернулся.

— Это кто тебе сказал?

— Никто. Я спрашиваю.

Губной посмотрел на него с новым выражением: так смотрят на собаку, которая до сих пор только лаяла, а тут вдруг взяла след. Потом ничего не ответил и вышел.

Ершов вышел следом, но не к рогоже, а за угол бани. Волоковое оконце было с задней стены, у самого тына, куда со двора не видно. Под ним в грязи стоял берёзовый чурбак, на какие колют дрова. Стоял ровно, будто его сюда принесли, а не скатили. Вокруг земля была истоптана. А на нижнем краю оконца, снаружи, висел клок пакли, серый, свалявшийся, зацепившийся за занозу.

Ершов снял его двумя пальцами и положил в тетрадь, между листами.

Банщик был мужик лет пятидесяти, лысый, мокрый, хотя баню сегодня не топили, и всё время вытирал руки о порты. Он рассказал всё сразу, торопясь, как рассказывают люди, которых ещё никто не обвинил, но которые уже понимают, что могут.

Топил он с утра, как всегда по субботам. К обеду протопил, угли выгреб, всё как положено. Оконце оставил открытым, чтоб угар вышел.

— Савватей Михайлович всегда сам оконце задвигал, когда выходило. Он у меня не первый год. Он знал.

— Головни в каменке ты оставил?

Банщик моргнул.

— Не оставлял, батюшка. Выгреб.

— Там две берёзовые лежат.

— Берёзовые? — Банщик растерялся так искренне, что Ершов почти поверил. — Я осиной топлю, батюшка. Подворью осину возят. Берёзу на поварню берут, на хлебы.

— А ты всё выгреб?

Банщик помолчал. Вытер руки.

— Всё, — сказал он, и Ершов увидел, что тот и сам уже не уверен, что именно он выгреб в ту субботу, а что ему теперь лучше бы помнить.

— Савватей пришёл когда?

— После обеда. Один. Он всегда один, без людей. С узелком.

— С каким узелком?

— Со своим. Он всегда с ним. Бельё, должно, сменное. Да не только бельё. — Банщик понизил голос. — Он книжку свою никогда не оставлял. Всё при себе. И в баню брал, в узелке.

— Какой был узелок?

— Да тряпица какая-то. Не разглядывал.

— Утром, когда нашёл, узелок где был?

Банщик задумался.

— Не было, — сказал он медленно. — Порты были. Однорядка. Сапоги. А узелка не было.

— А вечером ты в баню не заглядывал? Перед тем как уйти?

— Так я подошёл, батюшка. Как смеркаться стало. А дверь наружная на щеколде. — Банщик развёл руками. — Савватей Михайлович, как уходит, всегда на щеколду за собой. Порядок у него такой. Я и подумал: вышел, значит, давно. Я ведь не видал, но он часто, бывает, через задние ворота, к поварне. Я и пошёл домой.

— А утром?

— Утром отпираю щеколду, захожу, а дверь в мыльню прикрыта. Открыл, а он там, у самой двери. Сидит. Прислонился. — Банщик перекрестился.

— Ворота подворья на ночь кто запирает?

— Сторож, Мирон. А ключ на ночь отцу келарю относит. Кто поздно, тот к келарю стучит, келарь Мирона будит. Меня вчера Мирон и выпускал, как стемнело.

— Кроме тебя, кто выходил?

— Не видал, батюшка. Я ж домой торопился.

Ершов достал тетрадь и чернильницу, сел на ступеньку крыльца и записал. Царапины на двери изнутри, низко. Вмятина снаружи, на нижней плахе. Щербина на ножке лавки, у пола; кол наискось. Ногти обломаны. На голове знаков нет. Оконце открыто. Под оконцем снаружи чурбак, пакля. В каменке две головни берёзовые, а банщик топит осиной. Узелок внёс, утром узелка нет. Вечером наружная дверь на щеколде. Ворота запирает сторож Мирон, ключ у келаря.

Потом подумал и добавил: «Чернила на пальце».

Ибрагим сел рядом на ступеньку и заглянул в тетрадь.

— Ты что, Тимофей Андреевич, — сказал он тихо, — убийство ищешь?

— Я беглых ищу.

— Это хорошо. — Ибрагим кивнул. — Беглых искать — дело государево. А убийство тут искать — дело Фрола Игнатьевича. А он сказал: угорел.

— Ты сам что думаешь?

Ибрагим посмотрел на баню, на рогожу, на жёлтые ноги из-под тулупа.

— Я думаю, Тимофей Андреевич, — сказал он, — что в эту баню теперь месяц никто не пойдёт.

Ершов закрыл тетрадь. Под рубахой, на лопатке, зачесалось: ночью у Акулины клопы опять не спали.

