Покорная игрушка для мужчин

Глава 3

Грузовик пах бараньим жиром и соляркой. Мара сидела в кузове, на мешках с мукой, и горы входили в неё медленно, как входит в тело долгий вдох — не сразу, не целиком, а слоями. Сначала — цвет. Красный. Охра. Глина, нагретая за день до того состояния, когда камень кажется живым, когда хочется прижаться к нему щекой и почувствовать пульс. Потом — воздух. Разреженный, сухой, пахнущий полынью и пылью. Потом — тишина. Не отсутствие звука, а присутствие чего-то огромного, безмолвного, старше любого имени.

Колба лежала у неё на коленях. Существо внутри светилось ровно, спокойно, но стоило грузовику свернуть не туда, уйти на юг вместо запада — свет тускнел, пульс замедлялся, и Мара чувствовала это не глазами, а кожей, тем местом под грудиной, которое не имеет названия. Стоило водителю взять нужный поворот — свет возвращался. Гуще. Теплее. Как кровь, приливающая к ране.

Компас в кармане грел бедро. Не обжигал. Грел. Как греет ладонь чашка чая в холодном доме. Как греет чужое плечо, к которому прижимаешься во сне. Мара достала его, открыла крышку. Фотография. Женщина с ребёнком. Вырезанное лицо. Она закрыла крышку. Убрала. Не сейчас. Не здесь.

Водитель высадил её у деревни, вросшей в склон горы, как врастает в кожу заноза — глубоко, намертво. Красные стены. Плоские крыши. Дым из очагов, пахнущий можжевельником. И тишина. Та самая. Горная. Густая.

Мара шла по узкой улице. Колба в руке. Куртка на плечах. Пыль на ресницах. Она искала ночлег. Не искала ничего другого. Но тело, тело помнило Танжер. Песок. Чужие руки. Чужое дыхание на шее. И это воспоминание жило в ней, в мышцах, в том, как она сжимала бёдра, сидя на мешках с мукой, в том, как кожа тосковала по чужой коже, по тяжести, по шершавости, по тому простому животному факту, что кто-то здесь, кто-то настоящий, кто-то дышит рядом и не требует ни имени, ни карты, ни объяснений.

Она нашла его у колодца. Не его. Её.

Женщина лет тридцати. Или сорока. В горах возраст не читается в морщинах, а в руках, в том, как человек держит верёвку, как ставит кувшин. Смуглая. Широкая в плечах. Волосы убраны под платок, но на виске выбивается прядь, чёрная, тяжёлая. Она тянула ведро из колодца, и её предплечья были в буграх мышц, в мелких шрамах, в глине. Она увидела Мару. Не удивилась. Кивнула. Как кивают той, кто пришла пешком и устала, и которой некуда идти, кроме как вперёд.

— Ты одна? — спросила женщина. По-арабски, с берберским акцентом, гортанным, твёрдым.

— Одна.

— Идёшь?

— Не знаю куда.

Женщина улыбнулась. Не ртом. Глазами. Уголками. Так, как улыбаются те, кто знает: не знать куда — тоже дорога. Она поставила кувшин. Вытерла руки о подол. Протянула ладонь. Широкую. Тёплую. С мозолями.

— Заходи. Ночь будет холодной.

Дом был внутри горы. Не в пещере — в глине. Стены толстые, тёплые, пахнущие землёй и дымом. На полу — ковры, вытертые, мягкие. В углу — очаг. В очаге — угли, ещё живые, ещё дышащие жаром. Женщина поставила чайник. Разлила чай в маленькие стаканы. Подала Маре. Пальцы коснулись пальцев. Задержались. На секунду. Две. Не случайно.

Мара пила чай. Горячий, мятный, сладкий до боли в зубах. Женщина сидела напротив. Смотрела. Не расспрашивала. Не спрашивала имени. Не спрашивала, откуда и зачем. Смотрела так, как смотрят на огонь, на воду, на то, что не нужно называть, чтобы оно было.

— У тебя что-то светится, — сказала женщина. Не вопрос. Утверждение. Кивок на колбу, которую Мара поставила на ковёр рядом. Существо пульсировало голубым, и свет ложился на стены, на ковёр, на их лица, делая всё подводным, медленным, нереальным.

— Память, — сказала Мара. Не объяснила. Не стала.

Женщина кивнула. Приняла. Не потребовала больше.

Она встала. Подошла. Села рядом с Марой. Не напротив. Рядом. Так близко, что их плечи почти касались. Почти. Между ними — полоска воздуха, тёплого, пахнущего мятой и глиной. Мара чувствовала её тепло. Не прикосновение. Тепло. Как чувствуешь солнце сквозь закрытые веки.

Женщина протянула руку. Коснулась щеки Мары. Тыльной стороной пальцев. Медленно. Как касаются чего-то хрупкого, чего-то, что может рассыпаться. Мара закрыла глаза. И вдохнула. И в этом вдохе был запах глины, и дыма, и чужой кожи, и мяты, и чего-то ещё, глубже, древнее, чего не назовёшь, но узнаёшь телом, как узнаёшь воду, когда падаешь в неё после долгой жажды.

— Ты устала, — сказала женщина. Не вопрос.

— Да.

— Тогда не думай.

Она проснулась от звука. Не от крика. От тишины. От той особенной тишины, которая бывает перед тем, как тишину разрывают.

Женщина уже стояла. У окна. Смотрела. Её тело было напряжено, как натянутая верёвка. Мара подошла. Встала рядом. Посмотрела.

Внизу, по дороге, шли трое. Серые пальто. Утренний туман. На запястьях — татуировки, видимые даже отсюда: перечёркнутый компас. Стиратели.

Женщина повернулась. Посмотрела на Мару. Не сказала: беги. Не сказала: уходи. Просто взяла её за руку. Сжала. Крепко. До боли. И отпустила.

— Задняя дверь. Тропа вверх. Не останавливайся.

Мара кивнула. Подобрала колбу. Компас. Куртку. Повернулась. И остановилась. Посмотрела на женщину. На её руки. На её лицо. На то место на виске, где выбивалась прядь.

— Как тебя зовут? — спросила Мара.

Женщина улыбнулась. Уголками глаз. Не ртом.

— Иди, — сказала она. — И не нужно.

Безымянная.

Мара вышла. В холод. В глину. В горы.

Тропа была узкая. Красная глина под босыми ногами — ботинки остались в доме. Колба в руке. Компас в кармане. Сзади — шаги. Не торопливые. Уверенные. Шаги тех, кто знает: ты не уйдёшь.. Стиратели не бегут. Стиратели идут. Медленно. Неотвратимо. Как идёт вода в трюм.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.