— А мне бы помыться, — сказал он.

Глава пятая. Книжица

Савватея отпевали в понедельник, в подворской церкви, деревянной, тесной, с низкими окнами. Народу набралось больше, чем церковь могла вместить, и задние стояли на паперти, в дверях, и дальше, во дворе, под мелким дождём. Пели монастырские певчие, нестройно и громко. Пахло ладаном, мокрыми шубами и воском.

Ершов стоял у стены, справа, откуда было видно и гроб, и лица.

Лица были разные. Келарь подворья, отец Нифонт, служил вместе со священником: сухой старик с острым носом, с крупными руками, которые плохо держали кадило. Губной Фрол Игнатьевич стоял впереди, с краю, и крестился широко и редко, будто ставил печать. Дьяк приказной избы, тот, с птичьим лицом, держался у самого гроба и смотрел не на покойника, а по сторонам. Банщик стоял у двери и плакал. Ибрагим стоял на паперти: в церковь он заходить не стал, сказав, что Василий бы зашёл, а Ибрагиму там тесно.

Лаврентий пришёл, когда уже пели. Он протиснулся через толпу, встал недалеко от Ершова и перекрестился, и Ершов увидел, что глаза у него мокрые. Не слезливые, как у банщика, а мокрые просто, как у человека, который и не собирался плакать, а вот пришлось.

После отпевания гроб понесли на кладбище, за подворье, и Лаврентий пошёл рядом с Ершовым.

— Хороший был человек, — сказал он тихо. — Аккуратный. Таких тут мало. Тут все кое-как, Тимофей Андреевич, а он — каждую денежку, каждую рыбину. Скучный был, — Лаврентий улыбнулся, — а без скучных и мир не стоит.

— Давно его знали?

— Да все десять лет. Он тогда уже тут был. — Лаврентий помолчал. — Угар, Тимофей Андреевич. Каждую зиму кого-нибудь. Баню топить — тоже наука.

— Говорят, он по-татарски хорошо знал.

— Хорошо? — Лаврентий коротко засмеялся, не к месту, и тут же перекрестился. — Прости, Господи. Знал он, как знал. Громко знал. — Он покачал головой. — Ну, Царствие Небесное.

Шли молча. Дождь мелкий, холодный, сыпал на гроб и на шапки. Впереди служки поскальзывались на мокрой глине.

— А ты, Тимофей Андреевич, всё у Акулины? — спросил Лаврентий, когда гроб уже опустили и стали бросать землю.

— У Акулины.

— Клопы?

— Клопы.

— Вот. — Лаврентий вздохнул так, будто это лично его клопы его огорчали. — Я ведь не о горнице только. Я о другом. Человеку на одном месте жить надо по-человечески. Дом, хозяйка. А то и баню истопить некому. — Он понизил голос. — Тут у купца Шапкина дочь. Девица видная, хозяйственная. Шапкин человек с достатком. Он тебя в четверг к себе позвать хочет. Посмотреть просто. Посидеть.

Ершов посмотрел на него. Потом на могилу, в которую сыпали глину.

— Лаврентий Ильич. Человека хороним.

— Так я ж не сегодня зову, — удивился Лаврентий. — Я в четверг зову. Сегодня хороним, в четверг живём. Так всегда и было. — Он положил руку Ершову на плечо. — Подумай.

Келарь Нифонт принял Ершова у себя, в келарской, в маленькой жаркой палате с одним окном, заставленной сундуками. На столе лежали счёты, стояла чернильница, большая, медная, и лежала толстая книга в деревянном переплёте, обтянутом кожей, с медными застёжками.

— Садись, сыщик, — сказал келарь. Голос у него был неожиданно мягкий для такого носа. — Про Савватея?

— Про него, отче. Беглых я ищу. А он знал, кто в монастырских деревнях работает. Я к нему и шёл в воскресенье.

— Знал, — согласился келарь. — Всё знал. Кто, где, за сколько. — Он помолчал. — Кто ж теперь узнает.

— А это что? — Ершов кивнул на книгу.

— Это расходная. Монастырская. — Келарь положил на неё ладонь, будто её могли отнять. — Сюда всё пишется, куда монастырские деньги ушли. За год. Потом отсылаем в монастырь, там проверят, перечтут, спросят. Старцы у нас строгие. За каждую денежку спросят.

— Это Савватей писал?

— Он. Его рука. — Келарь раскрыл книгу на середине, повернул к Ершову. Почерк был мелкий, ровный, плотный, без помарок. — Но не сюда он писал сначала. Сперва у него своя книжица была. Маленькая, в коже. Он с ней не расставался. Пошёл куда, дал кому, купил что — тут же в книжицу. А в субботу вечером садился вот тут, у меня, и из книжицы сюда, в расходную, перебеливал. За всю неделю.

— В субботу вечером, — повторил Ершов.

— В субботу. После бани. — Келарь замолчал. Палец его постучал по краю книги. — В эту субботу не пришёл.

— И ты, отче, не хватился?

— Хватился. — Келарь нахмурился, будто вопрос был ему неприятен, но справедлив. — Как к вечерне ударили, а его нет, послал Петрушку, служку. Петрушка сбегал, вернулся: баня, говорит, на щеколде. Ушёл, значит. Я и подумал: в город ушёл, к приказным. Он, бывало, по субботам ходил. А утром банщик кричит.

— Как к вечерне ударили, — повторил Ершов. — Щеколда уже была?

— Петрушка так сказал.

Ершов кивнул и запомнил. Потом нагнулся над расходной книгой.

— Можно глянуть последнее?

Келарь, поколебавшись, перелистнул. Последняя запись была на прошлой неделе. Ершов пробежал глазами: столько-то за овёс, столько-то за починку саней, столько-то подьячему за переписку, «в почесть» столько-то, «в почесть» ещё. Он перелистнул назад, на несколько недель. Глаз зацепился за строчку: «Куплено у казанского торгового человека у Ивана Шапкина сукна немецкого доброго тёмного двенадцать аршин, по рублю аршин, для раздачи в почесть, по слову Лаврентья Ильича».

Он перечёл строчку дважды.

— Это что ж, монастырь сукно в почесть раздаёт?

— А что ж ему раздавать? — пожал плечами келарь. — Сукно, рыба, мёд. Деньгами не всякий возьмёт, а сукно всякий. Лаврентий Ильич знает, кому что. Он у нас для таких дел.

— Каких — таких?

Келарь посмотрел на него внимательно, будто только сейчас разглядел.

— Для добрых, сыщик. Чтоб монастырские дела в избе не залёживались.

— Кому ж ушло сукно?

— А это в книжице. — Келарь закрыл расходную книгу и защёлкнул застёжки. — Здесь только, что куплено. А кому отдано, что, когда — это Савватей знал. Он бы в субботу и вписал.

Ершов вспомнил избу, свёрток у себя в руках и Савватея у челобитного стола, который посмотрел на этот свёрток и записал что-то на колене, одну строку. Какую, он не знал. Но догадывался. Догадку стоило проверить.

— Отче, — сказал он, — а книжицу при нём нашли?

Келарь помолчал.

— Не нашли, — сказал он. — Я одежду его сам перебирал. Однорядку, порты. Сам. Не нашли.

— А дома у него?

— Савватей мирской, у него горница на подворье, вон, через двор. Искали. Нет.

— А старые? Он ведь, поди, не одну исписал за столько лет. Перебелил — и старую в печь?

Келарь ответил не сразу.

— Не в печь, — сказал он. — Он их хранил. Где — не сказывал.

— Зачем хранил, если всё в расходной?

— В расходной, сыщик, коротко. «В почесть», и всё. А через год старцы спросят: кому, за что, через кого? А ну как кто скажет, что не брал? Или что брал меньше? — Келарь развёл крупными руками. — Савватей отвечать любил. Чтоб было чем. — Он помолчал и вдруг, будто пожалев, что начал, договорил: — Он и в этот раз хотел. К Рождеству, говорил, сам перед старцами стану. Со своими книжицами.

— Когда говорил?

— В пятницу. Вечером.

— А ты, отче, кому про это сказывал?

Келарь посмотрел на него, и на миг Ершову показалось, что тот сейчас ответит.

— Кому мне сказывать, — сказал Нифонт. — Я келарь, не сваха.

— А что ж в них было такого, отче, что их бы искать?

Келарь Нифонт встал, подошёл к окну и посмотрел во двор, где под дождём бегали служки.

— Счёт, — сказал он, не оборачиваясь. — Монастырский счёт.

Больше он об этом не сказал. Помолчал, потом обернулся, и голос у него снова стал мягкий.

— Книжица монастырская, сыщик. Ежели найдёшь — неси сюда. Не в избу. Сюда. Монастырь в долгу не останется. — Он помедлил и добавил почти отечески: — Монастырь добрых людей помнит.

Ершов посмотрел на его крупные руки, на медную чернильницу, на застёжки расходной книги.

— Благодарствую, отче, — сказал он. — Мне уже дали.

Келарь не понял. Ершов не стал объяснять.

У Акулины он открыл сундук, вынул свёрток и развернул его на лавке. Сукно лежало тёмное, плотное, доброе. Он долго на него смотрел.